Магия взрыва

Школа выглядела обычно. Серое бетонное здание в три этажа — типовой проект, каких в Токио тысячи. Обшарпанные ступеньки с выщербленными краями, пластиковые окна, часть из которых треснута, а на некоторых — наклеены полоски синей изоленты крест-накрест. Ржавые перила, облупившаяся краска на дверях, клочок объявления «Внимание! Родительское собрание» — наполовину оторванный, болтающийся на ветру. Но от этой школы веяло чем-то липким, тоскливым. Как от мокрой тряпки, забытой в тёмном углу подвала. Бакуго стоял у входа, засунув руки в карманы чёрной формы, которую ему выдали в техникуме. Черный пиджак, похожий на гакуран, сидел, как влитой. Кацуки предпочитал не застегивать все это множество пуговиц и поэтому сверкал обтягивающей черной футболкой. Сзади на поясе болтался странный мешочек с талисманами, который Гето настоял взять «на всякий случай». Кожаный, вытертый, с тихо позвякивающими амулетами внутри. Кацуки чувствовал себя ряженым. — Ну и вонь, — пробормотал он, морща нос. Проклятая энергия витала в воздухе. Кислая, горькая, липкая — как запах горелого пластика, смешанного с дешёвым освежителем. Она оседала на языке, вызывая тошноту. Кацуки втянул носом воздух — внутри запершило. — О, Бомбочка, уже научился чувствовать проклятия? — раздался насмешливый голос сзади. Сатору Годжо вырядился для первого задания Бакуго. Белая рубашка, идеально выглаженная, тёмные очки на глазах — не обычные, круглые, которые он носил постоянно, а новые, какого-то бренда. И вечная ухмылка, которая, казалось, приклеена к его лицу суперклеем. Волосы топорщились во все стороны, но почему-то выглядели стильно. У Бакуго так никогда не получалось. Дорого, но мимо кассы. — А я-то думал, тебе понадобится хотя бы полгода, чтобы отличить проклятье от своих взрывов, — продолжил Годжо, подходя ближе. От него ярко пахло клубникой. — А ты, смотрю, талант. — Завались, пугало, — фыркнул Кацуки, дёргая плечом. Годжо звонко рассмеялся и хлопнул его по плечу. Ладонь легла тяжело, по-дружески, но Бакуго всё равно дёрнулся, будто его ударили током. — Ладно, серьёзно, — Сатору вдруг стал чуть собраннее. Глаза за очками сузились. — В этой школе появилось проклятие. Уровень — третий. Пока не опасное для взрослых, но для школьников — да. За три недели двое учеников попали в больницу с нервными срывами, один порезал руку «случайно», ещё у пятерых бессонница. Учителя списывают на стресс перед экзаменами. — Что за проклятие? — спросил Бакуго, уже переключившись в боевой режим. — Беспокойный дух: «Я должен быть лучше». Рождается из страха не соответствовать ожиданиям, из вечной гонки за идеалом. Знаешь, такая… токсичная школьная херня. — Годжо поморщился, и на секунду его маска дурачка сползла, обнажая усталость. — Родители давят, учителя требуют, одноклассники соревнуются. Дети превращаются в белок в колесе. А колесо — в проклятие. Бакуго дёрнул уголком губ. — Звучит как половина моего класса в Юуэй. — Ладно, пошли, — хмыкнул Сатору. — Я за тобой присматриваю, но бой — твой. Я только страховка. Он сделал паузу, поправил очки и добавил с улыбкой, от которой захотелось задушить его подушкой: — И чтобы поиздеваться малость.

