A Beta's Problem

В комнате повисла тишина. Все взгляды были устремлены только на Сынмина — выжидающие, терпеливые, не замечающие ничего вокруг. Сейчас он был главным героем происходящего. Он пришел сюда, чтобы расставить все точки над «i» и принять окончательное решение. Все замерли в нервном ожидании: дрожащие колени, тихий стук зубов — особенно у Джисона, который, казалось, никак не мог перестать грызть ногти. Сынмин обвел их взглядом, сохраняя холодность во взоре, словно сам до конца не верил, что теперь власть находится в его руках. Власть, при которой все они готовы были беспрекословно подчиняться каждому его приказу. Потому что для них это был вопрос жизни и смерти. Они больше не могли позволить Сынмину уйти. Смена ролей. — Давайте… начнем с того самого дня, — голос Сынмина разрезал напряжение. Он заметил, как все они заметно вздрогнули, словно это воспоминание всё ещё преследовало каждого из них. Тишина лишь усиливала гнетущее чувство; все ждали, что Сынмин напомнит им об их ошибке. Сынмин поджал губы: копившееся внутри тревожное напряжение наконец-то требовало выхода. И он задал вопрос, состоящий всего из одного слова: — Почему? Все заметно закусили губы, едва ли не до крови, а Хёнджин опустил взгляд, пряча лицо от стыда. И Сынмин ждал. Почему он должен был так долго ждать ответа на такой простой вопрос? На вопрос, за которым скрывалось так много подводных камней, но на который никто не мог дать простого ответа. — Все видели, как я ушел, — начал Сынмин. — Но вы остались стоять на месте. Ни один… Никто не пошел за мной. Я чувствовал себя каким-то жалким куском дерьма, ищущим внимания, потому что я вывернул перед вами душу. И я чувствовал себя чертовски глупо, когда обернулся и никого не увидел. Он выругался так, словно им просто необходимо было это услышать. И поделом. Каким же чудовищем нужно быть, чтобы никак не отреагировать? — И мне пришлось самому прийти к выводу, что я слишком остро реагирую, — произнес Сынмин, роняя слова, как тяжелые камни. — Я решил, что мои чувства ничего не значат. Что мне вообще не стоило ничего говорить. Что я просто драматизирую. Он издал короткий смешок — резкий и злой. — Но знаете, что самое ужасное? Я сделал себя виноватым. Я твердил себе, что был эгоистом, когда ждал, что хоть кто-нибудь пойдет за мной. Что я не имел права даже думать о таком. Он снова увидел, как они вздрогнули: плечи Хёнджина сжались, пальцы Феликса до побеления костяшек вцепились в собственную рубашку, — но никто не проронил ни слова, и от этого в груди Сынмина свернулось что-то горькое. — Вы все позволили мне так думать, — тихо добавил он. — Годами. Вы позволили мне верить, что проблема была во мне. На этом Сынмин затих, его голос звучал опустошенно. Прежней нежной и доброй души давно не было; этот Сынмин был надломленным, прямолинейным и готовым к конфронтации. И пусть он повторялся, сейчас он сам говорил о своей боли, потому что им нужно было об этом напомнить. Нужно было отчитать их за то, что они совершили. И тем не менее, все предпочитали молчать. Почему никто ничего не говорит? Сынмин думал, что сейчас у них наконец-то появилась возможность высказаться и признать, в чем они были неправы, — то, чего они избегали все эти долгие годы. «Скажите хоть что-нибудь, — мысленно взмолился он. — Докажите, что я ошибаюсь. Хотя бы раз». Он увидел, как пальцы Чана сжались в кулаки, а колени подогнулись. Наконец, его голос разорвал повисшее напряжение. — Ты не… ты не утрируешь, — сказал он. Слова с трудом срывались с его губ, звучали хрипло и грубо. — Ты имеешь полное право злиться на нас, — начал Чан, — и мы всё признаем. Мы все стояли на месте. Никто из нас не побежал за тобой. Потому что я инстинктивно решил, что тебе нужно дать время остыть. Он наконец осознал всю тяжесть своих поступков, словно прозрев. — Как лидер, я думал, что поступаю правильно. Я думал, что если… если я сначала улажу дела со стаей, у меня будет время. Время пойти за тобой. Поговорить с тобой, — Чан сник, пытаясь придать своим словам хоть какой-то смысл. — Но я опоздал, — с отчаянием произнес он, ударив кулаком по собственным коленям. — Я не хотел стоять перед выбором. И в этом отчасти моя чертова вина. Мне… мне так чертовски жаль, Сынмин, — с надрывом выдавил Чан. Однако Сынмин не собирался так легко его отпускать. — У вас был целый день. Чтобы выбежать следом, сказать, что я всё выдумал. Убедить меня, что всё это лишь мое воображение. Сказать, что мои чувства имеют значение, что я услышан, и что вы все сделаете хоть что-то, чтобы всё исправить, — взорвался Сынмин; вокруг его глаз залегли морщинки от напряжения, а копившиеся внутри эмоции рвались наружу. — И я продолжал ждать. Я возлагал огромные надежды на каждого из вас. Казалось, стая тонет в словах Сынмина, их тела всё больше сжимались и вжимались в кресла. Противоречивая натура Сынмина еще никогда не подавляла настолько сильно, чтобы даже возразить ему было страшно. Внезапно тяжелая, но уверенная рука Чанбина опустилась ему на плечо. Сынмин поднял на него взгляд. — Сынмин, — тихо произнес он, — Ты действительно готов их выслушать? Ты сказал, что вернулся, потому что сам так решил. Потому что хотел получить ответы, — Чанбин подался вперед. Он наклонился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Какой смысл было возвращаться, если ты уже всё решил за них? Эти слова ушли на дно сознания, как камень в воду — медленно и неотвратимо. — Ты снова это делаешь, — добавил Чанбин мягче, но не менее твердо. — Строишь их образ у себя в голове и реагируешь на него, а не на тех, кто сидит прямо перед тобой. Он кивнул в сторону остальных. Сынмин проследил за его взглядом. Впервые с тех пор, как он сел, он по-настоящему посмотрел на каждого из них. Чан дрожал. Хёнджин впился ногтями в собственные ладони, не сводя глаз с пола. Феликс, казалось, почти не дышал. Зубы Джисона покраснели от того, что он искусал губы в кровь. Минхо еще никогда не выглядел таким отстраненным и безучастным. А Чонин смотрел так, будто его выбросили на обочину и жестоко избили. — Вот они, — сказал Чанбин. — А не та иллюзия, с которой ты ругался в одиночестве в три часа ночи. Это они. Его пальцы на плече Сынмина сжались сильнее. — Твой гнев оправдан. Как и их страх. Что-то в груди Сынмина ёкнуло. Он понимал, что Чанбин прав. Он просто не знал, как остановиться. Это был его шанс всё исправить, но какой во всем этом толк, если он судит обо всем, даже не дочитав книгу до конца. — Хорошо, — хрипло произнес Сынмин. — Я… закончил. Пусть кто-нибудь из вас скажет хоть слово, — приказал Сынмин, и каждый из них поднял на него глаза. — И на этот раз не заставляйте меня додумывать всё самому. Сынмин глубоко вдохнул. — Не пытайтесь соответствовать образу, который я хочу видеть. На этот раз очередь заговорить выпала Хёнджину. Он высоко поднял голову, пытаясь удержать остатки самообладания. — Можно мне? Сынмин посмотрел на него. К Хёнджину он всегда питал слабость — с ним у него была более глубокая эмоциональная связь, чем с остальными. — Давай. Хёнджин сделал глубокий вдох, нервно сцепив руки; его ноги безостановочно дрожали. — Когда ты ушел, я сорвался. На всех, — начал Хёнджин. — Потому что мне казалось правильным вбить всем в головы мысль: ты сам принял это решение, ты почувствовал, что больше не нужен, — инстинктивно из его груди вырвался мрачный смешок. — Я не знаю, что на меня нашло. Мне нужно было довериться инстинктам, — пробормотал Хёнджин, стуча зубами. — Я должен был пойти за тобой. Но не пошел. Сынмин перебил: — И почему? — он постарался, чтобы это не прозвучало слишком резко. — В том-то… и дело. Я не знаю почему, — искренне признался Хёнджин. — Может, потому что я знаю тебя так давно, что счёл правильным дать тебе пространство, в котором ты всегда нуждался. За все эти годы мы ни разу не ссорились, и это… — Хёнджин тяжело выдохнул. — Это было страшно, — его голос дрогнул. — Я... я не знал, что делать, — звук, сорвавшийся с его губ следом, был надломленным, беспомощным стоном, замаскированным под смешок. — Что я вообще мог тебе сказать? Что я мог сказать? — Хёнджин злился на самого себя. — Ты мог пойти за мной. Одно только это дало бы мне уверенность, которую я искал, — просто ответил Сынмин. — Но захотел бы ты меня видеть? — с надрывом спросил Хёнджин. Тишина навалилась на них, плотная и удушающая. Желваки на скулах Сынмина дернулись. Он правда об этом спрашивает? Он что, серьезно издевается над ним? — Не тебе решать, что мне было нужно, Хёнджин, — его голос звучал тихо, но резал без ножа. — Ты выбрал то, что принесло бы меньше боли тебе. А не то, что помогло бы мне. Дыхание Хёнджина сбилось. — Я знаю, — прошептал он. — Теперь я это знаю. Он нервно теребил край своей рубашки. — Тогда я… я испугался, что если пойду за тобой, а ты меня оттолкнешь, это будет значить, что ты навсегда покончил с нами. Со мной. Поэтому я остался на месте. Это звучало благороднее, чем признать себя трусом. Он