Чувственность

Мелькор смотрит на красочное сияние далеко на юге, потом на застывшую не хуже ледяных камней вокруг фигуру рядом. — Уверен, что желаешь провести время не там, не среди праздного веселья? — Я еще не завершил западную часть лабиринта, — незамедлительно отвечает Майрон, отворачиваясь от вычерченного на камне сложного рисунка. Указывает кончиком пальца на несколько точек. — Здесь и здесь, еще вот тут, — порода поддается сложнее. Но я уверен, что если не отследить порог подъема, то в случае… — Майрон. Я не спрашивал про «нужно». Я спросил — желаешь ли ты, — прерывает его, тихо смеясь, Вала. — Разве не хотелось бы тебе отдохнуть и развлечься? Попробовать плоды древ, что варастила леди Йаванна? Посмотреть, как пляшет невеста? — на миг его голос вздрагивает от яда, но только на миг. Он надеется, что едва прирученная искорка этого не заметил. И тот не подает ни знака. Его очевидно задевает совсем другое. — Ты прогоняешь меня? — прямо отвечает вопросом на вопрос майа. Смех Изначального стихает. — Не бойся говорить откровенно, если хочешь, чтобы я ушел, я привык. Вала молчит, вздрогнув на этом «я привык», как от удара. Выдыхает. — Нет, — очевидно нехотя, но все же проговаривает он. — Просто я обещал тебе свободу. А ты — здесь. Снова работаешь, пока остальные веселятся. — Но я делаю то, что хочу. И так, как мы договорились, а не как ты приказал, — Майрон ведет плечами, укутанными огнем золотых прядей. — Для меня это — свобода. Я не люблю проводить время в бездействии. Мелькор смотрит на него, долго и молча. Потом встает. — А я слетаю. Возьму немного фруктов и вина. Ты ведь не пробовал? — Не до этого было, — кивает майа, не оборачиваясь даже. — Возьми себе мой облик. Тебя не должны заметить. Укрепления еще не готовы. Вряд ли кто-то станет обращать внимание, если я ненадолго появлюсь на празднике и исчезну так же бесследно. Такая увлеченность делом Мелькора даже злит. Но в то же время — восхищает. И радует — среди всех его нынешних союзников только Майрон настолько часто приходит работать над крепостью. Кажется, будто он никогда не отдыхает — тратит на усовершенствование и завершение Утумно все свои моменты отдыха от работы на Альмарене и остальном свету. Впрочем, он выбрал это сам, когда сказал, что пока не видит пользы в окончательном разрыве с Валар. Он сам выбрал — и сам назвал свободой именно право выбирать. Мелькор не заставляет его, не дает условий, он… Сам. Сам решил так. Мелькор кривится, окутываясь тенями и меняя образ. Майрон прав, им нужны глаза на Альмарене, среди светлых, чтобы знать, когда начинать. А отметку Мрака слишком хорошо видно. Ее приняли все, кроме Майрона. Оттого Мелькор все еще не до конца верит ему, но… Это сложно. — Прости, — по-своему понимает его выражение лица — отражения своего сейчас — майа. Морщится, вгляд упирая в схему. — Тебе в такой, наверное, тесно. Мне нравится изящество сочетать со спрятанной силой, к тому же, для работы нужно слишком много ловкости и мелких движений… — Твоя фана безупречна, — прерывает его Мелькор. — И очень подходит твоей сути. Да, мне непривычно. Но это ненадолго. Я туда и обратно. — А тогда… — Подумал о том, что тяжело ждать, когда ты станешь… Моим. Все понимаю, но… Тяжело. Любое касание сути может оставить след. Что говорить о Клятве Верности. Майрон поднимает изумленный — иначе не сказать — огненный взгляд. — Я ведь уже. Мелькор смотрит на него «его» глазами и вздыхает, ладонью приглаживая пламенем живым вьющиеся пряди. Молча. И срывается с места. На Альмарене и впрямь шумно и весело. Айнур празднуют завершение работ в свете лучей Иллуина и Ормала, первый урожай, первое потомство наконец-то взращенных Йаванной зверей… И союз. Первый союз, заключенный уже в пределах этого мира. Суть Мелькора сжимает холодом ярости. Этот праздник — и он не просто не приглашен к столу. Он чувствует себя чуждым. Неуместным в этом ликовании жизни. Среди празднующих к запасам он скользит, пользуясь заемным обликом — у того, как скроил себя Майрон, и впрямь есть немалые способности к ловкости и гибкости. Мелькор уже видел в Замыслах змей и кошек — ощущать себя в том, какой образ взят Майроном, очень похоже на то, как он понимает их. Гибкие, сильные, ловкие и быстрые, но способные замереть и выжидать добычу… Долго. Очень долго. Однако кое-что становится неожиданным. Майрон всегда говорит, что мало кто видел его вне работы, потому Вала и решил скопировать его облик. Разве кто-то станет вглядываться в незнакомца из чужой свиты? Майар немало. Многие из них почти безлики, одинаковы — однообразный сонм индивидуальностей, звучащих в один выверенный тон. Только создавать что-то совсем новое с такими