Cheap wine

      Перед тем, как закричать, Осаму открыл глаза. Его уши были забиты ватой, гудящей от так и не родившегося крика. Стена напротив мерцала полосками, как старый телевизор. Уже стоя в ванной, он вдруг понял, как сильно ему хотелось пить, так что он стал глотать воду горстями прямо из-под душа. С каждым разом просыпаться становилось всё сложнее.       

***

      Он лелеял взглядом рыжую макушку, торчащую над походным рюкзаком. Рюкзак казался таким большим, что маленькое тело должно было сломаться под его весом, но оно не просто не ломалось – оно протягивало их сквозь толпу, как игла.       — Скажи… Когда мне ждать тебя в следующий раз?       — Ты же знаешь: я ненавижу, когда ты так спрашиваешь!       — Что поделать? Я влюбился.       Они вышли на пятачок брусчатки. Их пальцы расплелись, и тому, что выше ростом, пришлось сделать шаг назад, чтобы не налететь на своего спутника. Он собирался что-то сказать, но опомнился лишь у входа в вагон.       — А-а, ну за что ты так со мной?       — Не рви душу. Ты знал, что у меня нет времени.       — У тебя никогда нет времени. А что с твоим обещанием подумать?       — Мой ответ не изменился! Да что с тобой такое?!       — Я смертельно болен.       Голубые глаза округлились от ужаса.       — И ты решил сказать об этом именно сейчас.       — Болен любовью, — сказал он с придыханием.       — Слабоумием ты болен, ясно?       Видя наворачивающиеся слёзы, он развёл руками – и не прогадал. Как только к нему упали в объятия, над платформой пролетел последний гудок, но пара не двинулась с места. В его глазах заплясали зловещие блики, и тем ближе он был к страшному пожару, чем страстнее его обвивали тонкие, но сильные руки.       — Пора, твой поезд сейчас отойдёт.       — Ладно.       — Прости меня.       — А я по-другому могу разве?       — Ты можешь всё.       Солёные ручейки снова расчертили красные от чувств и холода щёки.       — Ты прав. Я даже успею в последний момент втиснуться в вагон с этой дурой у меня на спине, — сказав это, человечек отстранился – с дрожью пригретого зверёныша – и, развернувшись, с одного шага запрыгнул в поезд. Через мгновение дверь за ним закрылась.       Перед тем, как поезд тронулся, они успели встретиться взглядами в окне и прочитать по губам друг друга:

“Пока, Осаму.”

“Пока, Ацуко.”