поднял взгляд — стеклянный, но твердый. — Я был трусом, Сынмин. Слова повисли между ними, тяжелые и обнаженные. Никаких оправданий. Никакой красивой обертки. Сынмин выдохнул через нос, его плечи дрогнули, прежде чем он заставил себя успокоиться. — Ты прав, — тихо сказал он. — Ты им был. Хёнджин кивнул, принимая удар так, словно давно его ждал. — Я сделал тебе больно своим бездействием. Теперь я всё понимаю, — он с трудом сглотнул. — Но я не прошу тебя говорить, что всё было не так уж плохо. Я не прошу тебя прощать меня сегодня. Я просто… — его голос сорвался, но он заставил себя продолжить, — Я просто хочу, чтобы ты знал: я всё вижу. Ясно и четко. Больше никаких оправданий про время или личное пространство. Я оставил тебя одного, когда тебе было нужно, чтобы хоть кто-то шагнул навстречу. Пальцы Сынмина сжались на коленях. Гнев не утих; он всё еще был там, горячий и плотный, горел в груди. Но теперь он сталкивался с чем-то другим — с этой щемящей, жалкой честностью в глазах Хёнджина, которую Сынмин помнил еще с тех ночей, когда они делились секретами в темноте. Он оторвал от него взгляд и посмотрел на остальных. — И это всё? — хрипло спросил он. — Вы все хором решили, что мне нужно пространство? Чонин вздрогнул, словно этот вопрос был пощечиной. — Нет, — выпалил он и тут же прикусил язык, испугавшись собственной громкости. Все взгляды метнулись к нему. Он сглотнул и заставил себя не отступать. — Я так не думал. Я думал... думал, что потерял право идти за тобой. Сынмин прищурился. — Что это вообще значит? Чонин сцепил руки, костяшки пальцев побелели. Он еще никогда не испытывал такого давления. — Ты всегда заботился обо мне, — сказал он. Слова полились потоком, словно он боялся, что если остановится, то больше не сможет начать. — Каждый раз, когда я лажал, ты первым проверял, как я. Ты помнил мое расписание лучше меня, писал мне, чтобы я поел, и не спал, когда я паниковал из-за тренировок. И я… — он коротко, горько усмехнулся. — Я начал думать, что это просто... в твоей природе. Что с тобой всё хорошо. Что ты сильный. Тебе не нужно, чтобы кто-то бегал за тобой, потому что ты сам за всеми бегаешь. Он заставил себя встретиться взглядом с Сынмином. Его глаза блестели — испуганные и искренние. — Поэтому, когда ты ушел, я впал в ступор. Потому что единственное, о чем я мог думать, было: «Если даже Сынмин сдался и ушел, значит, всё совсем плохо. И я последний человек, который имеет право бежать за ним, ведь я даже не замечал, насколько он устал». Горло Сынмина сдавило. — Значит, ты решил наказать себя, — медленно произнес он, — сделав именно то, что и причинило мне боль в первую очередь, — он скрестил руки на груди. Губы Чонина задрожали. — Да, — прошептал он. — Сделал. Из груди Сынмина вырвался слабый, лишенный веселья смешок. Он склонил голову, оценив эту внезапную лаконичность. — Это не осознанность, Чонин. Ты просто бросил меня и назвал это чувством вины. Чонин закивал, из его глаз уже лились слезы. — Я знаю. Я знаю. Я просто… я не знаю, как починить то, что разбилось прямо у меня на глазах, — его голос дрожал. — Но сейчас я здесь. На этот раз я не отведу взгляд, даже если ты возненавидишь меня за это. Комната словно стала меньше, воздух сгустился от несказанных слов. Феликс прочистил горло — звук вышел слабым и надтреснутым. Его пальцы всё еще мертвой хваткой сжимали рубашку на груди, прямо там, где билось сердце. — Я не сдвинулся с места, потому что думал, что если прикоснусь к тебе, то сделаю только хуже, — тихо сказал он, и от эмоций его акцент стал заметнее. — Ты и так дрожал. У меня в голове постоянно звучал мой собственный голос из прошлого — все те разы, когда я говорил тебе: «Всё в порядке, ты просто устал, не накручивай себя». Я всё думал, не я ли приучил тебя к мысли, что твои чувства — это... чересчур. Взгляд Сынмина метнулся к нему, как спущенный курок. Феликс вздрогнул, но не отвел глаз. — Я говорил себе: «Не дави на него. Не души его. Не превращай всё в свою панику», — дыхание Феликса прервалось. — Но в итоге дело было именно в моей панике. Я не хотел бежать за тобой, потому что боялся увидеть твое лицо — боялся, что ты посмотришь на меня так, будто я и был причиной твоего ухода. Он слабо рассмеялся, давая волю слезам. — И теперь я никогда этого не узнаю. Потому что я так и не дал тебе шанса решить это самому. — Знаешь, — начал Сынмин, и у Феликса всё внутри оборвалось, — От тебя я ожидал большего, Ликс. Прозвище прозвучало неправильно — слишком фамильярно, слишком тепло для того, с каким скрипом оно сорвалось с губ Сынмина. Раньше оно звучало как дом. Теперь — как обвинение. Это ласковое обращение еще никогда не казалось таким чуждым, таким неуместным — словно оно больше не принадлежало Феликсу, словно слышать его из уст Сынмина было тихим предательством. — Ты был моим лучшим другом, — произнес Сынмин, каждое слово было выверенным и тяжелым. — Тем, с кем я делил дом. Феликс низко опустил голову. — Я знаю... — прошептал он. — Нет, не знал, — резко отрезал Сынмин. — И это навсегда останется со мной, — Сынмин вынес приговор. — Я был такого высокого мнения о твоих моральных принципах... а ты оказался скован обычным страхом? — он горько усмехнулся. При этих словах Феликс совсем поник. В тот момент он пытался быть сильным, но не мог избавиться от чувства полного бессилия, когда дело доходило до принятия решений. На мгновение единственным звуком в комнате осталось прерывистое дыхание Феликса. Сынмин впился ногтями в ладони, оставляя следы-полумесяцы. — Вы вообще себя слышите? — спросил он. Его голос дрожал — уже не от гнева, а от напряжения, с которым он удерживал всё внутри. — Каждый из вас выбрал то, что принесет меньше боли вам самим. Вы выбрали свой страх быть отвергнутыми, страх совершить ошибку — и поставили его выше моего страха быть брошенным. Чан зажмурился, словно эти слова ударили его физически. — Сынмин... — начал он, но Сынмин обжег его таким взглядом, что тот моментально замолчал. — Я годами убеждал себя, что просил слишком многого, — продолжил Сынмин мягче, но еще убийственнее. — Что просто хотел, чтобы кто-то — кто угодно — посмотрел на меня. Дал мне почувствовать себя частью целого. Но нет, я боялся, что слишком… драматизирую, — слово на вкус оказалось как яд. — А всё это время вы просто были… напуганы. Боялись услышать то, что и так уже знали. Рука Чанбина снова сжалась на его плече — заземляя, но не сдерживая. Он понимал, что пока не имеет права вмешиваться, видя, что Сынмин наконец-то нашел нужные слова. — Тогда зачем вы здесь? — внезапно потребовал ответа Сынмин, глядя им прямо в лица. — Почему сейчас? Если я такая катастрофа, в которую вы все до ужаса боитесь попасть, зачем вообще сидеть в этой комнате и слушать, как я смешиваю вас с грязью? Минхо, который до этого сидел пугающе неподвижно, наконец поднял глаза. Они были сухими, но в них горело что-то измученное и обнаженное. — Потому что я устал притворяться, что мы этого не заслужили, — просто ответил он. Все посмотрели на него. Сынмин горько, истерически рассмеялся ему в лицо. Минхо откинулся на спинку кресла; на его лице не осталось и следа привычной брони. — Думаешь, я не прокручивал тот день в голове снова и снова? — тихо спросил он. — Я видел, как ты уходишь. Я знал, что ты не блефуешь. И всё равно остался на месте. Не потому, что верил, будто с тобой всё будет в порядке, а потому, что не хотел ввязываться в разговор, в котором мог оказаться злодеем. Минхо выдержал взгляд Сынмина, даже не дрогнув. — Меня больше волновало то, каким я буду выглядеть в твоих глазах, чем то, что тебе на самом деле было нужно. Это правда. Это отвратительно. Я ненавижу себя за это. Но это правда. Что-то в груди Сынмина болезненно сжалось. В этих словах не было никакой фальши, никаких попыток сгладить углы. Только признание, которое жалило именно потому, что звучало так пугающе по-человечески. Минхо медленно выдохнул. — Я здесь, потому что не хочу, чтобы это стало моим последним поступком по отношению к тебе. Стоять на месте. Смотреть, как ты уходишь. Если единственное, что я могу предложить тебе сейчас, — это правда, то ты получишь её всю без остатка. Даже те моменты, которые выставляют меня полным дерьмом. Слова повисли в воздухе, голые и без прикрас. Сынмин прижал язык к задней стенке зубов, чувствуя, как начинают гореть глаза. — Вы все говорите так, будто совершаете какой-то благородный поступок, особенно ты, — произнес он, но колкость в его голосе притупилась, её острые углы сгладило нечто похожее на усталость. — Как будто ваша честность сейчас может перевесить ваше тогдашнее молчание. — Не может, — тут же отозвался Чан. Его голос звучал хрипло и отчаянно. — Ничего не перевешивает. Ничего не стирает. Мы этого и не утверждаем. — Тогда что вы пытаетесь сказать? — огрызнулся Сынмин, в котором снова вспыхнуло раздражение. — Потому что с того места, где я сижу, я слышу только: «нам было страшно» и «мы не знали как». И