условиями было тяжело, а вот скопировать чужой образ — легко. Но только его узнавали. Замечали, узнавали — и немного сторонились. Он оборачивался на шепот — и тот стихал, вслушивался, шевельнув ухом — и говорящие тут же переключались на обсуждение последних выполненных дел… Забрав одну из корзин, Вала рад уйти оттуда. Суть сжимает все такой же холод, но причина… Причина изменилась. Нет, он все так же не ощущает себя здесь желанным гостем и уместным вообще — но… Но то, как разнится его наблюдение и понимание Майроном ситуации вокруг самого майа, почему-то ощущается оскорблением ему лично. Он не просто так выбрал Восхитительного. Не просто так гнул и нагревал крепкую волю, чтобы сместить курс, чтобы заставить его изменить прошлой верности. Майрон был неподражаем и ценен. Отличный, выверенный инструмент, который достоин руки лучшего мастера. Отчего же в шепоте, смехе, во взглядах и шагах чуть в сторону, в том, как ничье осанвэ ни разу не коснулось его мыслей, как он боялся, — отчего были так слышны жалость и страх?.. Неприязнь?.. Раздражение?.. Обратно приходится возвращаться на крыльях — дольше, чем в ту сторону, и в какой-то момент, пролетев мимо Иллуина, Мелькор меняет все же образ на свой, так что дело идет куда быстрее. Но возле схемы Майрона все равно уже нет. Дрожь нитей подсказывает, что он ушел вниз, под горный искаженный многочисленными извержениями лавы оплывший хребет — и Мелькор не сомневается, что когда-то эти горы были великолепны и идеальны, безукоризненны, иначе бы брат Аулэ не оставил их так и стоять, но это же говорит о том, что кто-то не просто подчинил себе его вклад в Арду — непокорную раскаленную Кровь и пылающее жаром в глубинах тверди Сердце, — но и повторил его деяния. Прошел его шагами — малую часть пути. Разрушил изначальный замысел. Заставил магму излиться, искривив линии склонов и запечатав пустоты в земле, идущие почти к самому Сердцу… Мелькор усмехается. Без силы Вала или Валиэ подобное невозможно — но, может, кто-то оказался хитер. Снизу, из-под его ног, доносится почти оглушительный и беззвучный одновременно знакомый звук — надрывный выдох земли. Что-то будто даже проседает… Но не обваливается в бездну Утумно. Остаётся стоять, и стоять крепко. Мелькор снова смотрит на схему — и замечает золотую крапинку в одном из мест. Качает головой — и идет туда. Вниз. Вглубь переплетающихся коридоров, в которых, кажется, так легко заблудиться — но он идет, даже не следя за дорогой, легкомысленно уперев в бедро корзину. Он знает, какой логике подчинил чертеж коридоров Майрон — и какую он сам одобрил, вопреки громким возражениям Готмога и его братьев, ехидным подковыркам Тхурингветиль и с безмолвной поддержкой Лангона. Чем ниже спускаются коридоры, тем жарче становится. Сперва было, напротив, холодно так, что стены покрылись инеистыми узорами — и Мелькор с удовольствием разглядывает их, сиянием собственных глаз заставляя кристаллы мерцать, — но потом становится теплее, потом вовсе сухо и жарко… Он находит майа по отзвуку Песни — и все тому же вздоху земли, когда порода поддается, уплотняется, становясь в пылании чужой пламенной Силы черным базальтом стен, пронизанных опалесцирующим в красно-оранжевых тонах минеральным отложением. В сиянии самого майа стены вокруг кажутся полузастывшей, но еще горячей лавой. — Красиво, — присвистывает Мелькор и тут же серьезнеет. — Но пора придержать ход работы. Я фрукты принес. И… — он поднимает раскрашенный в разные цвета кувшин из тыквы, — …Вино! Майрон оборачивается, вспыхнув еще ярче. В такой глубине он сейчас — единственный источник света, тусклого, мягкого, теплого сияния, не режущего глаза, как Светильники, если подобраться близко, не разгоняющего мрак подземной глубины, а делающего тьму… Принимающей и укрывающей. — Но я… — начинает было майа, однако смотрит в прищуренные глаза напротив и вздыхает. — …Хорошо. Только не тут. Пойдем, я… Хочу показать тебе кое-что. Он протягивает ладонь. Мелькор поднимает бровь, но убирает кувшин в корзинку и берется за его руку. Тонкие, длинные, гибкие пальцы сжимаются невыносимо бережно, будто на самом хрупком живом создании Йаванны, но оттого не менее крепко. А еще его рука горячая. Горячая как магма, горячая, как живое пламя, и это отзывается довольной и заинтересованной низкой вибрацией в груди Вала. Если его руки так обжигающе-горячи, когда он работает, каково же все его тело? Эта мысль заставляет Мелькора усмехнуться. Он не так уж голоден до бесполезных знаний, хоть и любопытен. А вот Майрон — истинный их собиратель. Вала представить порой страшно, сколько в этой голове того, что никогда и никому не понадобится. Интересно, захочет ли он