      Дазай расчистил снег краем шарфа и уселся на мерзлую траву. Отсюда ему открывался вид на светящуюся мириадами огней новогоднюю Иокогаму и шоу фейерверков в ночном небе над ней; в тонкой полоске залива играли их отражения.       — Хорошо ты тут устроился, на холмике. Если б ещё не было так холодно, — Дазай подышал на ладони, — но тут я сам виноват, стоило одеться потеплее.       По уже сложившейся традиции он захотел прислониться спиной к камню, только быстро передумал. Вместо этого он подался вперёд и попытался подтянуть ноги к себе, но кое-что ему помешало.       — А-а! Совсем забыл. Я принёс тебе подарок. Ну, не тебе, на самом деле, уж прости. Но раз я всё равно здесь…       Из-за пазухи он достал две бутылки из тёмного стекла. Вскрыв их штопором из старого швейцарского ножа, он воткнул одну в маленький сугроб на могиле, за надгробием которой сидел, а другую оставил себе.       — Вот так! С Новым годом, Одасаку! かんぱい!!       Вино было на редкость убогим даже за свою цену. Таким не стыдно было угощать только в тех случаях, когда или всё совсем плохо, или ваш собеседник (или собеседница) просто девственно не искушён в выборе спиртных напитков. Дазай довольно быстро пришёл к выводу, что не жалеет, что у него не сложилось со вторым вариантом.       — Веришь ли, а я мог бы провести эту новогоднюю ночь в компании одной замечательной особы. Но передумал! И нет, она не отказалась прыгать со мной под поезд, я даже не предлагал. А ещё у меня совсем не осталось денег. Может, ещё на одну такую бутылку хватит, но тогда возвращаться буду пешком. Танеда теперь только в январе пришлёт. Не займёшь?       Чтобы не замёрзнуть в ожидании ответа, Дазай сделал ещё один большой глоток. Он безотрывно смотрел в небо, устроив голову на коленях, и красочные снопы искр, отражаясь в его глазах, становились всё более расплывчатыми.       — Одасаку, что мне делать?       Дазай, естественно, знал ответ и не врал себе в том, как сильно хотел претворить его жизнь, да только издержки… На Новый год хотелось чего-то полегче.       В голове мёртвой рыбой всплыли его собственные мысли из этого утра. “Это лучше, чем смерть,” — сказал он тогда про себя, томно прикрыв горящие глаза. Такой целостный, несгибаемый, в его руках человечек был уязвимым и податливым, его можно было растереть пальцами в пыль, распустить по ниточкам, разбить вдребезги или, при должном старании, вылепить или выплавить из него что-то совершенно новое! Всё ограничивалось только фантазией, остроумием и уголовным кодексом.       Да – он действительно захотел сломать Ацуко и не сделал этого только потому, что вовремя вспомнил, кто она. Точнее, кем она не являлась. И что она не была его заменой. По крайней мере, не до конца и не во всём. Может быть, их отношения даже обросли своими смыслами… Дазай обожал, как она не в шутку толкала его в плечо или давала подзатыльник каждый раз, когда он предлагал ей совершить двойное самоубийство. Это был тот редкий случай, когда так ненавидимая им физическая боль вызывала желание не умереть, а выжить любой ценой.       Но было ли это лучше, чем смерть?       — Что мне делать? — снова спросил он с надрывом.       Дазай не врал себе в том, чего, кого и как сильно он хотел. Тогда чего он боялся?       