***

Внутри было хуже. Намного хуже. Коридоры пустовали — занятия отменили, школу эвакуировали под предлогом «аварии на трубопроводе». Запах проклятой энергии здесь стал плотнее, почти осязаемым. Он обволакивал лип к коже, заползал в нос, в рот, в уши. Свет горел тускло — потолочные лампы дневного света едва тлели, кое-где они мигали с мерзким, выбешивающим ритмом: вжик-вжик-вжик. Половина ламп вообще погасла, оставляя длинные тени. На стенах — плакаты с мотивирующими надписями: «Успех — это 1% таланта и 99% труда», «Сегодня ты должен быть лучше, чем вчера», «Твой главный соперник — ты сам», «Не подведи тех, кто в тебя верит». Красочные, яркие, с улыбающимися детьми и бодрыми лозунгами. Но Бакуго смотрел на них, и его передёргивало. Потому что под слоем краски и оптимизма он чувствовал — давит. Каждая надпись давила на плечи, на затылок, на грудную клетку. «Должен. Обязан. Не смей ошибаться». — Мерзость, — процедил он сквозь зубы. — Ага, — согласился Годжо. Он шёл следом, ступая бесшумно, как кошка. — Ты чувствуешь, где оно? Бакуго остановился посреди коридора. Закрыл глаза. Внутри текла проклятая энергия — горячая, злая, живая. Она пульсировала в такт сердцу, разгонялась по венам, искрилась в кончиках пальцев. Но вокруг было нечто другое. Масляные пятна. Они растекались по стенам, по полу, по потолку. Где-то ярче — почти белые от концентрации. Где-то тусклее — едва заметные разводы. — Там, — кивнул он на лестницу, ведущую на второй этаж. — И там… — он повернул голову к спортзалу, откуда тянуло особенно сильно. — И там. Оно… оно везде? — Оно может быстро перемещаться. — Годжо сунул руки в карманы и прислонился плечом к стене. — Этот дух не привязан к одной комнате — он связан с эмоциями, которые пронизывают всю школу. Он как… плесень. Заразил весь дом, но сам бегает от стены к стене. Где больше страха — там и он. — Отлично, — рыкнул Бакуго, и эхо его голоса прокатилось по пустому коридору. — Значит, будем гоняться за ним по всей школе, как идиоты. — Гоняться будешь ты, Бомбочка. — Годжо улыбнулся своей коронной улыбкой, в которой было ровно ноль поддержки и сто процентов ехидства. — Я буду комментировать. Они поднялись на второй этаж. Коридор тянулся вдаль, классные комнаты по бокам — все с закрытыми дверями. «2-А», «2-Б», «Химия», «Физика». Стёкла в дверях заклеены бумагой — не разглядеть, что внутри. Где-то в конце коридора скрипнула половица. — Оно рядом, — прошептал Бакуго, выставляя руки вперёд. Ладони уже зудели. Проклятая энергия собиралась в центре ладоней, нагревая кожу. Знакомое ощущение — как перед большим взрывом. Бакуго уже не терпелось окрасить мир оранжевым. В конце коридора что-то шевельнулось. Фигура. Человеческая, но неправильная. Высокая — метра два с половиной. Тонкая — руки как ветки, локти острые, пальцы длинные. Ноги — две спицы, согнутые в коленях под неестественным углом. Вместо лица — гладкая серая маска, на которой горел иероглиф. Красный, пульсирующий, как открытая рана. «Недостаточно». — О, явился, — сказал Годжо, отступая к стене и складывая руки на груди. — Валяй, Бомба. Покажи, чему научился. Бакуго оскалился и подорвал проклятие самым мощным взрывом. Вспышка ослепила, грохот заложил уши. Едкий, горький дым заволок коридор. Осколки штукатурки посыпались с потолка. Но фигура уже не стояла на месте. Она сместилась в сторону, скользнув вдоль стены, как паук. Пальцы-ветки царапнули по потолку, оставляя чёрные следы, от которых пахло горелой проводкой. — Быстрый, — процедил Бакуго, стискивая зубы. От проклятия третьего уровня он такого не ожидал. Думал, они все — медленные, тупые, слабые. Бакуго Кацуки ошибался. — Ты медленный, — прокомментировал Годжо из безопасного угла. Голос скучающий. — Твои взрывы предсказуемы. Оно видит, как ты напрягаешь плечи перед атакой. — Я не спрашивал твое мнение! Проклятие издало звук. Скрежет. Как если бы сотня