понять?.. Но пока что они идут вниз, по спуску коридора… И впереди начинает брезжить свет. Алый, слабый свет в недрах земли. И жар. Недвижимый воздух, которым невозможно было бы дышать… — Я подумал, что тебе понравится… Эта идея, — тихо проговаривает майа, замирая перед, судя по всему, последним поворотом коридора. — Я не рассчитываю, что ты будешь бывать часто здесь, но… Мелькор мягко подталкивает его в сторону и поворачивает за угол, закрыв глаза. Несколько шагов вдоль стены — и когда она пропадает из-под ладони… Вала не может вдохнуть какое-то время, только смотреть. Лавовые ручьи стекают по желобам в стенах, не остывая, наполняют сиянием круглый просторный зал. Текут по кольцевому каналу в полу. Через него лежит горбатый мостик, в центре — постамент, поднятый над полом лестницами, но… Пустой. Неприятно и неуместно пустой. — Я не могу найти достойного материала для наковальни, — печально вздыхает позади него Майрон. — Я знаю, что нужно. Будет, — роняет Мелькор, едва ощущая свой голос. — Сразу, как… В общем, будет. Он оборачивается и смотрит в глаза майа, едва тлеющие. — Ты гений. Это… Восхитительно. Использовать температуру Крови, чтобы постоянно поддерживать жар… Так никто не узнает по исчезающим лесам или залежам угля о том, что мы здесь, более того, это не требует присмотра за нагревом от кого-то из майар, он постоянный за счет циркуляции… Майрон, ты действительно гений! Минимум усилий, максимум результата, ты… Ты чего. Пламенный вытирает лицо ладонью торопливо, а ту — об алую рабочую тунику. — Все в порядке. Я… Рад, что ты так высоко оценил мой труд. К тому же, мне еще тяжело дается управление магматическими породами, и… Мелькор не слышит почти дальнейшие слова. Впрочем, они очень скоро прекращаются, стихнув, оборвавшись — когда его холодная рука касается покрасневшей бледной скулы. — Так это ты, — с даже себе не до конца понятной интонацией произносит он. Гладит пальцами тонкую прочную оболочку образа, кожу, под которой вспыхивает живой огонь. Она горячая, а еще — гладкая, как камень, и мягкая, как поверхность воды. — Я? — Ты покорил себе Кровь и Сердце. Майрон вздрагивает и, вырвавшись из ладони, резко мотает головой. Огненные волосы скользят, обвивая, и хлещут по холодной руке. — Нет-нет-нет, что ты, Владыка. Я просто договорился. В смысле, научился правильно ее просить. И если ей нравится идея, она делает, что я скажу, — майа смеется неловко. — Ты же знаешь, я действительно умею только планировать, договариваться и ковать. Разве никто еще не пытался?.. Мастер Аулэ-то, понятное дело, безнадежен, но… Но ты?.. Или кто-то еще из наших?.. Мелькор медленно ставит корзину на теплый пол и в обе ладони берет острое лицо. — Только я знаю, что с ними вообще можно говорить, — медленно говорит он. — Только я могу слышать их… Ощущения. Их согласие и нет. Он лжет. Он лжет прямо в золотые глаза лучшему, талантливейшему из своих сторонников — и не может не лгать. Не может сказать прямо и открыто: не с чем договориться в жаре и расплавленных металлах и камнях. В этой силе он не оставил сознательной Воли — хотя отдал много, много вложил, почти весь собственный жар, оттого обиднее всего отказ братьев и сестер, не отдавших от себя ничего, в его праве на власть. Майрон просто достаточно то ли силен, то ли хитер, чтобы этой Силе, бездумной Воле, отзвук которой пылает в жаре Крови, дать направление. Помочь высвободиться так, как он считает нужным. И это делает его еще восхитительнее и ценнее. Мелькор улыбается, чуть скаля клыки. — Без того, чтобы делать как ты, их можно только заставить подчиниться — давлением силы большей, чем вложенная в них моя. Кровь и Сердце созданы мной, и на меня они похожи. Он пропускает через пальцы обвивающий их живой послушный огонь прядей, ощущая под пальцами его иллюзорность и невесомость. Забавно, как плохо Майрону даются текстуры. Кожа наощупь похожа на гладкий камень, обкатанный волнами, только способный изгибаться, волосы — пламя, ложащееся как шелк в пальцы и не обжигающее их… То, что майа уже ощущал. То, что запомнил. Мелькор замирает, пораженный внезапной догадкой. Копировать — и улучшать. Комбинировать до тех пор, пока не достигнет результата. — Владыка? — неловко уточняет Майрон после долгой паузы. Кажется, действительно долгой… Вала встряхивает головой и отпускает его. Проходит, подняв корзину, на самый верх постамента. — Пойдем, перекусим, — взмахивает он рукой. — В конце концов, мы собирались заниматься этим, а не… Он замолкает, неопределённо качая ладонью, и накрывает куполом собственного холода весь постамент. Майрон послушно садится от него через корзину. Рассматривает то, что он принес, поочередно