С ветки прямо ему за шиворот свалилась горсть снега – как будто мертвец под землёй, потеряв всякое терпение, со всей силы пнул корень дерева.       — Кхм! Я понял, понял, — сказал Дазай, доставая из кармана телефон-раскладушку. На экране возникла карта с несколькими мигающими точками. Та из них, что была подписана как “犬”, находилась в неприлично предсказуемом месте. — Да, я полностью с тобой согласен… Но в таком случае я бы здесь сейчас не сидел!       С вымученной усмешкой он спрятал телефон обратно и поднялся на ноги.       — Спасибо, что составил компанию. Ещё увидимся! Только ты заранее предупреждай, если захочешь сам заглянуть, ладно?       Уже стоя спиной к могиле, он вдруг понурил голову.       — И не нужно давать мне в долг. Прости, смалодушничал.       Маленькие угловатые циферки в углу экрана показывали половину первого – последний поезд в пригород уходил через тридцать пять минут, а Дазай только что вышел из магазина. Станция была недалеко, но если он хотел успеть, то ему снова придётся бежать, хотя было уже невыносимо жарко. Зато из этого придумалось развлечение! Такая вот игра: нужно вовремя перейти на другую сторону улицы, чтобы не увязнуть в массе празднующих людей, идущих в центр. Ещё в качестве забавы Дазай считал, сколько раз он при этом переходил дорогу на зелёный свет. Из двузначного количества переходов правильно пересечено было только два, и те были подземными.       На станции было уже не так весело: его горло и лёгкие готовы были взорваться, а сознание начало помутняться. Дазай помнил, как трясущимися руками пересчитывал деньги у автомата с проездными билетами, но как он, пьяный, проскочил на скользкий перрон с подозрительной выпуклостью в пальто на груди – уже нет; в реальность он вернулся только с гудком поезда. Где-то в это же время он поднял глаза на мерцающее в снегопаде табло и понял, что этот гудок был уже третьим. Дазай рассмеялся про себя: сможет ли он повторить успех своей подруги?       Когда до дверей оставался один метр, сознание всё же покинуло его.       …Или ему просто хотелось так думать. На самом деле, он пребывал во вневременном полузабытьи: осознавал себя и, к сожалению, всё чувствовал – и звон в ушах, и жар, и боль теперь уже во всём теле, – но ничего не мог с этим сделать. Он лежал на холодном полу, и сквозняк пробирался ему под одежду. В лицо бил испепеляюще яркий свет, от которого не получалось спрятаться, даже зажмурившись. Щёки были мокрые, но не было похоже, что он плакал. Если Дазай всё же решался открыть глаза, то мог только смотреть, как над ним кружились какие-то искры. Могло ли быть, что это снежинки, пролетающие через столб света от фонаря? Получается, это они таяли у него на щеках, а сам он валялся на железнодорожной станции, как мусор – в ожидании, когда же его подбросят до ближайшего ведра. Но вот об этом думать уже не хотелось.       Не прекращавшаяся боль заставляла время течь ещё медленнее, поэтому Дазай собрался с духом и, с трудом согнув руку, потянулся за телефоном. Проморгавшись как следует, он, наконец, смог различить цифры на экране: “1:07”. Искры и звон в ушах тут же растворились, вместо них начали вырисовываться окружающие предметы и мерное постукивание колёс поезда, которое, что подозрительно, не становилось тише.       

