«Струны, спутанные в узлы»

Свет пробивался сквозь жалюзи не золотыми полосами, как вчера, а молочно-белыми, словно кто-то разбавил утро большим количеством воды. Шесть утра. Виталя знал это, даже не открывая глаз, — просто потому, что его внутренний будильник был жестоким и точным, как гитарный метроном. Он лежал на животе, уткнувшись носом в подушку, которая пахла уже не только Тимофеем, но и им самим — собственным потом, собственным дыханием, чем-то тёплым и чужим, что теперь стало своим. Простыня сбилась где-то в районе колен. Спина была открыта, и утренний воздух казался почти холодным на коже, ещё хранившей следы вчерашних прикосновений. Виталя пошевелил пальцами ног. Потом — вслушался. Тишина. Не та звенящая, от которой хочется кричать, а густая, домашняя, с лёгким гудением холодильника где-то на кухне. И ещё — дыхание. Ровное, глубокое, совсем рядом. Он осторожно приоткрыл один глаз. Тимофей спал на спине, раскинувшись так, будто пытался занять собой всю кровать. Одна рука — та самая, с длинными пальцами и серебряным кольцом — лежала на груди. Другая — под головой Витали, хотя Виталя не помнил, чтобы он подкладывал её. Просто в какой-то момент ночью тело само нашло это положение, как вода находит трещину в камне. Волосы Тимофея разметались по подушке золотисто-каштановой рекой. Кончики, завитые от природы или от влажности (вчера шёл дождь, они оба промокли по дороге от метро), закручивались в мелкие спирали, делая его похожим на ангела с обложки старого альбома. На альбома, который никто не слушает, но все хранят. Виталя задержал дыхание, чтобы не разбудить. Он любил эти минуты — когда реальность ещё не успела надеть на себя доспехи дневных ролей. Когда Тимофей был просто Тимофей. Не «старший», не «актив» (как противно звучало это слово, если произносить его вслух в правильном контексте), не «тот самый парень с гитарой, у которого волосы длиннее, чем у меня». Просто — тёплый, расслабленный, с чуть приоткрытым ртом и морщинкой между бровей, которую во сне нельзя было разгладить даже самым нежным пальцем. — Ты пялишься, — вдруг сказал Тимофей, не открывая глаз. Голос был низкий, с хрипотцой, будто он всю ночь молчал, и теперь слова давались с трудом. Виталя дёрнулся, как нашкодивший кот. — Не пялюсь. Я… смотрю. — Ах, простите, ваше благородие. — Тимофей приоткрыл один глаз — серый, с тёмным ободком, насмешливый. — Смотреть — это, конечно, совсем другое. Тогда смотри дальше. Я красивый. — Нарцисс. — Твой нарцисс. Он потянулся — всем телом, выгибаясь, как кошка, которая наконец выспалась. Позвоночник хрустнул в трёх местах. Тимофей замер на секунду, потом резко перекатился на бок и навис над Виталей, опираясь на локти. Волосы упали вперёд, образовав тёмно-золотой шатёр, внутри которого существовали только они двое. — С добрым утром, — выдохнул Тимофей в губы, ещё не целуя, просто дыша впритык. — С добрым, — прошептал Виталя и сам потянулся за поцелуем, потому что ждать было выше его сил. Поцелуй получился сонным, ленивым, чуть солёным от того, что оба ещё не умылись. Виталя запустил пальцы в тимофеевские волосы, пропустил завитки между пальцами, намотал на кулак, но не сильно — так, просто чтобы чувствовать. — Ты не убежал, — сказал Виталя, когда они отстранились ровно настолько, чтобы видеть друг друга. — Куда? — Ну… не знаю. Бывает же. Утром просыпаешься и думаешь: «Боже, что я вчера делал, кто этот человек в моей постели». И убегаешь. Тимофей посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, коснулся кончиками пальцев его скулы, провёл по линии челюсти, остановился на подбородке. — Во-первых, — сказал он тихо, — это моя постель. Мне из неё убегать некуда. Во-вторых, я помню каждую секунду вчерашнего вечера. Вплоть до того, как ты сказал «пожалуйста» голосом, от которого у меня чуть струны не порвались. И в-третьих… Он замолчал. Пальцы его замерли. В глазах мелькнуло что-то, чего Виталя не умел читать — слишком быстро, слишком глубоко. — В-третьих? — переспросил Виталя. — Не важно. Пойдём завтракать. Тимофей резко отстранился, встал с кровати, и Виталя вдруг увидел его всего — длинного, узкого в бёдрах, широкого в плечах, с полоской тёмных волос ниже пупка, которая спускалась туда, куда Виталя пока стеснялся смотреть при дневном свете, хотя ночью его губы были там не раз. — Ты на что уставился теперь? — спросил Тимофей, натягивая чёрные боксеры, которые валялись на полу. — Ни на что. Просто ты… — Виталя замялся. — У тебя спина в царапинах. — Да неужели. И кто бы это мог быть? Тимофей усмехнулся, но в усмешке не было злости. Он наклонился, поднял с пола футболку Витали (вчерашнюю, серую, с вытянутым воротом) и кинул ему в лицо. — Одевайся. Я обещал завтрак. — Ты обещал сделать завтрак. А я пока не видел даже чайника. — Потому что ты лежишь и критикуешь. Пошли. Кухня у Тимофея была маленькой, почти игрушечной, но уютной — как всё, что он трогал. Стол из некрашеного дерева, две кружки с трещинами (одна с единорогом, вторая с черепом — они пили из них по очереди, не делая различий), на подоконнике — базилик в горшке, который Тимофей поливал, когда вспоминал, то есть раз в две недели. Базилик выживал из принципа. Виталя сел на табуретку, поджав под себя ноги, и наблюдал. Тимофей двигался по кухне с сосредоточенным видом человека, который пилит яичницу на молекулярном уровне. Длинные пальцы ловко разбивали яйца о край сковороды, не роняя скорлупу. Волосы он откинул назад, но они всё равно падали на глаза, и он сдувал их — по-детски, смешно. — Ты смотришь, как я готовлю, будто я сейчас взорвусь, — сказал Тимофей, не оборачиваясь. — А вдруг? — Тогда ты прикроешь меня своим телом. Ты же мой пассив. — Это оскорбление? — Нет. Это констатация факта. — Он обернулся и вдруг стал серьёзным. — Слушай. Виталь. — М? — Ты… не жалеешь? Виталя замер. Вопрос висел в воздухе, как нота, которую взяли и не отпускают. — О чём? — Обо всём. О том, что остался. О том, что… ну, ты понял. Виталя опустил глаза на столешницу. Потёр пальцем трещину на кружке с единорогом. — Знаешь, что я понял прошлой ночью? — сказал он тихо. — Что я устал бояться. Всегда. Всю жизнь. Боялся, что мама уйдёт (она ушла), боялся, что меня не возьмут в универ (взяли на бюджет), боялся, что ты… что ты просто играешь. — Я играю на гитаре, — мягко сказал Тимофей. — С людьми я не играю. — Я знаю. Теперь знаю. Яичница шипела на сковороде. Тимофей выключил плиту, поставил сковороду на холодную конфорку, подошёл к Витале, встал между его коленями, раздвинутых табуреткой, и взял его лицо в ладони. Пальцы пахли маслом и яйцами, но Виталя вдруг понял, что ему всё равно. Он вдохнул этот запах, как самый родной. — Ты дрожишь, — сказал Тимофей. — Это от холода. — Нет. Это от того, что ты всё ещё боишься. Просто теперь боишься не того. Виталя хотел возразить, но Тимофей поцеловал его — быстро, крепко, как ставят печать на конверте, который не вскроют до нужного часа. — Завтрак готов, — сказал он, отстраняясь. — Но я передумал. Мы съедим его потом. — Почему? — Потому что я хочу тебя снова. Прямо сейчас. На этом столе. — Тим, там яичница… — Яичница подождёт. Тимофей подхватил его под бёдра, и Виталя, вскрикнув, обхватил его ногами за талию, чувствуя, как твердая столешница встречает его спину, как длинные пальцы скользят под резинку боксеров, как горячий шёпот в ухо говорит: «Тише. Я здесь». Завтрак остыл. Они съели его через час — холодным, стоя у плиты, прижавшись друг к другу боками, и Виталя впервые в жизни не чувствовал себя чужим на чужой кухне.