неловко доставая наружу — гроздья зеленоватых тонкокожих ягод, внутри которых из-за свечения лавы хорошо видны крошечные зернышки, ярко-красные шары, твердые, но не жесткие, сочные настолько, что сок брызжет сразу, как пальцы крепко сжимают один, забыв соизмерить силы, круглые мягкие бархатистые плоды почти с кулак самого кузнеца размером, поделенные пополам продольной впадиной… Мелькор с усмешкой забирает один из двух, впивается в эту линию когтями и разделяет плод пополам, обнажая желтую немного волокнистую мякоть, переходящую в красноватую и чуть более жесткую ближе к большой центральной косточке. Протягивает половину майа. — Попробуй, искорка. Майрон подставляет ладонь, остается, чуть растерянный, с немного раскрошенным, раздавленным им алым плодом в одной руке и половинкой второго в другой. — Это госпожа Йаванна называла яблоком, — тихо бормочет он, поднимая первый к глазам. Но не кусает, опускает руку. И быстрым, решительным движением, зажмурившись, впивается зубами в тот, что передал ему Вала. Тот смотрит — внимательно и неотрывно, с довольной усмешкой, на волну нечитаемых эмоций, меняющих лицо напротив. Замечает и отмечает для себя. Сок, липкий и прозрачный, пахнущий характерной сладостью, остается на тонких губах, сползает каплями по острому подбородку, и, когда майа пытается утереться запястьем, лишь сильнее размазывается по коже. Мелькор смеется, глядя на то, как обычно хладнокровный и сосредоточенный, майа растерянно поднимает на него глаза. — Доешь. Потом дойдем до источника в восточной части, умоешься. Он и сам кусает свою половину плода, мягче и аккуратнее — в конце концов, пока он шел через праздник, успел заметить достаточно. Конечно, мог бы и Майрону показать, предупредить, но… Хотелось посмотреть. Хотелось почему-то увидеть, как майа стал бы учиться сам, не имея образца перед собой, не имея ориентира. Разделенный плод они, в итоге, доедают почти одновременно, и майа рассматривает косточку, которую вертит в руках Вала. Протягивает руку. — Позволишь? — Ее не нужно есть, — хмыкает Мелькор. — Я знаю. Ее нужно посадить в землю. Потом из нее вырастет дерево. Я видел. Вала смотрит на своего союзника. После просьбы ему почему-то совсем не хочется отдавать ему проклятую косточку, и он прячет ее в руке. — Неа. Возьмешь вторую, если так надо. Майрон безропотно кивает, вновь поднимая к губам плод, который назвал «яблоком». В этот раз он осторожнее, к тому же, его рука уже испачкана в обрывках твёрдой сочной мякоти, и сперва он вообще облизывает сосредоточенно пальцы. Длинный золотой язык обвивает их, тщательно счищая почти белую раздавленную мякоть и сок, и Вала вдруг понимает, что из-за этого он забывает дышать. Белые зубы вонзаются в алый плод — и что-то внутри него замирает. Почему-то это выглядит… Красиво. Он заставляет себя отвести взгляд. Берет из корзины гроздь ягод, похожих на зеленые, но другого, скорее, пурпурного оттенка, отрывает одну, закидывает в рот. Зубы натыкаются на семена, и к сочной сладости ягодной плоти примешивается легкая вяжущая горечь. Вала морщится, сплевывая в лаву недожеванные крошки и семена. Со второй ягодой он такой ошибки уже не допускает — и расплывается в улыбке. Майрон к этому моменту доедает яблоко, оставив огрызок и рассматривая его с напряженной придирчивостью. — Ближе к центру текстура отвратительно жесткая, — констатирует он. — Скорее всего, для еды предназначена остальная часть, а эта — только для сохранения семян. — Тогда выкинь, — советует ему Мелькор, пожав плечами, и закидывает в рот еще одну ягоду из грозди. Щурится на майа и протягивает к нему руку с легко зажатой в пальцах такой же. — Ну-ка. Держи. Семечки не есть. Пламенный наклоняется над корзиной, потом поднимается на колени, упираясь ладонью в камень постамента — и только так дотягивается. Забирает губами из пальцев Вала ягоду, подтолкнув к себе языком… Мелькор вздрагивает. Ощущение странное. И… Нравится. Ему нравится мягкое, почти нежное касание горячих губ майа к кончикам пальцев. Более того, ему хочется еще. — Иди сюда, искорка. Поближе. А то устанешь так тянуться каждый раз, — почти урчит он, глядя, как тот сплевывает маленькие тщательнейше очищенные от мякоти семена сперва в ладонь, потом уже — в кипящую Кровь Арды. Майрон слушается, хоть и очевидно не понимает — почему Вала озадачился вопросом его удобства. А тот спрашивает, вынимая обратно из корзины второй из двух плодов с бархатистой мягкой кожицей: — Вот ты сказал — яблоко. А этим какое название дала сестрица? — Персик. А вот эти, — майа указывает на зеленую и пурпурную ягодные грозди, — …названы виноградом. Вино делают из них. Этот… — он касается пальцами плотной, чуть