я не знаю, что мне с этим делать. Похлопать вам? Сказать: «я всё понимаю»? Сынмин сгорбился, и следующие несколько слов прозвучали с явным недовольством: — Вести себя так, будто мы здесь собрались, чтобы пожалеть бедненького Сынмина? Чан заставил себя выпрямиться, несмотря на то, что его руки дрожали. — Нет, — сказал он. — Ты не обязан понимать. Не обязан прощать. Ты вообще ничего не должен для нас делать, — он с трудом сглотнул. — Всё, о чем я прошу, — это чтобы ты перестал нести на себе ту версию того дня, где виноват был только ты один. Потому что это ложь, которой мы позволяли тебе давиться все эти годы, — горячо произнес Чан, находя какую-то опору в руке Минхо, лежащей на его спине. Он подался вперед, оперевшись локтями о колени, не отрывая взгляда от Сынмина. — Ты не ошибался, когда хотел, чтобы кто-то пошел за тобой. Не ошибался, ожидая от нас действий. Это мы совершили ошибку, оставшись стоять на месте. Эти слова задели что-то очень глубокое и давнее внутри Сынмина — тугой узел, сплетенный из каждой ночи, когда он пялился в потолок и шептал себе, что слишком остро отреагировал. Его зрение затуманилось. Он часто-часто заморгал. — И если сейчас ты встанешь и уйдешь, — продолжил Чан почти шепотом, — Я всё равно буду это знать. Остаток жизни я проведу со знанием того, что подвел тебя в самый важный момент. Я могу жить с тем, что я всё испортил. Я просто... я не могу жить с тем, что ты по-прежнему считаешь себя единственной проблемой. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Уже не похожей на затаенное дыхание, а скорее на звон в ушах после того, как что-то разбилось вдребезги. Сынмин судорожно вздохнул. Его руки разжались, пальцы онемели. — Вы не делаете ситуацию проще, — пробормотал он, и напряжение вокруг начало понемногу спадать. — А мы и не должны, — отозвался Минхо. — И не должно быть просто. Простой путь мы выбрали в прошлый раз. Хёнджин вытер лицо; его глаза покраснели, плечи вздрагивали. — Я не могу просить тебя снова нам доверять, — выдавил он. — Это было бы эгоистично. Но... если существует версия будущего, в которой ты всё еще с нами, даже если какое-то время ты будешь нас ненавидеть, я хочу над этим работать. Не потому, что сейчас мы боимся тебя потерять, а потому, что должны были бороться за тебя еще тогда, — слова Хёнджина прервались надрывными всхлипами. Взгляд Сынмина медленно скользнул по ним: сбивчивое дыхание Феликса, искусанные губы Чонина, отчаянная стойкость Чана, треснувшее самообладание Хёнджина, жестокая честность Минхо, дрожащие руки Джисона. Он чувствовал себя уставшим. Уставшим до мозга костей. Но под этим изнеможением шевельнулось что-то хрупкое — маленькая, упрямая часть его самого, которая пришла сюда, желая получить доказательства того, что он не сошел с ума. Вот что на самом деле имело значение. К нему вернулся голос, теперь еще тише, чем раньше. — Я ничего не обещаю, — произнес он. — Ни прощения. Ни начала с чистого листа. Никаких драматичных групповых объятий, где всё вдруг снова становится хорошо. Никто не стал возражать. Они просто смотрели на него, каждое его слово отпечатывалось на их лицах. — Но я перестану говорить себе, что всё это выдумал, — продолжил он, и это признание ощущалось странно и в новинку. — Перестану говорить, что я был единственным, кто оплошал в тот день. Впервые с начала этого разговора тяжесть в его груди сдвинулась с мертвой точки — она всё еще давила, но теперь это бремя нес не только он один. Рука Чанбина по-прежнему непоколебимо лежала на его плече, теплая и непреклонная. — Для начала неплохо, — тихо сказал он. Сынмин выпустил воздух из легких — казалось, он задерживал дыхание долгие годы. — Посмотрим, — пробормотал он. — Нам предстоит над многим поработать. — Мы знаем, — ответил Чан, его голос дрогнул от смеси облегчения и скорби. — В этот раз мы никуда не уйдем. Сынмин ничего не ответил. Он просто сидел там, окруженный людьми, которые не сдвинулись с места, когда он больше всего в них нуждался, — и которые в кои-то веки казались полными решимости сидеть на этих руинах вместе с ним, а не притворяться, будто ничего не произошло. Это не было прощением. Пока нет. Но это больше не было и молчанием. — Я пришел сюда с твердым намерением всё разрешить. С мыслью, что если стая распадется, то в этом буду виноват я, — сказал Сынмин. — Я чувствовал это нутром. И я могу признать, что, по крайней мере, именно я стал причиной, по которой вы все до сих пор держитесь вместе. Во взглядах, устремленных на него, читалось какое-то нервное оживление. — Вам всем совершенно не идет этот страдальческий вид. Если вы хотите поговорить один на один, — Сынмин тяжело вздохнул, — а я уверен, что почти каждый из вас этого захочет, несмотря ни на что, — я дам знать, когда буду готов. Все послушно закивали. — А сейчас... — Сынмин дотронулся до своей шеи, физически ощущая на себе их жгучие взгляды. — Я пока не готов проходить через это снова, — подытожил он. Чан при этих словах встрепенулся, всё понимая и не желая давить на него дальше. — И не нужно. Просто... позволь нам сначала доказать тебе всё на деле, — почти взмолился он. — Хватит стоять и ждать. Ждать, пока станет слишком поздно, — эхом отозвался Сынмин. Чанбин хмыкнул, наконец-то убирая свою тяжелую, заземляющую руку с его плеча. — Что ж, раз с этим мы разобрались. Сынмин посмотрел на него. — Думаю, в первую очередь нам с тобой нужно поговорить. Остальные почувствовали, что им необходимо уединение, но в каждом из них жило болезненное желание остаться как можно ближе из страха, что прошлое повторится. — Всё в порядке, парни, — Чанбин заметил их нервозность, выдававшую затаенный страх. — Мы пока никуда не уходим. Оставите нас с Сынмином вдвоем? Сынмин видел, как некоторые из них нервно сглотнули. Джисон выглядел так, словно порывался что-то сказать, но понимал, что для этого еще будет подходящее время и место. — Я не уйду. Я уже всем это пообещал. — После всего, через что мы прошли, мне нет смысла с этим бороться, — добавил Сынмин. — Тогда, — пронзительный голос Джисона прозвучал на удивление естественно, — Вы позовете нас? Когда закончите? — с робким укором спросил он. После вопроса Джисона все еще какое-то время оставались на своих местах; комната была полна людей, которые вдруг перестали понимать, куда деть собственные руки. Сынмин хотел было возразить, но Чанбин его опередил. — Да, — ответил ему Чанбин, и его голос прозвучал мягче, чем того требовала ситуация. — Позовем, когда закончим. Казалось, это было именно то разрешение, которого они ждали. Напряженные тела расслабились, настороженные взгляды забегали. Никто не поворачивался к ним спиной полностью; они уходили медленно, неохотно, слой за слоем, стягиваясь к коридору, но продолжая маячить в поле зрения, словно привязанные невидимыми нитями. Феликс поднялся последним. Он выглядел так, будто хотел сказать что-то еще — очередное извинение, очередную мольбу не ненавидеть его, — но Сынмин так и не встретился с ним взглядом. В конце концов, Феликс просто опустил голову, нервно теребя пальцы, и вышел вслед за остальными. Затихающие шаги в коридоре наконец смолкли. Напряжение начало спадать, но только не в присутствии Чанбина. Вслед за этим расползлась тишина — необъятная и гулкая. Впервые с тех пор, как Сынмин вошел в эту комнату, они остались вдвоем. Сынмин не шевелился. Он смотрел прямо перед собой на пустые подушки, на следы, оставшиеся после стаи — смятую обивку, небрежно брошенные пледы, забытую бутылку с водой, которая лениво катилась по полу, пока не стукнулась о ножку журнального столика и не замерла. — Странно, — произнес он наконец бесцветным голосом. — Почему я так себя чувствую? Чанбин тихо выдохнул — звук, отдаленно напоминающий смешок. Он пересек комнату, подошел к дивану и сел так, чтобы полностью развернуться к Сынмину, подтянув одно колено к груди. — Ты в порядке? — Чанбин занял место, на котором раньше сидел Минхо. Глупый вопрос. Они оба это понимали. — Не спрашивай об этом, — ответил Сынмин, прикрывая глаза на выдохе. — Я уже даже не знаю, что должен чувствовать. Чанбин изучающе смотрел на него в повисшей тяжелой тишине. Прежнее напряжение никуда не ушло из плеч Сынмина; оно просто окаменело, превратившись в жесткую линию, тянущуюся от шеи вдоль позвоночника. Его руки всё еще с силой сжимали колени, словно он лишь усилием воли не давал себе рассыпаться на части. — Тогда я спрошу о другом, — сказал Чанбин. — Почему ты сказал, что нам нужно поговорить в первую очередь? Сынмин стиснул челюсти. — Потому что так и есть, — ответил он, словно это было очевидным. Его взгляд скользнул к открытой шее Чанбина, туда, где кожа была гладкой и нетронутой. — Потому что мы единственные, кто действительно ушел. Он бессознательно потянулся к собственному горлу, кончиками пальцев касаясь пустого места, где когда-то был его укус. Эхо этой потери покалывало под кожей. — Мы единственные, кто ушел и так и не вернулся до конца, — тихо