ручек одновременно царапала сотню досок. В висках кольнуло острой болью — такой, что перед глазами поплыли белые точки. А затем слова хлынули потоком. Прямо в голову, туда, где прячутся все страхи, которые никому не показываешь. «Ты недостаточно хорош. Ты никогда не станешь лучшим. Всегда будет кто-то сильнее. Быстрее. Умнее. Ты — ошибка. Ты — не герой. Ты — никому не нужен. Тодороки лучше. Киришима лучше. Даже Мидория…» Кацуки рванул к проклятью, создавая взрывы, но проклятие скользило по поверхностям коридора, уворачиваясь. «Ничтожество. Тебе никогда не стать таким же, как Всемогущий. Мидория намного лучше тебя.» Проклятие смеялось беззвучно, вибрируя всем телом. Царапало стены, оставляя черные борозды. Бакуго тяжело дышал. Слова попали в цель. Не потому, что он верил в них, а потому, что когда-то давно сам думал так. «Я должен быть лучше». «Я обязан быть лучше». «Если я не лучший — я никто». «Если ты никогда не сможешь стать, как они… Зачем вообще живешь?» Проклятие двинулось. Пальцы-ветки метнулись к лицу Бакуго, целясь в глаза. Кацуки увернулся — резко, по-звериному, с рывками и перекатами. Взрывами он отбивал чужие конечности. Бах! — палец отлетел в сторону, рассыпаясь чёрными хлопьями. Бах! — ещё один. Но они отрастали чуть погодя. И проклятие тянуло маску в стороны — туда-сюда, туда-сюда, создавая иллюзию улыбки. Слова не прекращались. Они сыпались градом — чужие голоса, чужие лица, чужие ожидания. Почему ты не можешь быть спокойнее, как другие дети? Он псих, держитесь от него подальше. Ты слишком много на себя берёшь. Ты — угроза, а не герой. Красные глаза горели от гнева. Злоба поднялась изнутри горячей волной, затуманила разум, заставила зубы скрежетать, а пальцы — сжиматься в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Кацуки оскалился. Настолько страшно, что проклятие дрогнуло и отступило на шаг. — Ты… — сказал он тихо. Очень тихо. Так тихо, что Годжо на другом конце коридора едва расслышал. — Ты думаешь, что эти слова — новость для меня? Взрывы зашипели в ладонях, сверкая маленькими фейерверками. Искры летели в разные стороны, освещая коридор оранжевым. — Я слышал это всю свою жизнь. С детства. — Он шагнул вперёд. Проклятие отступило ещё на шаг. — Я — агрессивный, невыносимый, шумный. Опасный. Даже рожа у меня, говорят, злодейская. Ещё шаг. — И что? Думаешь, мне не всё равно? Проклятая энергия, которую он до этого выпускал в виде прямых взрывов, на самом деле не взрывалась. Она накапливалась. Собиралась за спиной проклятия, растягивалась тонкой сетью, оплетала пространство, чтобы не дать твари бежать. Кацуки сложил пальцы в печать. Он не придумал ничего лучше, чем использовать жест теневых клонов из «Наруто» — Годжо потом засмеёт, но сейчас было не до гордости. Пальцы сплелись в знакомую фигуру. Взгляд жёсткий. — Я — Кацуки Бакуго. Я буду номером один. Я буду лучшим. И не потому, что я «должен быть лучше». А потому что я сам этого хочу. Сзади проклятия ударили взрывы. Не один — десятки. Мелких, точных, рассчитанных. Они врезались в спину проклятия, вбивая его в пол, разрывая маску, сдирая чёрную плоть слоями. Проклятие завизжало высоко, как чайка. Оно закаталось по полу, пытаясь потушить огонь, но огонь не гас. — «Взрыв»! Проклятие разлетелось на мелкие чёрные ошмётки. Они повисли в воздухе на секунду — сотни крошечных частиц, остатки несбывшихся надежд. Обернулся к Сатору — не в ожидании похвалы, нет. Бакуго хотел похвастать. — Видал, как я его на куски разнёс? — спросил он, и в голосе сквозило удовлетворение. Годжо подошел, неспешно, остановился, оглядел коридор — стены в копоти, потолок с дырами, пол в выбоинах. — Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо. Пауза. — Только ты половину стены разнёс. И потолок. И пол, кстати, тоже. Бакуго проследил за его взглядом и мученически закатил глаза: — И в этом мире я должен за этим следить?