маслянистой твердой поверхности с крупными порами, катает довольно большой плод по корзине. — …называется апельсин. Снаружи у него толстая кожура, а внутри мякоть, состоящая практически полностью из сока. Чтобы его есть, нужен нож. — Значит, его оставим на потом, — усмехается Вала, медленно раздирая пополам и второй, последний персик. — Держи. Майрон тянется к половинке плода в его руках так же, как потянулся за ягодой винограда — не забирая в руку, а склоняясь всем телом, прикрывая глаза. Это еще красивее. Мелькор вздрагивает от странного ощущения внутри себя. Вспоминает, когда горячие губы и золотой язык касаются его пальцев, что хотел выяснить, вся ли фана огненного майа так же тепла, как его руки. И медленно, незаметно для того, двигает ладонь к себе. Понемногу, между укусами, заставляя майа склоняться все ближе, ближе… И когда тот забирает из его руки последний кусочек, сжимает липкими пальцами острый испачканный соком подбородок. — Изляпался. Тот отводит взгляд. — Ты сказал… — Есть идея получше. Ты сам мне ее подсказал. Вала тянет его еще ближе к себе. — Иди ко мне, искорка. — …ты хочешь… — Просто иди ко мне, не спрашивай. Давай, колено сюда, второе так… Он почти смеется, когда Пламенный устраивается на его бедрах, даже не замечая, кажется, насколько золотится скулами и часто дышит. Чистая рука ложится на крепкий пояс — и через полуиллюзию ткани, сотканной из Сути майа, Мелькор ощущает, каким жаром тот полыхает. Его собственный черный язык скользит по линии чужой челюсти, снимая с гладкой, мягкой кожи липкость высохшего от такого тепла уже давно сока. Майрон вздрагивает в его руках. Даже всхлипывает, когда ледяные касания Вала проходятся близко к губам. — Что такое? Разве больно? — деланно-участливо шепчет тот, касаясь снова и снова. Это все меньше похоже на то, чем было сначала — все чаще он не слизывает липкие застывшие капли, а вжимается губами, и ладонь его больше не стискивает подбородок, а гладит угол скулы возле уха и шеи. А Майрон и правда горячий, как кипящая Кровь, и такой же пластичный — гнется, вздыхая, в его руках. Касание за касанием, холодные губы все же задевают приоткрытые чужие… — Что ты делаешь? — растерянно выдыхает майа. — Здесь же чисто. Я уже облизнулся. Вроде, достаточно… — Не думаю, — урчит Вала. — Сладко. Пламенный доверчиво прикрывает глаза, подставляясь, позволяет касаться, слизывая фруктовую сладость с горячей кожи, и Мелькор усмехается. Это очаровательно. Так… Наивно — и очаровательно. Ему хочется разрушить эту наивность. Уничтожить, выморозить ее из того огня, который теперь ему служит. Сделать пламя это понимающим, знающим — и все равно отвечающим ему. Он откладывает вторую половину персика в корзину. — Вот теперь — чисто, — замечает он, позволяет майа отстраниться — но не встать. Поднимает руки. — Зато мои руки — нет. Поможешь? Майрон смотрит на него секунду, другую — непонимающим, растерянным взглядом, — и в мгновение ока вспыхивает золотом, рвано вдыхая. Вала кажется, что сейчас его едва прирученное пламя дернется, слетит с его колен, слишком еще замкнутое правилами и моралью Альмарена, слишком еще боящееся за прутья золотой своей клетки выскользнуть. Но… Крепкие ладони бережно сжимают запястье, и майа, напротив, устраивается ближе. Приникает губами к коже… Золотой гибкий, длинный язык ощущается странно. Он горячий и влажный, и тесно обвивает каждый палец, скользит по ладони, по запястью, счищая до последней капли ощущение липкости персикового сока. То же самое Майрон повторяет со второй рукой Вала. И все, все это время он — смотрит. Мелькор вздрагивает от непривычных, мягких касаний, и выдержки его хватает едва, чтобы дождаться, пока Пламенный закончит эту… Ласковую экзекуцию. Потому что иначе не назвать. — Так лучше? — серьезно, сипло, тихо спрашивает тот, отрываясь. — Или еще нет?.. — …почти, — практически в тот же тон выдыхает Вала. — Немного осталось, кажется, на… Он не успевает договорить. Майрон быстро и методично пробегает пальцами по его руке, находит то место, где кожа еще липкая — и… По самые костяшки забирает оба когтистых пальца Вала в рот, сжав губами и обвив языком. В этот раз он прикрывает глаза, и Мелькор позволяет себе выдать свою настоящую реакцию. Усмехается, прикусывая губу от удовольствия. Это красиво, это приятно, и еще это… Обжигает вспышкой где-то внутри. Напоминает о том жаре, которым когда-то Мелькор кипел — и который отдал почти весь Сердцу и Крови. Майрон, тщательно вылизывающий его ладонь, пальцы его обвивающий языком и, в конце концов, сняв себя с них, выдыхающий жарко и поднимающий этот невыносимый свой взгляд, полный неясной, но до дрожи отзывающейся в недрах