поправил он сам себя. Губы Чанбина сжались в тонкую линию. — Я не остался там, — возразил он. — Я вернулся. — Я тоже. — Без метки. — Да, — согласился он. — Без метки. Эти слова повисли между ними — без обвинений, просто как констатация факта. Но Сынмин всё равно прокручивал их в голове, пытаясь найти скрытый подвох. — Ты злишься из-за этого, — добавил Чанбин, когда Сынмин ничего не ответил. — А разве не должен? — спросил Сынмин, наконец повернувшись к нему. В его глазах всё еще читалась резкость недавней конфронтации, но теперь, когда они остались одни, в глубине плескалось что-то уязвленное. — Потому что мне кажется, будто ты понял всё раньше меня. Как уйти. И как вернуться на собственных условиях. Он невесело выдыхает. — Я вырвал свой и сбежал. А ты... просто снял свой и ушел. Чанбин не вздрагивает. — Всё было не так просто, — говорит он. — Но продолжай. Сынмин смотрит на него еще мгновение, затем фыркает и отводит взгляд. — Я даже не знаю, с чего начать разговор с тобой, — признается он. — Одна половина меня хочет сказать тебе спасибо. Другая — спросить, почему ты позволил мне сначала пойти ко дну. Чанбин медленно кивает один раз. — Тогда начни со второй. Смех Сынмина звучит устало и горько. — Конечно, ты бы именно так и сказал. Он ерзает на месте, наконец отрывая руки от коленей лишь для того, чтобы сцепить пальцы в замок так сильно, что костяшки белеют. — Когда я вспоминаю тот день, — начинает он, — я помню не только то, как они стояли на месте, — его взгляд метнулся к Чанбину и замер. — Я помню тебя на том пляже со мной. Помню, как ты сказал, что я слишком остро реагирую на собственные мысли. Что я спорю с версией стаи, которая существует только в моей голове, — он сглатывает, кадык дергается. — А потом я помню, как бросил тебя, как сбежал от тебя. И всё это время я твердил себе, что с тобой всё будет в порядке, потому что ты — Чанбин. Потому что с тобой всегда всё в порядке, — его губы кривятся. — Понимаешь, насколько это дерьмово — что я поступил точно так же, за что только что орал на них? Лицо Чанбина смягчается, но он не перебивает. — Так что да, — продолжает Сынмин уже тише, — Я злюсь на тебя. За то, что понял меня. За то, что был единственным, кто действительно пошел за мной. И я злюсь на себя за то, что отшвырнул тебя вместе со всеми остальными, потому что не мог вынести того, насколько ты был прав. Его голос дрогнул и истончился. — А еще я всё время думаю о твоей метке. О том, как ты потерял его раньше, чем я свой. Как будто ты... опередил меня, первым признав, что стая причинила тебе боль. Наконец он выпаливает то, что тяжелым грузом висело на языке. — Почему ты не сказал ничего раньше? До того, как я сорвался в холле? До того, как свел всё к самому себе? Чанбин откидывается на спинку, с минуту разглядывая потолок, словно ответ мог быть написан прямо там. — Потому что я был занят тем, что старался свести всё к чему угодно, кроме себя, — тихо отвечает он. — Как и ты. Сынмин хмурит брови. — Это не ответ. — Нет, — соглашается Чанбин. — Это отговорка. Хочешь услышать настоящий ответ? Сынмин колеблется, затем кивает. — Я ничего не сказал, — говорит ему Чанбин, — потому что смотреть на то, как ты ломаешься, было больнее, чем игнорировать собственные трещины. Потому что если бы я открыл рот и сказал: «И я тоже», в тот самый момент, когда ты наконец истекал перед ними кровью, это выглядело бы так, словно я краду твой момент. Сынмин опешивает от таких слов. Он невесело улыбается. — И еще потому, что я был трусом, как и все остальные. Просто трусом с повадками Беты. Сынмин резко выдыхает, и что-то, похожее на смех, застревает в его груди и ломается. — Ты не помогаешь мне справиться со злостью, — бормочет он. — Я здесь не для того, чтобы помогать тебе со злостью, — отвечает Чанбин. — Я здесь для того, чтобы ты снова не направил ее не на того человека. Сынмин прищуривается. — И ты думаешь, что этот человек — ты? — Я думаю, что ты годами затачивал все свои клинки и направлял их острием внутрь, — отвечает Чанбин. — А потом, когда ты наконец развернул часть из них наружу, то на всякий случай оставил один торчать в собственной груди, — он склоняет голову набок. — Я пытаюсь заставить тебя вытащить хотя бы его. — Не говори метафорами, — огрызается Сынмин, затем морщится от того, как громко это прозвучало. — Я устал. — Знаю, — говорит Чанбин. — Так будь уставшим. Тебе не нужно разыгрывать передо мной спектакль из своего гнева. Тишина, повисшая на этот раз, ощущается иначе — она менее колючая, более изношенная. Сынмин откидывается на спинку кресла. Адреналин медленно покидает его тело, оставляя лишь тяжесть. — Твоя… метка. Как ты ее лишился? — спрашивает он в конце концов. — И пожалел ли ты о том моменте? Рука Чанбина поднимается к шее, но опускается, так и не коснувшись кожи; он всё еще помнит ту затуманенную иллюзию прямого удара Чана. — Когда ты ушел... Чан бросился искать тебя. Ты, наверное, получал голосовые сообщения, — повторяет Чанбин. — В ту ночь кое-что произошло. Мы с Чаном сорвались и... — он старается не углубляться в детали, видя очевидную боль Сынмина. Сынмин сохраняет серьезное выражение лица, думая о том, что же могло последовать за этим. — Я жалел о том, что позволил всему зайти так далеко, — отвечает он. — Но я не жалею о том, что сделал это видимым. Сынмин хмурится. — Видимым? — Да, — начинает Чанбин. — Мы с тобой... мы хорошо умеем скрывать, насколько нам больно. Мы продолжаем притворяться, что всё в порядке, и все нам верят, даже когда нас разрывает на части и мы больше не можем этого выносить. Он пожимает одним плечом. — Исчезновение метки означало, что они больше не могут притворяться. Не могут убеждать себя: «Всё в порядке, с ними всё хорошо, Беты так не ломаются». Я хотел, чтобы они почувствовали этот надлом. Его глаза смягчаются. — То, что исчезла твоя? Это означало, что ты наконец поверил в то, что боялся произнести вслух: что ты больше не чувствовал себя их частью. — Я этого не выбирал, — ощетинился Сынмин. — Я знаю, — говорит Чанбин. — И именно поэтому это было искренне. Эти слова оседают в грудной клетке Сынмина тяжестью, которая не столько раздавливает, сколько пригвождает к месту. — А теперь? — спрашивает он почти против собственной воли. — Ты... хочешь вернуть его? Чанбин долго молчит. — И да, и нет, — говорит он наконец. Губы Сынмина дрогнули. — Ты и эта твоя враждебность. — Это единственное настоящее чувство, что у меня осталось, — отвечает Чанбин. — Да, я хочу, чтобы стая была в моей жизни. Я уже сделал этот выбор. Я вернулся. Я здесь. Я не сбегаю на другой курорт с другой группой в надежде, что там ко мне будут относиться лучше, — заявляет он. — Но нет, я не хочу метку, которая кричит «теперь у нас всё хорошо», когда это не так. Я хочу знать, что они могут свыкнуться с мыслью: я здесь потому, что сам так решил, а не потому, что этого требует какая-то метка. Он смотрит на Сынмина внимательнее. — Звучит знакомо? Сынмин сглатывает, в горле пересохло. Еще бы не знакомо. — Я пока не готов проходить через это снова, — повторяет он свои же слова, сказанные пару минут назад. — Вот именно, — говорит Чанбин. — Так что перестань вести себя так, будто проваливаешь какой-то экзамен только потому, что еще не готов. Сынмин откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза. — Ненавижу, что ты всегда звучишь так разумно, — бормочет он. — Кто-то же должен уравновешивать Минхо, — легко отвечает Чанбин. Помимо собственной воли губы Сынмина изгибаются в улыбке. Едва заметной и мимолетной, но она появляется. — Почему ты пошел за мной? — спрашивает Сынмин, всё еще не открывая глаз. — Тогда. На пляже. Ответ Чанбина следует незамедлительно. — Потому что ты тоже мой. Сынмин распахивает глаза. Чанбин не отводит взгляд. В его словах нет жара или кокетливого подтекста — лишь простая, непоколебимая правда, произнесенная так же естественно, как закон гравитации. — Я знаю, все думают, что я словно тень для Чонина или Хёнджина, когда речь заходит о том, к кому я привязан, — продолжает Чанбин. — Но ты для меня такая же часть стаи, как и они. Так было всегда. Он подается вперед, опираясь локтями о колени и сцепив руки в замок. — Я видел, как ты уходишь, и моей первой мыслью не было ничего из того, что надумали себе остальные, — признается Чанбин. — Я подумал: «Если он выйдет за эту дверь, а я не сдвинусь с места, я потеряю его так, что не знаю, как смогу это пережить». Он издает короткий смешок. — Поэтому я сдвинулся с места. Да, неловко, слишком поздно и недостаточно хорошо, но я сдвинулся. Грудь Сынмина болезненно сжимается. — Ты поцеловал меня, — тихо говорит он. — Это ты поцеловал меня первым, — поправляет Чанбин, и, несмотря ни на что, на его шею наползает легкий румянец. — Я просто... ответил. Это воспоминание накрывает Сынмина, словно свежая волна — соль океанского воздуха, привкус страха и желания на языке, то, как Чанбин позволил ему взять инициативу, а затем