***

Они прошли этаж. На всякий случай. Годжо сказал, что нужно проверить, не осталось ли мелких проклятий — иногда от основного духа откалываются куски, маленькие, слабые, но опасные для неподготовленных людей. Бакуго не спорил — в этом мире он пока не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы игнорировать советы. Годжо шёл впереди, светя фонариком — хотя Шесть Глаз видели в полной темноте, но для атмосферы, как он сказал. Фонарик выхватывал из мрака пыльные углы, жуткие плакаты. — Какое же нудное задание, — вздыхал Сатору каждые две минуты. — Почему проклятия не могут появляться в более удобных местах? Например, в кафе. Или в кинотеатре. Я бы смотрел фильм и одновременно убивал проклятие. Эффективно и продуктивно. — Ты просто хочешь, чтобы тебе платили за то, что ты бездельничаешь, — буркнул Бакуго, подсчитывая стоимость ремонта, если его все-таки заставят платить за это. — И это тоже, — беззаботно согласился Годжо. И тут они услышали голоса. Сначала Бакуго подумал, что показалось. Но нет — голоса приближались. Живые, громкие, с хрустом чипсов и подростковым смехом. — Да ладно, тут никого нет, трус… — Но учителя сказали, что школа закрыта… — Учителя — дураки, я хочу забрать свой телефон. Эта тупая училка отнесла его куда-то сюда. Если его украдут, мать меня убьёт. Двое. Подростки. Пятнадцать-шестнадцать лет. Идут по коридору, с той стороны, откуда они только что пришли. Судя по голосам — парни, уверенные в своей безнаказанности и полном отсутствии опасности. Годжо и Бакуго переглянулись. — Твою мать, — выдохнул Кацуки. — Мою мать оставь в покое, — машинально парировал Сатору, но в голосе уже не было шутливости. Он звучал напряжённо и собранно. — Нельзя, чтобы они нас видели. Маги — скрытая организация, помнишь? А ты сейчас выглядишь как подросток, который только что устроил теракт. Бакуго посмотрел на себя. Униформа в пыли, подпалинах, волосы торчат во все стороны и пахнут горелым. А еще те самые разрушения… — А ты — как его сообщник, — огрызнулся он. Голоса становились громче. Годжо огляделся, голубые глаза сверкнули. За очками загорелся огонёк, тот самый: «Я придумал что-то гениальное» или «Я придумал что-то, что заставит Бакуго страдать». Или и то, и другое одновременно. Кацуки взмолился, чтобы это был не третий вариант. Длинные пальцы сжали запястье. Бакуго не успел дёрнуться — его уже тащили вбок, к двери, на которой висела табличка «Подсобное помещение №3». — Сюда. Они юркнули внутрь. Небольшая комнатка без окон, пахнущая хлоркой и сыростью. У стены — шкафчик. Узкий, металлический, ржавый. Для хранения швабр и вёдер. — Только не этот гребаный шкафчик! — прошипел Бакуго. — Лезь, давай! — Годжо уже распахнул дверцу. — Я не… — Лезь, Бакуго! Голос Сатору не терпел возражений. Бакуго стиснул зубы и шагнул внутрь. Годжо впихнулся следом. Дверца захлопнулась с тихим щелчком. Маленький, душный, металлический ад на двоих. Они стояли лицом друг к другу — потому что Годжо, впихиваясь, развернул Бакуго, и теперь их разделяли какие-то жалкие сантиметры. Три, может, пять. Плечи упирались в холодный металл с двух сторон — шкафчик был узким. Руки были зажаты на талии Сатору — не поднять, не вытянуть, не убрать. Перед лицом — белая рубашка, расстёгнутый воротник, острые ключицы. Кацуки постарался не смотреть. Уставился в стенку шкафчика за плечом Годжо. Но хуже всего было внизу. Колено Годжо, чёрт бы