тьмы Сути Вала удовольствием эмоции… Он будит вновь этот живой жар, будто бы свой отдает — крупицы, долю, несколько его глотков. Искры. И Мелькора тянет отчего-то одновременно забрать все его пламя, поглотить, потушить в себе холодом и мраком, алчно и бессмысленно — и в то же время напитать его своей тьмой, вычернить, разжечь еще сильнее, сменив топливо. Он усмехается мягко, касаясь мокрыми пальцами острой линии скулы. — Молодец. Хорошо справился. Майрон вспыхивает — но не от смущения, вернее, не только и не столько. Золотые искры на лице и плечах разгораются ярче, волосы всплескиваются на мгновение, живыми языками огня поднимаясь со спины, и глаза… О Ночь. Золотые глаза сияют, как раскаленный металл, и это почти ощутимое звоном Силы вокруг них счастье кажется Мелькору сладким — и таким… Неправильным. Но он вспоминает шепот чужой за спиной, вспоминает, как сторонились «Майрона» на Альмарене, вспоминает, как утомленно тот выглядит каждый раз, когда появляется… Его хоть иногда хвалят? Признают?.. Как же легко, оказывается, было захватить эту крепость — без боя, просто немного настойчивости и искренности, немного признания. И… — Хочешь, научу кое-чему? — шепчет почти на ухо кузнецу он, притягивая чуть ближе. — В качестве награды. …это так… Жалко. И все же не отвращает, на удивление — лишь укрепляет мысль, что этот дух изначально и назначался ему, брат лишь отобрал его. Украл. Совсем не умея обращаться с ним. Майа дёргается — кивает торопливо. Едва не вскакивает — но жесткие ладони, напрягшись почти в полную (Мелькор мысленно шипит, поражаясь сокрытой в крепкой и сухощавой, но сохраняющей изящество фане силе), удерживают его на коленях у Вала. Тот смеется: — Чшш. Выдохни, расслабься и закрой глаза. Это бесполезный для работ навык, но… Что-то подсказывает мне, что если ты научишься, то превзойдешь и в нем многих. Никто на Альмарене, думаю, не владеет им… Достаточно хорошо. Пламенный даже дыхание задерживает — от несмелого восторга и некоторого сомнительного, слабого недоверия. Но слушается. И тогда Мелькор касается его губ кончиком когтя, чуть прираскрывает их, проводит по коже, оттягивая и нажимая… И приникает к ним своими. Лед к огню. Мрак к теплому приглушенному сиянию. Рука его подхватывает Майрона под голову, на загривке, вплетая пальцы в невесомое пламя волос, и он лижет между полуразомкнутых — мягких, влажных, сладких и чуть липких от сока, горячих… — губ, вталкиваясь языком глубже. Звук, жалобный и горячий, который исходит откуда-то изнутри майа вместе с выдохом, заставляет его вздрогнуть — и жадно вжаться еще сильнее. И Майрон раскрывается ему навстречу. Сам обвивает его холодный язык своим — длинным и гибким, — и руки его как-то незаметно охватывают плечи, и сам он жмется ближе… Чудом лишь не распускается пламенным цветком, живым и безграничным, не расплескивается пожаром, не обращается трепетным огнем. Когда Вала отстраняется, облик существа в его руках расползается, плывет и рябит, и сквозь тонкую границу сочится Суть. — …Мелько… — сбитое дыхание уже не важно, голос, нет, Голос майа звучит сладостным всхлипом на всех слоях мира. — Мне даже и учить тебя нечему. Ты и без моего примера восхитителен, — шепчет, проводя пальцами вдоль его позвоночника, по впадине между крепкими мышцами, Мелькор. Щурится внимательно. — Или кто-то другой уже?.. — Нет. Нет, никто не касался так. Но… Что ты со мной сделал?.. — О. Всего лишь поцеловал. Нравится? Хочешь еще? Майа дрожит. Тихо, беззвучно, цепляясь горячими пальцами за чужие плечи. И, когда Мелькору уже почти надоедает ждать ответа, когда он почти готов оттолкнуть его, отстранить, — поднимает глаза. Взгляд его пылает нежданно алым, таким же алым, как Кровь Арды. — Больше. Хочу больше, — в трескучем голосе хрипотцой звучит алчность. — Не знаю, есть ли куда, но… — Уверен?.. — смеется Вала и тут же серьезнеет. — Тебе придётся сбросить фану вовсе. Остаться нагой Сутью, чистым огнем и Волей. — Тебе… Не хочется видеть меня таким?.. Прости. Я не должен был… — Напротив, искорка. Ты такой смелый. Я бы и не подумал просить тебя о таком, но желать… О да. Я желал бы, нет, не «бы» — желаю. Мелькор дышит морозом в огненные волосы, вновь притягивая к себе поближе Пламенного, сжимает его руками теснее. Находит губами вновь приоткрытый рот — и шепчет прежде, чем вжаться поцелуем: — Впустишь мою тьму дальше, сокровище ты мое упрямое? И Майрон снова всхлипывает, сам подавшись ближе. Сам сминает его губы, торопливо, жадно, неумело, почти нелепо — но от этой искренности и Мелькор уже глухо взрыкивает. Вычищенные руки сжимают горячее тело, ощутимо тающее в них, расплывающееся, распадающееся, распускающееся