отдал взамен больше, чем Сынмин мог осознать. — А после этого я тебя бросил, — бормочет он. — Убежал к Мингю и Сокмину, оставив тебя разбираться со всем остальным. — Да, — говорит Чанбин. В его тоне нет упрека. Лишь согласие с фактом. — Ты должен злиться сильнее, — говорит Сынмин. — Я использовал тебя как спасательный круг, а потом выбросил. — Я и злюсь, — отвечает Чанбин. — На тебя. На них. На самого себя. На всю эту чертову систему, заставившую нас обоих поверить, что единственный способ быть услышанными — это спалить всё дотла. Взгляд Сынмина метнулся к нему, удивленный такой прямолинейностью. — Но я не собираюсь швырять в тебя этот гнев как оружие сейчас, когда ты наконец опускаешь своё, — продолжает Чанбин. — Это не... не то, чего я хочу от наших отношений. Он делает вдох. — Чего я хочу, — медленно говорит он, — так это чтобы ты перестал вести себя так, будто то, что произошло на пляже, было какой-то иллюзией, которую ты сам себе выдумал от отчаяния. Ты постоянно твердишь о том, что драматизируешь, слишком остро реагируешь, строишь в голове образы людей... Его глаза смягчаются, но голос остается твердым. — Тебе не показалось то, как я смотрел на тебя в ту ночь. Жар обжигает заднюю сторону шеи Сынмина. — Я не... — начинает он. — Тебе не нужно отвечать тем же, — мягко перебивает Чанбин. — Я не прошу ответа. Я прошу тебя перестать перечеркивать те моменты, где ты был желанным. Он откидывается назад, давая Сынмину личное пространство, даже когда его слова сокращают дистанцию между ними. — Ты пришел сегодня сюда за доказательством того, что не сошел с ума, — говорит Чанбин. — И ты его получил. Они сказали тебе прямо в лицо, что оставили тебя одного, когда тебе нужно было, чтобы они пошли за тобой. Что дело было в их страхе, а не в твоей ценности. Он переводит жест на них двоих. — Так вот моя версия того же самого, специально для тебя: ты меня не выдумал. Ты не накрутил лишнего смысла в каждое прикосновение, в каждый ночной разговор, в каждый раз, когда я вставал на твою сторону, если мнения разделялись. Я хотел, чтобы ты был рядом. И всё еще хочу. Комната снова кажется меньше, но на этот раз она не душит его. Скорее воздух просто сгустился от чего-то хрупкого и светлого, повисшего между ними. Пальцы Сынмина вздрагивают. — И что мне с этим делать? — спрашивает он голосом, едва превышающим шепот. — Ничего, — отвечает Чанбин. — Не прямо сейчас. Просто... сохрани это. Поставь это рядом со всеми теми ночами, когда ты твердил себе, что не заслуживаешь любви, и посмотри, что окажется большей правдой, когда перестанешь истекать кровью. Сынмин пристально смотрит на него. — Всё не так просто, — говорит он. — Я знаю, — отвечает Чанбин. — Но мы не перейдем ни к чему более сложному, пока ты не перестанешь переписывать настоящее. Тишина снова окутывает их. Но на этот раз она едва слышно гудит. Спустя какое-то время Сынмин шумно выдыхает и отводит взгляд, уставившись в коридор, где собрались остальные; он всё еще слышит их нервное шарканье ногами, вероятно, сопровождаемое бормотанием под нос. — Они захотят поговорить со мной. Один на один, — говорит он. — Хёнджин. Чонин. Феликс. Чан. Минхо. Джисон, — его губы кривятся. — Одна половина меня хочет просто... покончить с этим. Пройтись по ним, как по пунктам в списке дел. — А вторая половина? — спрашивает Чанбин. — А вторая половина, — признается Сынмин, — хочет забиться в комнату, запереть дверь и притвориться, что всего этого не существует. — Хорошо, — говорит Чанбин. — Значит, мы не будем делать ни того, ни другого. Сынмин удивленно моргает. — Что? — Мы не устраиваем спидран по прощению, и мы не исчезаем, — поясняет Чанбин. — Мы составим план, в котором твое исцеление не будет жестким расписанием, а их чувство вины — приемом по записи. Он пододвигается ближе — не настолько, чтобы нависать, но достаточно, чтобы Сынмин мог почувствовать его тепло. — Начни с малого, — предлагает Чанбин. — Выбери одного человека. Один разговор, который ты сможешь выдержать и который не разорвет тебя на части снова. Сынмин прищуривается. — Ты говоришь так, будто среди вариантов есть хоть один не ужасный. — Они не ужасные, — говорит Чанбин. — Просто некоторые будут ранить иначе. У тебя есть право выбрать форму этой боли. Сынмин думает о трясущихся руках Хёнджина. О надломленной улыбке Феликса. О дрожащем голосе Чонина. О жестокой честности Минхо. Об отчаянной стойкости Чана. Об искусанных ногтях Джисона. Он думает о том, что Чанбин всё еще сидит здесь, ближе всех остальных, а его рука замерла всего в нескольких миллиметрах от плеча Сынмина, словно он готов поймать его, но не запереть в ловушке. — Из-за кого будет хуже всего, если ты оставишь всё недосказанным? — тихо спрашивает Чанбин. Ответ поднимается к горлу Сынмина прежде, чем он успевает его остановить. — Из-за тебя, — говорит он. Дыхание Чанбина перехватывает. Сынмин смотрит в пол; его щеки горят. — Если я никогда не закончу этот разговор с тобой... если мы просто сделаем вид, что тот случай на пляже был странным срывом, а вся эта история с меткой — случайностью, думаю, я бы... — он замолкает, подыскивая нужное слово. — Пожалел об этом? — предлагает Чанбин. — Возненавидел бы себя, — поправляет Сынмин. — Сильнее, чем сейчас. Чанбин протягивает руку, и она наконец снова опускается на его плечо, твердая и теплая. — Хорошо, — говорит он, и его голос звучит немного хрипло. — Тогда мы начнем отсюда. С нас. Сердце Сынмина пропускает удар. — И что вообще значит «начнем отсюда»? — спрашивает он, всё еще сомневаясь. — Мы не можем просто... починить нас отдельно от них. Они часть всего этого, нравится нам это или нет, — пытается возразить Сынмин. — Знаю, — соглашается Чанбин. — Но нам позволено иметь что-то, что не определяется исключительно тем, насколько сильно они это разрушили, — он запинается, затем продолжает. — Я не хочу, чтобы мои чувства к тебе существовали только в контексте: «мы два Беты, которых кинули». Это часть картины, да. В этом мы друг друга отлично понимаем. Но я... — он запинается, сглатывая. — Ты мне нравишься, — просто говорит он. — Таким, какой ты есть. Как этот раздражающий, вечно всё усложняющий, острый на язык засранец, который слишком громко поет в душе, исправляет мои тексты, ворует мои худи и делает вид, что он тут ни при чем. Глаза Сынмина расширяются. — Ты знал о худи? — выпаливает он. Чанбин награждает его невозмутимым взглядом. — Думаешь, я не заметил, как мое любимое худи исчезло на три недели? Густой, смущающий румянец заливает шею Сынмина. — Но ты ничего не сказал. — Потому что выглядело так, будто оно тебе нужнее, — мягко отвечает Чанбин. — И потому что, когда я видел тебя в своей одежде, я чувствовал себя... — он осекается, проглатывая конец фразы. Сынмин сглатывает. — Чувствовал себя как? — Счастливым, — решает ответить Чанбин, хотя его уши краснеют. — Это делало меня счастливым. Это слово повисает в воздухе — тихое, непритязательное и в то же время необъятное. — И желанным. Сынмин чувствует, как в груди становится слишком тесно. — И ты говоришь всё это сейчас, — медленно произносит он, — Когда вокруг сплошной хаос. Когда я в своей худшей форме. — Да, — подтверждает Чанбин. — Потому что именно сейчас это имеет значение. Любить кого-то, когда его легко любить — это ничего не доказывает. Он один раз ободряюще сжимает плечо Сынмина. — Тебе не нужно решать, что ты ко мне чувствуешь, прямо сегодня, — добавляет он. — Тебе не нужно решать, хочешь ли ты попробовать стать чем-то большим, чем... как бы ты нас ни называл, или ты просто хочешь сидеть со мной в одной комнате без желания сбежать. Он склоняет голову, ловя взгляд Сынмина. — Но мне нужно, чтобы ты знал: тебе позволено хотеть чего-то хорошего. Даже если стая еще не пришла к этому. Даже если мы никогда не вернем наши укусы. Тебе позволено хотеть меня. Или не хотеть. До тех пор, пока это твой собственный выбор, а не страх, решающий за тебя. Пульс Сынмина глухо стучит в ушах. — А что, если я сделаю неправильный выбор? — шепчет он. — Значит, будем разбираться с этим, — говорит Чанбин. — Вместе. Как взрослые люди, которые совершают ошибки, а не сбегают на новые курорты каждый раз, когда им страшно. Против воли из груди Сынмина вырывается сдавленный смешок. — Это было всего один раз, — бормочет он. — И я никогда не позволю тебе об этом забыть, — тут же парирует Чанбин. Напряжение в комнате снова меняется — оно всё еще тяжелое, всё еще болезненное, но теперь в нем сквозит что-то более мягкое. Знакомое. Что-то похожее на порог родного дома — тот самый момент, когда ты решаешь: пора ли зайти внутрь, или можно побегать кругами еще пару минут. Звук шарканья привлекает их внимание. Они оба поднимают головы. — Ха, — фыркает Сынмин, но как-то непривычно мягко. — Они не продержались и десяти минут. Губы Чанбина дрогнули в усмешке. — Я же говорил. Невидимые нити. — Ребят? Мы, эм... мы прямо тут, — нарочито громко заявляет Джисон, пока головы остальных