побрал его длинные ноги, упёрлось прямо между ног Бакуго. Не сильно, не больно, но так, что Кацуки не мог пошевелиться, не мог отодвинуться, не мог даже дышать полной грудью, потому что каждое движение заставляло это колено… давить. Тереться. — Ты…— прохрипел Бакуго, и голос сел на полуслове, превратившись в сиплый выдох. — Тише, — выдохнул Годжо ему прямо в ухо. Горячее дыхание обожгло кожу. По спине Кацуки пробежал электрический разряд — от шеи до копчика, заставляя мышцы сократиться, а волосы на затылке встать дыбом. — Они рядом. Действительно — за дверцей послышались шаги. Ближе. Ещё ближе. — А я говорю — надо было не ходить. Вдруг, правда авария? — Какая авария? Трубы текут? Ну, не взорвутся же они. Голоса приближались. Остановились прямо у двери подсобки. Бакуго перестал дышать. В шкафчике душно, темно и жарко. Невыносимо жарко. Жар двух тел, вжатых друг в друга, в маленьком замкнутом пространстве, без воздуха, без движения, без выхода. Жар плавил воздух и мысли. Бакуго чувствовал каждую точку соприкосновения. Колено Годжо в паху — мягкое, но настойчивое давление. Бёдра Годжо — прижатые к его бёдрам, сквозь ткань штанов. И руки… чёрт, руки Бакуго сжимались на талии Годжо. Пальцы вцепились в ткань, сминая её, комкая, не в силах разжаться. Кацуки попытался хоть как-то спасти положение. И не придумал ничего лучше, чем попытаться убрать руки от талии. Грубые ладони прошуршали о ткань белой рубашки. Поднялись по чужим бокам, нащупывая рёбра. Твёрдые, но не острые, покрытые тонким слоем мышц. Сатору не был щуплым задохликом — Бакуго чувствовал это сейчас особенно остро. Но природная худоба оставалась, под пальцами проступали кости. Пальцы провели за спину, наткнулись на напряжённые мышцы — придурок тоже был на взводе. Обвели позвонки. Один, второй, третий. Кацуки пытался убрать руки за спину. Но не получилось. Слишком мало места. Локти упёрлись в стенки шкафчика. Кисти застряли между телами. Годжо дёрнулся, вжимаясь в Кацуки сильнее. Колено съехало мучительно, так, что Бакуго закусил губу. В паху пульсировало — то ли от давления, то ли от чего-то ещё, о чём Кацуки отказывался думать. Над макушкой Сатору тяжело выдохнул: — Бомбочка, я понимаю. Я — прекрасен, меня хочется потрогать… — голос дрожал. — Но убери руки оттуда. — И куда я должен их убрать? — зашипел Кацуки возмущенно. Этот гребаный маг говорил так, словно это Кацуки его сюда затащил! Бакуго поднял лицо, уже открыв рот для гневного шепота, но уткнулся носом в чужие ключицы. Яркий аромат клубники и теплая тонкая кожа. Бакуго от шока выдохнул, и по чужой коже прошел табун мурашек. — Блять, Бакуго, не двигайся! — Это ты хватит шевелиться! — Кацуки заелозил, пытаясь убрать давление с паха. Дёрнул бёдрами, и только сделал хуже. Потому что его движения заставили Годжо навалиться ещё сильнее, скрючившись, вжимаясь всем телом. — И колено своё ублюдское убери! — Я не могу его убрать, тут нет места! — Блять, Годжо! Бакуго стиснул зубы так, что челюсть заболела. Он ненавидел этот момент. Ненавидел Годжо. Ненавидел этот шкафчик. Ненавидел подростков снаружи, что приперлись в закрытую школу. Ненавидел себя за то, что его тело реагировало на это безумие так, как не должно было. В отместку за весь этот кошмар Кацуки вдавил пальцы в чужую поясницу. Сильно и жестко, чтобы остались синяки. Годжо дёрнулся, ударившись головой о металлическую стенку. Или потолок. Или