медленно, как первые цветы на краю освещенного мира, и Мелькора тянет сделать то же, что он сделал с ними — изорвать собственной Волей, разметать, сминая в руке хрупкость живую до отвратительности, и растоптать. Втереть в землю яркие пятна, смешать с грязью… И в то же время это кажется невыносимо недопустимым. Впервые он своему желанию разрушения сам же и ужасается — как ужасается и безоговорочному доверию. Ладони майа, почти уже не выглядящие, как у эрухини, касаются его шеи и скул. Горячие, сотканные пламенем, вплетаются в темноту волос… — Мелько… — выдыхает тот, тихо и смешливо, чуть ехидно. — Твой разум открыт. Вала замирает. О нет. Майрон… Должен был ощутить всю эту пугающую гамму эмоций, должен был понять, осознать, наверное, теперь до него не… — Сделай то, чего ты хочешь. Попробуй. Я не хрупкий цветок, и пламя мое не так просто уничтожить, как их. Вала рвано вздыхает. — Уверен? — Да. — А если ты ошибся? Если я причиню тебе боль? Уничтожу или ослаблю? — Значит, так должно быть. Это мой риск. Мой выбор. Я сам на него соглашаюсь — последствия на моей совести. Мелькор от этих слов вспыхивает где-то внутри — предвкушающе тёмно и зло. И в то же время — ярко. Горячо. Словно те оставшиеся искры от его жара оживают. Он сильнее сжимает в руках союзника… Нет, ему нужно какое-то новое слово, ему нужно как-то иначе обозначить сейчас Пламенного, потому что то, на что ему дали разрешение, то, за что с него заранее сняли ответственность, — недопустимо между союзниками. Его Пламя. Пока так. Он сильнее сжимает свое Пламя, когтями почти впиваясь в его жаром опаляющее ладони тело, неустойчивое, искрами и рябью огненными идущее, притягивает к себе вплотную, тесно-тесно, так, что границы их фан колеблются, незримо, но ощутимо. Мелькор усмехается, вновь приникая к жарким губам, целует — еще глубже, еще сильнее, давяще… Клыки его сжимают сладкую кожу, и майа всхлипывает. Но не отстраняется — сам вжимается, вцеловывается неумело, не по-своему агрессивно, но несколько секунд — и не может сдержать тихого рыка уже сам Вала. Майрон учится быстро. Очень, очень быстро. Даже сейчас. Учится… Целовать его правильно. Так, чтобы даже не фана, сама фэа откликалась удовольствием. И прикусывать тоже пытается — и Мрак позволяет, потому что ему можно. Ощущается, что можно. Что все, что делает Майрон — для него. Для его наслаждения. И тьма медленно оплетает пламя струящимися по еще сохраняющей какую-то плотность коже потеками, обвивает, сжимая плотнее, чем объятья, давит, словно требует впустить. Майа не боится. Ничуть. Открытый Мелькору нараспашку разум истекает восторгом, дрожит от удовольствия, и хриплые тяжелые выдохи вторят особенно сильным всплескам этой дрожи, когда тьма Воли Вала, мрак его Сути ласково выглаживает спину и подреберья Пламени, когда обвивает и сжимает горло… Когда клыки впиваются в то, мягко и медленно, но все глубже, когда когти так же, как кожицу и мякоть плода, вспарывают и раздирают границу-кожу. Майа все равно не боится, и Мелькор хрипит восхищенно в истекающую золотом и огнем рану на его шее: — Майрон, ты… Восхитителен. Тот всхлипывает, вжимается в чужую грудь, притирается, будто пытаясь еще плотнее прижаться. Пытаясь… Мелькор впутывает когти в трепещущее живое пламя волос, сжимает крепко. Тянет — от себя, чуть вниз, заставляя запрокинуть голову, откинуться, раскрывая грудь, в конце концов, отклониться настолько, чтобы опереться на руки. — Откроешься мне? — всхрипывает Вала. Рука его — вторая, левая, — ложится так, что накрывает жесткое ребро грудины, а острия когтей жмутся в кожу под ключицами. Майа опускает ресницы, вспыхивая всем телом еще ярче и жарче. Понимает. — Да. Когти рвут, вспарывают оболочку фаны, почти истаявшую и без этого, выпуская вовне расцветающий всплеском и блаженным… Не криком, но вздохом рваным огонь истинной Сути — но Мрак, мгновенно накрывающий его целиком, занимает раскрывшуюся пустоту, врывается ударом волны, расползаясь до трещин, почти терзая… Но Мелькор чувствует, обнимая собственной сутью Пламя свое, что тот… Не боится. Что он рвущий, болезненный удар этот принимает на — в — себя с блаженством, тянется искрами впитаться сам в его Тьму, не обжечь, но согреть, впитаться… И урвать себе хоть каплю душащего Мрака, унести вьющимися, мечущимися в хватке Воли Вала пылающими горячее лавы потоками огня еще глубже. Их Сила и Воля переплетаются, пляшут в каком-то странном, безумном танце, и Вала уже не до конца понимает, кто из них всхрипывает блаженно во весь Голос, заставляя вздрагивать безжизненную пустошь недр, кто шипит и всхлипывает, кто рычит алчно… Сплетаются Силы, Голоса, Воля. Мрак и Пламя. Мелькор… Почти