— …Happy New Year

Happy New Year

May we all have our hopes, our will to try

If we don't we might as well lay down and die

You and I…

      Автомобили давно замолкли и теперь обрастали снежными шапками. Мимо туда-сюда пробегали румяные дети, иногда останавливаясь, чтобы поймать языком снежинку или посмотреть на салют. За ними старались поспеть старики. Взрослые навеселе ходили друг к другу в гости с угощениями… Это была совершенно другая вселенная, и даже если он никак не мог почувствовать себя её частью, его здесь что-то грело. Может, однажды он всё бросит и переедет жить в пригород, кто знает? Стоило бы подумать об этом сейчас, на трезвую голову будет поздно.       Однако его время вышло ещё раньше – он уже дошёл до конца улицы.       Здесь совсем не было людей, и свет в окнах ближайших домов не горел. Только два фонаря загадочно перемигивались между собой через дорогу. Дазай вытащил бутылку с вином и постучал в дверь.       Как и ожидалось, ответа не последовало, звука шагов тоже не было слышно – даже через тонкие стены. В окне Дазай краем глаза уловил покачивание занавески, которая ещё секунду назад висела неподвижно.       — Я здесь сейчас замёрзну-у-у! — жалобно завыл он, прильнув к двери, — Не такой смерти я хоте-е-ел!       За мгновение до того, как дверь ушла из-под его плеча, Дазай успел выпрямиться и сделать шаг назад, но всё равно получил удар в челюсть. И улетел бы он прямо в самый дальний и глубокий сугроб, если бы его не схватили за шарф.       — Ну и дрянь, — Чуя смерил взглядом бутылку, которая неизвестно в какой момент оказалась у него в свободной руке, затем синеющего Дазая — Да, только ты мог такое выбрать.       — Если ты успокоил свою паранойю, будь добр, отпусти меня, — просипел тот в ответ, пытаясь оттянуть затягивающуюся на горле ткань. Дазай, конечно, мог бы воспользоваться швейцарским ножом, но шарф ему было жалко больше, чем себя.       — Как скажешь!       Дазай был готов к тому, что Чуя разожмёт руку и он продолжит своё движение к земле спиной вперёд, но тот резко сделал шаг назад и зашвырнул его внутрь.       Пока Чуя ставил кастрюлю на плиту, Дазай сидел на диване с пакетом замороженных овощей у лица и комками ваты в ноздрях. Обезболивающих, увы, для него пожалели, так что оставалось ждать, пока сварится глинтвейн, и глазеть по сторонам, хотя с тех пор, как он был тут в последний раз, ничего не изменилось (кроме пепельницы на журнальном столике – она была набита больше обычного), как будто кроме Чуи этот дом не арендовал никто и никогда. Вероятнее всего, так и было, поэтому его взгляд остановился на само́м бывшем напарнике.       Он был в мятой и явно не свежей рубашке и таких же брюках, как если бы только что пришёл с разборок и ещё не успел переодеться, но перед входом в дом не оказалось свежих следов и обувь была сухой – значит, он уже некоторое время не выходил на улицу. Возможно, в этой одежде он провёл уже сутки (а то и не одни), но не получалось сказать наверняка из-за ваты в носу. Вдруг Чуя обернулся и вперился в него злым взглядом. В тусклой кухонной подсветке его потемневшие глазницы и впалые щёки смотрелись ещё угрожающе. Как Дазай сразу этого не заметил! Теперь всё сложилось.       — Ты так и будешь молчать или уже скажешь, что тебе от меня нужно? Не похоже, что тебя ранили или что за тобой был хвост.       — Чуя, что у тебя с шеей?       Злость в голубых глазах оттенилась испугом. Чуя, похоже, сам того не замечая, прикоснулся к чёрному ремешку на шее, точно проверяя, на месте ли он, потом цыкнул и отдёрнул руку.       — Всё у меня нормально с шеей! Не заговаривай мне зубы.       — Она красная и истёртая, как будто тебя таскали за твой ошейник из стороны в сторону! — Дазай с трудом сдерживал улыбку, — Или, не знаю, прокручивали его на тебе, при этом затянув потуже. Чем ты тут без меня занимался, а?       Он был уверен, что на него сейчас набросятся с кулаками, но послышалось нехорошее бульканье, и Чуе пришлось проявить чудеса самообладания и вернуться к глинтвейну.       — Понимаю. Конечно, меня это не касается, — сказал Дазай самым будничным тоном, — ты уже взрослый мальчик и волен — судя по звуку, Чуя с силой шаркнул ложкой по дну кастрюли, — развлекаться, как хочешь.       Дазай с трудом верил своим глазам. Это было невероятно! Рыжик не просто не избавился от ошейника, стоило только его хозяину пропасть из виду – он мучился, крутил его и оттягивал, но не снимал – может, даже перед сном, как и всё остальное – и, конечно, думал, думал о нём, своём хозяине! Да он сам бы не смог придумать лучше!       