что там было над ними. Шкафчик качнулся. Подростки вошли в подсобку — один из них искал телефон. Кто-то из подростков прислонился к стенке шкафчика и металл прогнулся под весом. Оба парня внутри сдвинулись, качнулись в сторону и перераспределили вес. Колено вжалось сильнее. Кацуки едва не застонал. Вновь закусил губу, но в этот раз до крови. Глаза защипало от напряжения — слёзы, что ли? — Я не специально, — прошептал Годжо. Смущённо. Впервые за всё время знакомства Бакуго слышал смущение. — Просто… не двигайся, — выдавил Бакуго сквозь зубы. — И… Молчи. Но Годжо, видимо, был неспособен молчать. Особенно в неловких ситуациях. — Знаешь, — начал Сатору, и Бакуго понял — сейчас начнётся ад второго уровня. Голос Годжо вибрировал от напряжения. — Обычно предлагают ужин перед тем, как… — Если ты закончишь эту фразу, — прошипел Кацуки, чувствуя, как пальцы сами собой царапают чужую спину, — я взорву нас обоих к чертям собачьим. — Ой, да ладно, — голос дрожал, а дыхание с каждой секундой становилось чаще. Как и у Бакуго. — Ты сам меня обнимаешь. Инициатива, между прочим, твоя. — Да потому что мне больше некуда деть руки! Годжо замолчал. На три секунды. Бакуго слышал, как за дверцей подростки обсуждают, где можно купить дешёвые сигареты. Слышал своё сердце, как оно стучит громко и быстро. Слышал неровное дыхание Годжо. Горячее, опаляющее макушку. А потом Сатору резко склонился. Шепот достиг уха — такой близкий, что Бакуго почувствовал, как чужие губы почти касаются его кожи. — У тебя лицо красное. Голос изменился. Стал ниже, тише. Интимнее. От этого Бакуго захотелось провалиться сквозь землю, фундамент школы, сквозь всё, что было под ним! — И ты дрожишь. — Мне жарко, идиот, — выдавил Кацуки, сглатывая. — Ты впёр меня в этот гребаный шкафчик и теперь дышишь мне в ухо. — А тебе не нравится? — ЧТО?! Бакуго открыл рот, чтобы расчехлить весь свой матерный запас, но Годжо вдруг пошевелился. Совсем чуть-чуть. Сдвинул колено, чтобы перенести вес с одной ноги на другую. Колено описало дугу. От движения Бакуго пронзило такой волной приятных ощущений! Кацуки вцепился в Годжо так, что ногти, наверное, прорвали тонкую ткань рубашки. Проклятая энергия взметнулась, вырываясь шипением с ладоней. — Оу, — тихо сказал Сатору. — Прости. Я не… — Зат… Заткнись, — прохрипел Бакуго. Так… жалобно. Потому что понял. Понял, что происходит с его телом. Почему стало так жарко, почему дыхание сбивается, почему сердце колотится. Блядь. Блядь. Блядь! У него встал на гребаного Годжо Сатору. Кацуки уткнулся носом в шею Годжо. Чтобы спрятать лицо, не видеть эти голубые глаза, которые наверняка сейчас смотрят на него с насмешкой или с жалостью. Клубничный запах въелся в рецепторы, а на языке вдруг стало невероятно сладко. У Кацуки потек мозг. Предательское тело неосознанно потерлось о Годжо. Сатору был в панике! Не той холодной, рациональной панике, когда мозг продолжает работать и просчитывает варианты. Нет. Это была животная, первобытная, когда сознание отключается! Когда кровь приливает к лицу, а мысли рассыпаются, как битое стекло. Колено уперлось в пах Бакуго случайно. Честно. Сатору поклялся бы всем, чем можно — Шестью Глазами, своей Бесконечностью, любимой коллекцией очков! Это была чистая случайность. Шкафчик узкий, ноги длинные, деваться некуда. Но от того, что случайно, легче не становилось. Особенно когда Бакуго начал елозить. Сатору