высовываются из-за угла, словно в игре «ударь крота». — В прямом смысле. Мы сидим на полу. На всякий случай. Сынмин закрывает глаза и потирает переносицу. Ну разумеется. — Хочешь, я скажу им уйти? — тихо спрашивает Чанбин. Сынмин обдумывает это. Думает о том, чтобы наорать на них, требуя оставить его в покое; о том, чтобы схватить первого попавшегося и затащить их всех обратно в комнату; о том, чтобы уткнуться лицом в плечо Чанбина и притвориться, что внешнего мира вообще не существует. Но вместо этого он выдыхает. — Пока нет, — говорит он. — Просто... скажи им, что мы разговариваем. И что я не бросал слов на ветер. Я не уйду. Чанбин кивает и собирается встать. Но прежде чем он успевает это сделать, Сынмин снова подает голос: — Бин. Чанбин оглядывается. Глаза Сынмина темные, уставшие и невыносимо искренние. — И ты тоже не уходи, — просит он. Эта фраза — не громче вздоха, но опускается с тяжестью клятвы. Ответ Чанбина прост. — Не уйду. Сынмин видит, как Чанбин перебрасывается парой фраз с остальными — ровно настолько, чтобы разглядеть кучку тревожных лиц, расположившихся в коридоре, словно очень грустный и очень хаотичный приветственный коврик. Джисон резко выпрямляется, едва не ударившись затылком о подбородок Чана. — У нас всё нормально, — говорит им Чанбин. — Разговариваем. Дайте нам еще время. — Он... — начинает Феликс с широко распахнутыми глазами. — Я не уйду! — кричит Сынмин из комнаты, прежде чем Чанбин успевает ответить. Его голос не звучит громко, но он разносится далеко, вибрируя. Проходя вибрацией сквозь стены. По группе прокатывается видимая волна — облегчения, скорби, чего-то сдавленного и хрупкого. — Хорошо, — хрипло отзывается Чан. — Мы будем здесь. — Я знаю, — отвечает Сынмин. Остальные послушно отступают вглубь коридора. Убедившись, что они остались на месте, Чанбин возвращается к Сынмину. На этот раз, садясь рядом, он не убирает руку с его плеча. — Ну, — тихо спрашивает он. — На чем мы остановились? Сынмин выдыхает, и уголок его губ слегка приподнимается. — Думаю, — произносит он, — мы остановились на том моменте, где я пытаюсь тебе поверить. Ответная улыбка Чанбина выходит слабой, но уверенной. — Хорошо, — говорит он. — Время у нас есть. Снаружи ждет стая. А внутри Сынмин впервые позволяет себе просто посидеть в тишине с тем, кто однажды сдвинулся с места ради него. Это не прощение. Пока еще нет. Но это уже кое-что. И на этот раз — это не молчание.

***

Разговоры в течение всего дня еще никогда не казались такими тягучими, но это помогало убить время. Сынмин поймал себя на мысли, что говорить часами напролет оказалось куда тяжелее, чем петь на концертах. Горло саднило от всего этого. От надрывных всхлипов. От рвущегося наружу воя собственных чувств. От несказанных слов, наконец-то вырвавшихся на свободу. Всё это стояло комом в горле. Сынмин тихо вздохнул: напряжение стало настолько невыносимым, что хуже было уже некуда. Словно он — дичь, на которую открыли спортивную охоту. Но никакого спорта здесь не было. Как и охоты. Это больше походило на собрание общества защиты природы. — Вы так и будете просто стоять без дела? — голос Сынмина разнесся по комнате, и все головы мгновенно повернулись к нему, словно по команде сержанта. — И куда делась вся ваша готовность к конфронтации? — Сынмин бросил острый взгляд прямо на Хёнджина, который вздрогнул, когда их глаза встретились. Вот тебе и хваленая уверенность Альфы. — Просто... кажется, мы мало что можем сейчас сделать, — робко выдавил Джисон, умудряясь при этом поливать искусственное растение в горшке. — Учитывая всё то, о чем мы сегодня говорили, — попытался разрядить обстановку Чан, — мы просто хотим показать, что мы рядом. — Но я об этом не просил. Сынмин перевел взгляд на Чана, стоящего у кухонного островка. Вожак стаи тоже дрогнул, встретившись с ним глазами. — Я не хочу быть в центре всеобщего внимания, — заявил Сынмин. — Я хочу, чтобы ваши действия имели значение тогда, когда мне это действительно будет нужно, — чуть мягче добавил он. Чан согласно промычал. — Хорошо, — он принял это, переминаясь с ноги на ногу, хотя его руки так и чесались от желания хоть за что-то ухватиться. — Эй, эм... Мин, — Джисон подошел ближе, оставив в покое несчастный цветок. — Т-ты не хочешь поесть? Сынмин изогнул бровь. — Ты только мне предлагаешь? А как же остальные? Джисон что-то невнятно пробормотал, опешив от собственной неловкости. — П-простите, кто-нибудь голоден? Остальные лишь тихо забормотали в ответ. Момент всё еще казался невыносимо неловким, и это раздражало Сынмина. Они просто не могли нормально функционировать, не могли расслабиться, жить настоящим моментом и исправлять ошибки по ходу дела. — Послушайте, — Сынмин поморщился, пытаясь успокаивающе потереть виски, — перестаньте вести себя так настороженно. Перестаньте ходить вокруг меня на цыпочках. Ведите себя как обычно, — с нажимом произнес он. — Сейчас это трудно, — рубанул с плеча Минхо, — потому что ничто здесь уже никогда не будет прежним. Мы все напуганы, — Минхо посмотрел на Сынмина, но тот даже не дрогнул. — Тогда спрашивайте меня. Говорите со мной. Я здесь, — повторил Сынмин. — Я решил остаться. После этих слов все замолчали. В который раз тишина становилась главным сценарием, в котором они оказывались. Казалось, еще немного, и Сынмин начнет злиться на самого себя больше, чем заниматься самокопанием из-за собственной отстраненности. Экран телевизора в гостиной вспыхнул; должно быть, кто-то его включил. Сынмин наблюдал, как Чанбин щелкает каналы, словно сегодня самый обычный день. Словно они снова бездельничают в своем общежитии, где повсюду витает уютный шлейф их запахов. Чанбин и Сынмин обменялись взглядами. — Что? — Ничего, — Сынмин откинулся на спинку дивана, сделал глубокий вдох, запрокинул голову и закрыл глаза. Фоновый шум рекламного ролика помогал отвлечься от бегающих взглядов остальных. — Я не говорю, что не хочу, чтобы вы были здесь, — начал Сынмин, пока голос из телевизора вел свой монолог, но всё внимание присутствующих было приковано только к нему. — Я говорю о том, что личное пространство — это то, как мы на самом деле сможем доказать, что хоть что-то изменилось. Мне не нужно, чтобы вы кружили вокруг меня, словно я растворюсь в воздухе, стоит вам только моргнуть. Хёнджин сглотнул. — Так... что ты хочешь, чтобы мы сделали? — спросил он; его голос звучал тихо, но уверенно. — В буквальном смысле. Скажи нам. Потому что сейчас все мои инстинкты кричат либо «замри», либо «схвати его и никогда не отпускай», и оба варианта кажутся неправильными, — с отчаянием выдавил он. Сынмин открыл глаза и долго смотрел в потолок, прежде чем ответить. — Жить, — сказал он. — Разговаривать друг с другом. Снова ссориться из-за всяких глупостей. Обсуждать расписание, песни, что угодно. Я не хочу быть единственной сюжетной линией в этом доме, — его взгляд снова опустился на них, такой же пронзительный, как и всегда. — Если вы мне понадобитесь, я скажу об этом. А если не говорю, то перестаньте вести себя так, будто я сделан из хрусталя. Пальцы Феликса нервно дрогнули. — А если мы снова всё упустим? — прошептал он. — Что, если мы будем тебе нужны, а ты... еще не будешь знать, как об этом сказать? Желваки на скулах Сынмина напряглись, но он ответил спокойно: — Значит, вы спросите. — Один раз. Может, два. А не сотню раз, пока меня не начнет тошнить от этого. Вы интересуетесь, и если я говорю, что в порядке, вы мне верите — но при этом держите в голове то, что услышали сегодня. Вы совмещаете и то, и другое. Это максимум, который вы сейчас можете от меня получить, — твердо напомнил им Сынмин. Чан медленно кивнул, словно впечатывая каждое слово в память. — Хорошо, — сказал он. — Тогда... можем мы заключить одну сделку? Поймав изогнутую бровь Сынмина, он продолжил: — Если тебе когда-нибудь снова покажется, что мы душим тебя своей опекой, ты нам об этом скажешь. Вслух. Больше не делай из себя злодея в собственной голове только потому, что мы слишком тупые, чтобы это заметить. Повисла пауза. Сынмин поколебался, но затем едва заметно кивнул. — Ладно, — согласился он. — Но это работает в обе стороны. Если вам покажется, что я отстраняюсь просто из упрямства, вы мне об этом скажете. Я больше не допущу ситуации из серии «все додумывают сами и стоят на месте». Комната словно синхронно выдохнула, но воздух от этого не стал чище; он лишь осел свинцовой тяжестью, как дождевые тучи, которые всё никак не решатся пролиться ливнем. Чанбин убавил звук телевизора до тихого бормотания — чего-то обыденного, тонкой нитью вплетающегося в эту тяжесть. Никто не подошел ближе, но никто и не отстранился. Они зависли в этом странном новом пространстве между «слишком много» и «недостаточно», где ничто еще не починено, но и не сломано так, как раньше. И пока что этот хрупкий, незавершенный баланс был единственным, за что каждый из них мог держаться. Сынмин тихонько подпевал песне, делая вид, что всё в порядке.