забывается. Ему знакомо со-творение, но единение в нем мыслей и движения намерений никогда не было столь глубинным, и ни одна Воля не принимала его столь покорно, устремляясь следом — но не ломаясь, выдерживая скорость и давление силы. Майрон — не просто выдерживает, он вьется, не смыкаясь, огненным цветком во мраке, застлавшем залу, мечется, бьется — и всего себя отдает, увлекает все сильнее, затягивает в почти полное слияние Мрак. Искры в самой глубине непроглядной взвиваются с каждым новым ударяющим не слабее молота, не слабее прилива и обвала, всплеском Тьмы, и даже когда Вала от сводящего с ума жара и безрассудного доверия чужого теряется — направляет. Мрак его душит пляску Огня — но тот выворачивается, просачивается и разгорается в самом Мраке, обнимая искрами, льнет потоками, целует жаром и выжженным воздухом, позволяя волной биться о собственное нутро, распахнутое навстречу… Но и его искры гаснут в недрах тьмы, все теснее и ласковее давящей, глушащей, дурманящей. Это… Невероятно. Даже для Вала это непостижимое удовольствие, которое он в какой-то момент перестает пытаться осознать или запомнить. Ему открыты все помыслы майа, вся глубь его памяти, он в Суть его бьет, словно молот о наковальню, и тот подставляется сам, Звуча столь блаженно, что когти Мрака, раскрывающие его для Вала, не могут разжаться. «Еще». Майрон искрами рассыпается, вихрем огненным гнется, вбирая, втягивая в себя дымку Тьмы, наполняясь тягучим, плотным Мраком Воли Вала, растекающемся внутри. «Мелько, еще!..» По пламенным лепесткам трепещущей сути ползут трещины разрывов, и в Голосе, в Звуке майа звучит боль, но и боль эта исполнена оглушительного, диссонансного удовольствия. «Больше!..» Мощи и неистовства волн Мрака после этой просьбы сам Вала от себя не ожидает, но даже это истомное бешенство, эту ярость Майрон принимает на себя, в себя, тянет, почти рассыпаясь на клочки энергии — и… Выдерживает, подставляя самую глубину сути. Тьма захлестывает Искру Первопламени — и застывает вокруг. Застывает огонь, застывает мрак, застывает почти полностью время будто бы. Мелькор выдыхает всей своей Сутью, звуча гулом бесконечной глубины и мрака: — Майрон!.. Его ужасает подобное. Пугает. Заставляет вздрагивать от неясного тянущего чувства. Майа ощутимо дрожит — и дрожит на грани звучания, на грани всполоха. — К… Кос… нись… Он не звучит испуганно. В нем есть чистейшее понимание того, что он делает — и мольба. И Вала исполняет ее. Не Мрак, не Воля даже, но само его сознание, сама его собственная, потемневшая до черни Искра льнет, пачкая в алый, к чужой… И мир вокруг содрогается. Или содрогается плывущее исполненное друг другом их восприятие?.. Медленно, осторожно, постепенно, Вала собирает себя воедино, оглушенный, ошарашенный — и будто согревшийся. Одевается в границы, втягивается в них, обретает плоть. Выжженный воздух Кузницы Утумно еще напоен следом их обоюдного последнего Звучания. — Майрон? — тихо выдыхает он, не раскрывая глаз. «Я здесь,» — слабым выдохом отзывается почти невидимое пламя, пляшущее вокруг него. — «Дай мне пару мгновений. Мне… Тяжело вспоминать образцы…» — Ничего. Иди в руки, я помогу. Кое-как майа собирает из полупрозрачных языков огня единый силуэт в раскрытых объятьях Вала. Ютится у его груди, на его коленях… Волосы шелком опускаются по контуру плеч. Золотые глаза раскрываются там, где видны очертания лика. — Не могу… Вспомнить, — размыкаются губы. — Не… Получается. — Что именно? — Вала не сжимает, баюкает ослабший дух в руках. — Текстуру. Кожа. Мелькор облизывается. И улыбается. — Кожица персика. Мягкость, бархатность. Но сделай ее прочнее. Живее и теплее. Под его пальцами, скользящими по контурам содрогающегося тела, проявляется живая, не-огненная золотящаяся бледность. Майа вздыхает — и обвивает его плечи руками. — Так? Вала сжимает ладонью его надплечье, притискивая к себе, выдыхает мягко: — Да. Мне нравится. Оставь так. Майрон замирает, утихомиренно и покойно. Тишина длится… Долго. Вала не считает времени, позволяя и себе, и чужой Сути отойти от случившегося. От совершенного. Удовольствие и удовлетворение расползаются внутри блаженной тяжестью и даже опустошенностью какой-то. В конце концов Майрон отнимает руку, налитую такой же тяжестью, слабую — и тянется к последней половинке персика, чудом уцелевшей в откатившейся корзинке. Волей подтягивает ее к себе. Поднимает к губам Вала. — Нужно доесть. Я хочу забрать косточку, — полушепчет размеренно он. Мелькор усмехается — но откусывает с ним по очереди от оставшейся части плода, отвечая доверием, ест с его руки — и молча, аккуратно слизывает капли сока с дрожащих пальцев, когда остается лишь косточка.