почувствовал, как его собственное дыхание сбилось. Губы сами приблизились к чужой коже, горячей, влажной от пота. И когда Сатору понял, что сделал, было уже поздно — дыхание коснулось шеи Бакуго, и тот вздрогнул. Весь. С головы до пят. Руки Бакуго обвивали его талию. Грубые ладони, горячие даже через ткань рубашки. Пальцы сжимались, разжимались, снова сжимались — нервно, хаотично. Они исследовали спину, нащупывали позвонки, обводили мышцы. А тело Сатору выгибалось навстречу прикосновениям. Не специально. Бакуго вдавил пальцы в поясницу. Ногти царапнули кожу через тонкую ткань рубашки. Сатору дёрнулся — не от боли, от неожиданности. Ударился головой о металлическую стенку. Звякнуло. В висках кольнуло. Господи, когда он в последний раз чувствовал себя таким никчемным? Он — Сатору Годжо. И всегда был тем, кто контролирует ситуацию. Кто всегда на шаг впереди. А сейчас он стоял в вонючем шкафчике и чуть ли не стонал в чужую шею от острых ощущений. Нос Бакуго уткнулся в шею, дыхание опалило кожу, Сатору задержал дыхание. Мурашки бегали по всему телу, а ноги предательски дрожали. А потом Бакуго потерся. Неосознанно. И у Сатору внутри всё перевернулось. Он был в панике. В полной, абсолютной, всепоглощающей панике. Шесть Глаз фиксировали сотни параметров: пульс Бакуго (учащён), температуру его тела (выше нормы), напряжение мышц (максимальное), течение проклятой энергии (нервное). Но Сатору не мог думать и анализировать. Он стоял и варился в жарком котле из чувств и эмоций. — Они уходят? — прошептал Бакуго, чтобы отвлечься. Чтобы думать о чём угодно, кроме того, что его член упирается в бедро Сатору Годжо. Годжо прислушался. Шаги действительно удалялись. Подростки болтали о чём-то — уже тише, дальше. — Почти, — ответил Годжо сипло и непривычно низко. — Ты… — Бакуго поднял голову и встретился с чужим взглядом. Голубые глаза горели в полумраке: зрачки расширены, на щеках яркий румянец, даже заметный в темноте. Губы искусанные, припухшие. — Ты специально тянешь? — Я? — голос Годжо дрогнул. — Нет. Просто… они медленно идут. Не хочу, чтобы они нас увидели. — Вылезай. Годжо резко распахнул дверцу. Так, что она ударилась о стену подсобки с грохотом, от которого заложило уши. И вывалился наружу — неуклюже, некрасиво, совсем не так, как подобает сильнейшему магу, увлекая Бакуго за собой. Оба упали на холодный кафель, собирая пыль с пола. Кацуки оказался сверху. Их лица разделяли сантиметры. Бакуго смотрел в широкие, удивленные глаза. — Никогда, — прохрипел Бакуго, чувствуя, как его дыхание обжигает чужие губы. — Никогда больше не запирай меня в шкафчике. — Договорились, — выдохнул Годжо сипло. — Но… может, ты слезешь? А то поза… неловкая. — Как же ты меня раздражаешь, урод, — прорычал Бакуго, вставая. Оттряхивал одежду, словно обжимался с кем-то заразным. Сатору приподнялся и обиженно надул губы. Такой шанс выпал — и такому недалекому! Сатору поднялся сам и поморщился от жжения в спине — Кацуки исцарапал, еще ожогов наставил, испортив брендовую рубашку. Поматросил и бросил! — Чур, отчет на тебе! — Глаза Сатору засверкали сладкой местью. Вот только голос все еще дрожал, хоть он и пытался вернуть привычную насмешливую интонацию. Бакуго злобно уставился на него и презрительно фыркнул. Он такой отчет забабахает — Годжо будет умолять на коленях, когда Яга придет по его душу. Бакуго предвкушающе оскалился, соглашаясь писать отчет.