***

Все наконец-то устраиваются поудобнее, каждый в своем уголке. Сынмин оглядывается, приоткрыв один глаз и притворяясь спящим: он видит, как Джисон и Чонин увлеченно сближаются за игрой в «Уно». (Джисон по привычке ноет, понимая, что у него снова нет подходящих карт). Чан и Минхо затеяли какое-то странное соревнование, выясняя, чьи мышцы стали больше, прямо как истинные твердолобые Альфы. Сынмин тихонько посмеивается про себя, когда они начинают засучивать рукава, чтобы решить спор армрестлингом; они глубоко упираются локтями в столешницу кухонного островка, а их взгляды борются за доминирование. Где-то рядом Хёнджин болеет, причем ни за одного из них. Каким-то образом это привлекает к ним всеобщее внимание. А Сынмин наконец-то может устроиться поудобнее и побыть в относительной тишине. Они наслаждаются моментом, пусть даже Сынмин в этом не участвует. Но этот момент длится недолго. — Ребят, — раздается приглушенный голос Чонина, — мы что, снова это делаем? На их лицах тихо и быстро оседает паника. Сынмин кожей чувствует, как нарастает напряжение, и гасит его, пока не стало слишком поздно. — Мне хорошо просто быть здесь, — мягко произносит он. — Это то, чего я хочу. Быть здесь с вами, — Сынмин меняет позу, решая полностью лечь на диван, а его мысли медленно дрейфуют навстречу безмятежному сну. — Вам не нужно постоянно за мной следить. Просто знайте, что я здесь, — Сынмин тихо ворочается. — Кто-нибудь разбудит меня к ужину? — напоминает он, даже не дожидаясь ответа, потому что знает: остальные ни за что об этом не забудут. Все тихо возвращаются к созерцанию Сынмина: к тому, как его грудь мягко вздымается и опускается, с каждым вдохом унося его всё дальше. Всё глубже. В бездну дремоты. Они расходятся по местам. Кто-то устраивается прямо за кухонным островком; Феликс садится так, чтобы ему было лучше видно лицо Сынмина. Лицо, которое столько раз искажалось от боли прямо у него на глазах. Феликсу больно от мысли, что он мог бы сделать для него гораздо больше. Он кладет руки на стол и опускает на них голову, не отрывая взгляда от усталости Сынмина. Видимой. Понятной и наконец-то замеченной. — Тогда, пожалуй, пора начинать готовить ужин, — Минхо прочищает горло, отвлекая всеобщее внимание. Он уже знает, что хочет сделать. Остальные участники снова возвращаются к своим привычным делам. Но на этот раз — осторожно крутясь вокруг благополучия Сынмина. Минхо не хочет этого показывать. Но он надеется, что позже Сынмин всё поймет. — Будешь готовить его любимое блюдо? — спрашивает Феликс, уже улавливая пряные нотки чего-то знакомого и домашнего. — Никто ведь не против, верно? — строго спрашивает Минхо. Его запах становится чуть резче, но за суровым выражением лица скрывается надежда. Надежда на то, что когда Сынмин проснется от этого запаха, они смогут понять друг друга через простые поступки.

***

Запах достигает его раньше, чем голоса. Что-то теплое и пикантное просачивается в сны Сынмина — соя, легкий аромат чеснока. Это тот вид уюта, который живет скорее в мышечной памяти, чем в мыслях. Он морщит нос и ворочается, его ресницы трепещут, когда реальный мир тянет его обратно. — Не толпитесь вокруг него, — доносится с кухни тихое предупреждение Минхо. — Мы и не толпимся, — шепчет в ответ Джисон, хотя на самом деле он почти нависает над ним, перегнувшись через спинку дивана, чтобы посмотреть, как Сынмин дышит. Сынмин приоткрывает один глаз. Гостиная теперь кажется более мягкой. Свет приглушен, телевизор всё еще тихо бормочет на фоне. Острая, оголенная напряженность в их позах сгладилась: Чан расслабленно опирается бедром о кухонный остров, Джисон и Чонин вполголоса спорят из-за очков в «Уно», раскидав карты по журнальному столику, Хёнджин примостился на барном стуле, подперев подбородок рукой и наблюдая за тем, как готовит Минхо. Феликс сидит ближе всех; его голова покоится на сложенных руках на столе, а взгляд прикован к лицу Сынмина. Поняв, что тот проснулся, Феликс резко выпрямляется. — Ты проснулся, — говорит Феликс, и его голос немного дрожит. — Эм. Привет. В горле у Сынмина пересохло, но слово дается ему легче, чем несколько часов назад. — Привет. Джисон тут же бросает карты. — Ты... ты голоден? Потому что Минхо-хён приготовил... — Его любимое, — вмешивается Минхо, даже не оглядываясь. — Надеюсь, это не проблема. Это так глупо — то, как быстро у Сынмина сжимается сердце от этих слов. От того, как спокойно Минхо раскладывает еду по тарелкам, не превращая это в какой-то грандиозный жест. — Не проблема, — отвечает Сынмин. — Пахнет вкусно. По комнате прокатывается тихий, коллективный выдох. Они не делают из этого события. Никаких громких заявлений, никакой торжественной рассадки. Кто-то вкладывает в руку Сынмина палочки для еды — кажется, Чонин, судя по легкой дрожи в пальцах, — и он позволяет подвести себя к островку. Он ест. Никто не пялится на него в открытую, но каждый раз, когда его палочки замирают, в воздухе повисает едва уловимая заминка. А когда он делает следующий укус, разговор возобновляется неловкими, прерывистыми всплесками. — Хён, ты сто процентов смухлевал в армрестлинге, — жалуется Джисон Чану. — Как вообще можно смухлевать в армрестлинге? — возмущается Чан; его взгляд быстрым движением перескакивает с Джисона на Сынмина. — Ты напряг мышцы раньше времени! — Это не... это буквально... Ты вообще знаешь, как работает армрестлинг? Хёнджин фыркает в свой стакан с водой. Феликс бормочет что-то о реваншах. Минхо делает вид, что ничуть не самодоволен. Это не норма — по крайней мере, не та норма, что была раньше, — но это уже гораздо больше похоже на жизнь, чем на бесконечное ожидание. Сынмин больше слушает, чем говорит. Он не смеется над каждой шуткой, но когда нытье Джисона становится особенно драматичным, из него вырывается тихий смешок, прежде чем он успевает себя остановить. Чанбин это слышит. Их взгляды встречаются на долю секунды. Чанбин ничего не говорит, лишь позволяет уголку своих губ приподняться в ответ. Еда согревает желудок Сынмина, оставляя тяжесть, которая почему-то приятно заземляет. Когда он наедается, то кладет палочки на стол. Феликс начинает приподниматься, словно собираясь убрать тарелку Сынмина. — Я сам, — говорит Сынмин и относит свою посуду в раковину. И никто не возражает.