И вишенка на торте: если забыть о том, что его встретили предупредительным ударом в челюсть и “отпустили” носом в шкаф в прихожей, то, в общем-то, его ещё ни разу не побили, а значит – о, боги! – по нему действительно скучали.       — Благодарю, — вырвалось у него, когда Чуя поставил две парящие кружки на журнальный столик.       — Подавись.       Дазай отложил пакет с овощами и поднёс свою кружку к лицу. Аромат спирта и пряностей смог-таки пробиться через вату и ударил прямо мозг, пьяня не хуже самого напитка. Чуя сидел на максимальном расстоянии от него – на самом краю Г-образного дивана – и угрюмо смотрел куда-то перед собой, иногда по чуть-чуть потягивая глинтвейн с характерным хлюпаньем. Дазай притворился, что подавился. Чуя притворился, что не улыбнулся.       Наконец, он прервал молчание.       — Мори сказал, что тебя больше нет. Не стал ничего объяснять и потом неделю вёл себя странно. Многие даже решили, что ты умер, — он сделал большой глоток и, похоже, обжёгся, — но я в это не поверил. Прошло уже несколько месяцев, а на твоё место в исполкоме никого не взяли. — Затем он поставил кружку и откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Я знал, что ты вернёшься. Только где ты вообще был? Мори знает?       Перед тем, как ответить, Дазай на всякий случай сделал последний затяжной глоток и тоже вернул кружку на стол. А жаль! Там было ещё пить и пить.       — Я не вернусь.       Чуя чуть не вскочил с дивана.       — В смысле?       Так и захотелось ответить в рифму, но ещё сильнее хотелось сохранить кинематографичность момента, так что Дазай выдержал свою классическую трагичную мину.       — Говоря просто, я сбежал из Портовой Мафии, — он был уверен, что слышал скрип зубов. — Предал вас, если угодно.       — Значит, я могу убить тебя как предателя, — в состоянии такого напряжения Чуя был похож на пуму перед прыжком.       — Ты сам сказал, что моё место всё ещё свободно. Что, если Мори надеется на моё возвращение? Если ты меня убьёшь, он будет, мягко говоря, не в восторге.       — Тогда я изобью тебя до полусмерти, отволоку к нему и буду настаивать на том, чтобы тебя казнили! Не думай, что легко отделаешься.       Внутри Дазая всё натянулось от предвкушения. Чуя был сам не свой и мог снова удивить его. Или по-настоящему избить. Последнее его совсем не прельщало, но так хотелось рискнуть!       — Можешь начинать прямо сейчас.       Столик вместе с кружками с грохотом улетел в другую часть комнаты, а он сам уже через мгновение оказался прибит к стене. Дазай сдавленно вскрикнул — из его лёгких вышибло весь воздух.       — Да что за цирк с этим вином?! Зачем ты припёрся?!       Хотя Дазай был выше почти на голову, сейчас он чувствовал себя так, будто это на него смотрели сверху вниз, и, мать его, это было остро.       — Может быть, я…       — Что ещё за «может быть»!       — Может быть, я зашёл попрощаться?       — Что ты несёшь…       Повисла тишина. Дазай не без удовольствия разглядывал своё отражение в вытаращенных на него глазах и не скрывал этого. На мгновение ему показалось, что хватка Чуи начала ослабевать — и тут же его как следует приложили затылком об стену.       — Тебе же что-то нужно от меня. Или это очередная уловка, — Чуя снова дёрнул его на себя и обратно, — или ты просто окончательно свихнулся! — и снова, — Жить надоело, да?! — и ещё раз. Это надо было прекращать.       — А тебе не надоело? — Дазай отдышался и попытался сдуть пряди волос, лезшие в глаза, — Ты каждый раз выходишь из себя и распускаешь руки как впервые. Мне всегда есть чем тебя удивить, а вот ты подкачиваешь, хотя в этот раз, признаю, начал хорошо. Я сейчас даже расскажу, что будет дальше: ты остынешь и отпустишь меня, цыкнешь, развернёшься ко мне спиной и скривишь лицо, потому что так и не смог понять, что и как ты чувствуешь и что хочешь делать дальше. Свет, камера, мотор!       Чуя, слушавший всё это с видом не то настороженным, не то растерянным, ещё несколько секунд удерживал Дазая за грудки, затем начал медленно опускать руки, не отводя взгляда. Вдруг он нахмурился, его глаза забегали. Дазай был готов поклясться: подбородок Чуи чуть дёрнулся в сторону, как если бы он и в самом деле собрался повернуться.       — Твою мать…       Дазай прыснул со смеху и облизнул окровавленные губы – вата вылетела во время встряски.       — Кажется, я что-то поломал. Ради богов, извини!       То, что это было сказано зря, он понял уже на полу. Чуя оттащил его за шиворот в центр комнаты и насел сверху, едва ли не до треска сжав его рёбра коленями. Одной рукой он вцепился Дазаю в горло, другую сжал в кулак.       Дазай мог только хвататься за его пальцы в попытке разжать их и беспомощно ловить ртом воздух. Перед глазами проносились красные пятна сбитых костяшек. Да, он это заслужил… И тем удивительнее было осознать, что град ударов быстро стал сходить на нет, а хватка на шее ослабла достаточно, чтобы он мог сделать вдох и зайтись адским кашлем.       — По-моему, ты сказал, что изобьёшь меня только до полусмерти, — прохрипел он, откашлявшись, за что тут же получил новый удар в челюсть.       — ЗАТКНИСЬ И ЗАЩИЩАЙСЯ!       Сквозь пелену из слёз и крови получалось разглядеть только руку, занесённую над его головой, пламенные и ледяные всполохи и… тонкую чёрную полоску. Дазай воспользовался этим промедлением, чтобы схватиться за неё, и из последних сил рванул на себя. Пламя коснулось его лба и щёк и замерло – в последний момент Чуя успел опереться на руки. Горло Дазая наконец-то было свободно, и он, вдохнув полной грудью, с надменной усталостью прошептал на выдохе куда-то вверх:       — Попробуй ради разнообразия проявить эмоции как-то по-другому.       Ответа не последовало. Дазай чувствовал, как он сквозь стиснутые зубы отрывисто сипел от удушья ему в лицо; как подрагивал горячий кадык, прижатый холодными костяшками его кулака; как дрожат руки по обе стороны от его головы – от острого желания оттолкнуться и зарядить ему по новой и невозможности этого сделать; как в мутной пелене дрожат два осколка синего льда, грозясь сорваться вниз и насквозь пронзить ему голову. Как жаль, что он всё ещё не мог разглядеть само выражение лица! Тогда он потянулся к глазам, чтобы попытаться продрать их, но едва его пальцы начали выскальзывать из-под ремешка, как его схватили за ладонь обеими руками. Ещё через секунду тяжесть с его груди свалилась куда-то рядом. Наспех промакивая лицо краем рукава и растирая веки сальными бинтами, Дазай повернул голову вслед за звуком.       Чуя лежал на спине. Его взгляд лихорадочно бегал по потолку. Он судорожно сжимал челюсти и то и дело сглатывал. Вдруг его тело выгнулось волной, точно он задыхался, а вместе с ним вздрогнуло что-то внутри Дазая. Затем снова. И снова. И ещё раз. Потом он, кажется, понял, что его слёзы уже не закатятся обратно, и закрыл лицо рукой.       Дазай мог лишь смотреть. Оцепенение разлилось по его телу холодным металлом. Шторм закончился, но сердце осталось лежать где-то на дне, не в силах вновь забиться, придавленное толщей чёрной воды… Как вдруг ударил разряд дефибриллятора – Чуя сплёл с ним пальцы вокруг ошейника, не давая отпустить. Дазай в ответ только крепче сжал руку и, подтянувшись поближе, сгрёб его в объятия.       …Он много раз представлял себе, как это произойдёт, рисовал в голове разные поводы, обстоятельства и последствия, но реальность снова оказалась лучше любых планов. Это было лучше, чем секс. Это было лучше, чем смерть.       — Слышишь меня?       Нет ответа.       — Это должно было произойти.       Нет ответа.       — Когда ты проснёшься, то почувствуешь себя брошенным, а когда всё-таки узнаешь причину моего ухода, то ещё и обманутым. И после этого ты всё ещё будешь носить мой ошейник. Мои предсказания всегда сбываются, помнишь?       Чуя уже перестал содрогаться от беззвучных рыданий и только изредка всхлипывал, а Дазай всё так же прижимал его к себе, стараясь лишний раз не дышать и не моргать, и его глаза были готовы вот-вот растрескаться.       — Сколько раз ты падал передо мной на колени от истощения или терял сознание у меня на руках… Всё это ничто по сравнению с тем, как ты плачешь во сне.       Он снова поцеловал рыжую макушку. На губах остался привкус его собственной запёкшейся крови.       — Надеюсь, однажды ты снова сможешь меня удивить.       

***

      — Одасаку, я же просил…       Его уши были забиты ватой, гудящей от так и не родившегося крика. Потолок мерцал полосками, как старый телевизор. Ему приснилось, как он задушил сам себя, чтобы только не свихнуться от страха. В зеркале в ванной он рассматривал свою шею: на сероватой коже цвели и пухли пунцовые пятна. Но это не были следы его рук.       Это был его личный ошейник.