Спасать — значило обладать…

Первой мыслью Кастиэля было: кто посмел сотворить такое с Дином? Второй — неожиданно липкой, грешной — стало: а он не против. Не против того, чтобы прежде, чем спешить на помощь и развязывать узлы, сперва «расслабить» его. Так, чтобы Дин забыл, как дышать. Очередная охота закончилась из рук вон плохо, если учесть, что лучший охотник Апокалипсиса сейчас висит, связанный за запястья, в полумраке сырого подвала с обнажённым торсом. Мысли метались под черепом ангела, когда он шагнул вперёд. Кастиэль сглотнул, чувствуя, как горло обжигает сухостью желания, и начал впитывать каждую деталь. Вот пот, смешанный с подвальной пылью, медленно стекает по рельефу живота Дина, оставляя за собой извилистые, потемневшие дорожки, которые теряются за низкой посадкой джинсов. Вот капли крови на лице — с разбитой губы, которую Дин закусил от боли или злости. А эти джинсы… они сидели настолько низко, что бедренные кости выступали резкими крыльями таза, обнажая истинную, звериную анатомию: впалый живот, напряжённые сухожилия паха, призывно очерченный член, угадывающийся под потёртой тканью. Всё здесь манило. Манило настолько, что, словно в лихорадочном бреду, он подошёл почти вплотную, поднял руку и медленно, мучительно медленно провёл подушечкой пальца от яремной ямки, по грудине, до самого пупка, не смея коснуться ниже. Поймав этот жалкий, острый адреналин от первого прикосновения, он встретил безбашенный, но уже удивлённый и чуть испуганный взгляд Дина. — Кас… может, развяжешь меня? — раздражённо дёрнулся охотник, и верёвки скрипнули. Тело Дина напряглось, но… не отстранилось. Кастиэль улыбнулся. Слова не долетали до сознания. Не сейчас. Сейчас он был «занят». Реальность раскололась на куски: спасать — значило обладать, жалеть — значило хотеть ещё больше. Не отводя взгляда, ангел медленно опустился перед ним на колени. Рыхлая земля вдавилась в коленные чашечки, но Кас не чувствовал ничего, кроме жара, исходящего от тела Дина. Он наклонился, уткнувшись носом в низ живота, и глубоко вдохнул терпкий запах пота, пыли, кожи и самой настоящей, животной опасности. А затем открыл рот. Первый поцелуй вышел влажным, грязным — широкий рот прижался к напряжённому боку, прямо под рёбрами. Дин дёрнулся, но уже не потому, что хотел вырваться. Скорее, от неожиданности. Кастиэль целовал его живот взахлёб, сочно, с неприличным причмокиванием, оставляя блестящие следы на коже. Потом спустился ниже, прокладывая мокрую дорожку по подрагивающим мышцам пресса, собирая языком солёный привкус крови, пыли и терпкого пота. Дин замер. Дыхание сбилось, став хриплым и рваным, из груди вырвался полустон-полурык. — Кас… прекрати… — выдохнул он, но в голосе не осталось прежней стали. Только хрупкая, ломающаяся оборона, влажный шёпот, который звучал как «пожалуйста, не останавливайся». Кастиэль продолжил. Он добрался до пупка, язык скользнул в ложбинку, заставив охотника выгнуться в пояснице и толкнуться бёдрами навстречу — инстинктивно, отчаянно. А затем ангел медленно, издевательски неторопливо потянул вниз край джинсов. Пуговица поддалась со щелчком, ширинка разошлась, обнажая тёмную полоску волос. Костяшки пальцев скользнули по выступающим костям таза, стягивая деним всё ниже, пока ткань не натянулась, оголяя уже напряжённый, влажный от смазки член. Дин закусил губу — ту самую, разбитую, — и почувствовал новый прилив крови на языке. Он пытался сопротивляться, хотел сказать «нет», но собственное тело предало его с чудовищной откровенностью. Когда джинсы упали до колен, открывая взгляду ангела тёмные волосы в паху и тяжелеющую, пульсирующую плоть, стало очевидно: желание взаимно. Полностью. Напряжённо до боли. Влажная, блестящая головка дрожала в тусклом свете, выдавая похоть, которую Дин пытался убить стыдом, но которая растекалась по его животу липкой каплей. Винчестер дёрнул связанными руками, но это вышло беспомощное, почти любовное движение, когда он сам приподнял бёдра, предлагая себя. И когда ангел взял в рот его напряжённый член — глубоко, с гортанным, влажным, неприлично громким звуком, с первого раза проглатывая до корня, чувствуя солёный, чуть горьковатый привкус, который разбудил каждую клетку в теле, — охотник запрокинул голову, ударившись затылком о стену, и выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Чёрт… Кас… твою мать… что ты творишь…  Кастиэль двигался неторопливо. То насаживался ртом до спазма в горле — до слёз, до рвотного рефлекса, который он подавлял с болезненным наслаждением, ощущая, как твёрдость упирается в нёбо. То отступал, чтобы с грязным чмоканьем лизнуть пульсирующую вену сбоку, проводя языком по всей длине. Размеренно. Влажно. Невыносимо. Его собственные пальцы вцепились в бёдра Дина, оставляя багровые синяки. Он хотел не просто доставить удовольствие. Он хотел, чтобы Дин забыл про боль, про верёвки, про всё плохое, что пережил здесь, пока ангел не отыскал его. Чтобы остался только этот момент. Только эти руки, сжимающие ягодицы. Только эта сырая, грязная, грешная нежность на коленях в подвале, где пахло плесенью, потом и спермой.