***

Позже, когда посуда была вымыта, а стая рассредоточилась по комнате, разбившись на тихие островки — Хёнджин с Чонином обменивались плейлистами на диване, Чан и Минхо делали вид, что не разминают ноющие плечи, словно не перестарались во время борьбы, а Джисон наполовину уснул сидя, — Сынмин достал из кармана телефон. Экран блокировки был усыпан пропущенными сообщениями — недавними и теми, что скопились за дни, когда он не хотел даже смотреть на них. Некоторые от Чана. Некоторые от остальных. А чуть ниже, вплетаясь в эту вереницу, виднелись имена, которые всё еще казались отголосками другой жизни. Мингю. Сокмин. Его большой палец замер над экраном. Чанбин, сидевший рядом на диване, заметил, как напряглись его плечи. — Ты не обязан, — тихо произнес он. — Я вроде как должен, — ответил Сынмин. — Они... они ведь тоже были рядом, когда мне это было нужно. Чанбин лишь понимающе улыбнулся и перевел взгляд обратно на телевизор. Он не собирался лезть не в свое дело и указывать Сынмину, как поступать. Сынмин извинился и встал, поймав в ответ несколько жалобных вздохов, но одарил их тем же тяжелым, отбивающим всякое желание спорить взглядом, что и несколько минут назад. Он вышел на балкон, и ночной воздух показался ему совсем… другим, нежели в прошлый раз. На небе всё еще виднелся тот самый убывающий месяц, каким он его и запомнил. Он пролистал экран до последнего непрочитанного сообщения в чате с Мингю и Сокмином.

***

[Групповой чат – Сынмин, Мингю, Сокмин] Мингю (14:13): Земля вызывает Сынмина? Сокмин (14:14): Дай ему немного времени, Гю. Мингю (14:14): Прошло уже больше четырех часов. Сокмин (14:15): Умей чувствовать ситуацию. Мингю (14:15): А я-то думал, что это я у нас чересчур заботливый? Сокмин (14:16): Я и не спорю. Но мы должны дождаться Сынмина. Мингю (14:17): Да. Мы всегда рядом, Минни. Сынмин неотрывно смотрел на это прозвище, ощущая исходящее от него непринужденное тепло. Теперь оно воспринималось иначе, чем в тот первый раз. Тогда оно казалось спасением. А сейчас — нитью, связывающей его с другой версией себя, которая существовала не только для того, чтобы ей причиняли боль. Он печатает, стирает и печатает снова. Сынмин (22:18): Я поговорил с ними Индикатор набора сообщения появляется почти мгновенно. Мингю (22:18): С ними? Типа, вообще со всеми? Сокмин (22:19): Хей :) Ты в безопасности? Сынмин тихо выдыхает через нос. «В безопасности» — слишком громко сказано. Но он вспоминает теплую руку Чанбина на своем плече. Минхо, готовящего его любимую еду. И то, как остальные топтались в коридоре, не желая позволять тишине снова поглотить его. Сынмин (22:19): Да. Я… здесь. Пауза. А затем сразу два индикатора набора текста. Мингю (22:20): «Здесь» в смысле «здесь и мне хреново», «здесь и готов сбежать» или «здесь и... не знаю, хочу выпасть из реальности»? Нужна конкретика. Сокмин (22:20): Не обращай на него внимания. Ты сейчас с ними один на один, или кто-то есть рядом с тобой? Сынмин бросает взгляд обратно в комнату. Остальные члены стаи каким-то чудом умудрялись заниматься своими делами и не пялиться на него каждую секунду. Как будто всё еще боялись, что он может сбежать. Сынмин (22:20): Я просто здесь. Один. Наедине со своими мыслями. Мингю (22:20): В прошлый раз, когда ты остался наедине со своими мыслями. Всё закончилось не очень хорошо. Сокмин (22:21): Это хорошие мысли? Или из разряда «не сбежать ли мне снова»? Сынмин кусает губу, раздумывая, как много стоит рассказать. Слова тяжелым комом стоят в груди, но расстояние, которое дарит экран телефона, позволяет легче подступиться к ним. Сынмин (22:21): Всё прошло плохо. Но не так, как я ожидал. Мингю (22:21): Слишком загадочно. Ненавижу такое. Сокмин (22:21): Тебе не обязательно всё объяснять, если это слишком тяжело. Мы можем просто кидать тебе мемы и притворяться, что твоя жизнь — это дорама, в которой мы еще не досмотрели последние серии. Из груди Сынмина вырывается тихий, невольный смешок. Сынмин (22:22): Нет. Я хочу кое-что рассказать. Его большой палец снова зависает над экраном, а затем начинает печатать. Сынмин (22:22): Они всё признали. Что видели, как я ушел. Никто не сдвинулся с места. Никаких комментариев в духе «ты всё слишком близко принимаешь к сердцу». Просто… «нам было страшно» и «мы всё испортили». На несколько секунд чат замирает. Мингю (22:23): Ого. Сокмин (22:23): Ох, ничего себе. Мингю (22:23): В смысле, прямо словами через рот? Находясь с тобой в одной комнате? Сынмин (22:23): Да, к сожалению. Мингю (22:23): Пожалуйста, скажи мне, что хотя бы один из них разрыдался в голос, мне просто необходимо это знать Сокмин (22:23): МИНГЮ Сынмин секунду смотрит на экран, а затем против воли прыскает от смеха. Сынмин (22:24): Чан. И Хёнджин. и Чонин. Джисон тоже, но он пытался это скрыть. Мингю (22:24): Это 4 из 8. Приличное соотношение. Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть. Сокмин (22:24): Не обращай на него внимания. Как ты вообще себя чувствуешь после всего услышанного? Нет ощущения, что они... оправдываются? Этот вопрос ложится тяжелее остальных. Сынмин разминает плечи, пытаясь избавиться от скопившегося в них напряжения. Сынмин (22:25): Я пока не знаю. Часть меня чувствует… облегчение? Как будто я больше не сумасшедший. Как будто я ничего не драматизировал. Он делает паузу, слегка постукивая пальцами по телефону, затем продолжает. Сынмин (22:25): А другая часть меня злится, потому что это их «нам было страшно» ничего не исправляет. Это просто делает их поступок... понятным. И я не знаю, как к этому относиться. Мингю (22:26): Ты имеешь полное право злиться. Понимание — опционально; прощение — это уже бонус Сокмин (22:26): Поддерживаю. Ты можешь получить подтверждение своей правоты и всё равно продолжать злиться. И то, и другое может существовать одновременно. Сынмин смотрит на последнюю строчку на несколько секунд дольше, чем планировал. И то, и другое может существовать одновременно. Кажется, будто они говорят о чем-то большем, чем просто сегодняшний вечер. Он снова начинает печатать. Сынмин (22:27): Не то чтобы мне стало... легче. Просто... я больше не один на один с этим воспоминанием, наверное. Мингю (22:27): Но это же очень важно, да? Что-то вроде эмоционального перераспределения травмы. Сокмин (22:27): Формулировка у него ужасная, но он прав. Ты тащил всё это на себе так, словно сам во всем виноват. теперь эта тяжесть хотя бы там, где и должна быть. Тепло, которое нельзя было назвать полным утешением, разливается под ребрами Сынмина. Сынмин (22:28): Вы так говорите, будто всё это очень просто. Сокмин (22:28): Не просто. Просто… разделено с другими. Делиться своими чувствами можно, помнишь? Мингю (22:28): Нам что— Нам правда нужно напоминать тебе, что ты тоже заслуживаешь отдачи? Сынмин почти наяву слышит оскорбленный вздох Мингю. Это заставляет его губы дрогнуть в улыбке. Сынмин (22:29): Пожалуйста, не надо, я буду стараться. Мингю (22:29): 1. дышать 2. испытывать чувства 3. НЕ ИЗВИНЯТЬСЯ ЗА ТО ЧТО ИСПЫТЫВАЕШЬ ЧУВСТВА прибей это себе ко лбу или типа того, клянусь богом Сокмин (22:29): 4. Писать нам, когда становится слишком тяжело. Цифра светится на экране — ярко и безапелляционно. Его палец снова замирает в нерешительности. Сынмин (22:30): Я чуть было этого не сделал Не написал вам, я имею в виду Мингю (22:30): Уголовное преступление. Сокмин (22:30): Почему? Сынмин (22:31): Был не уверен, позволено ли мне... грустить здесь о них. Казалось, будто я как-то предаю обе стороны. Повисает пауза, а затем приходят два уведомления, почти наслаиваясь друг на друга. Мингю (22:31): Хей. С нами тебе позволено грустить о чем угодно. Мы подписались на пакет услуг «Всё, что идет в комплекте с Сынмином». Сокмин (22:31): Ты никого не предаешь, если у тебя есть больше одного места, которое ощущается как дом. В этом... вроде как и заключается весь смысл стаи, разве нет? Даже если наша была лишь временной. Сдавленный смешок вырывается у Сынмина прежде, чем он успевает его подавить. Сынмин (22:32): …Я не хотел, чтобы это было временно. Мингю (22:32): А никто и не говорил, что так должно быть. Сокмин (22:32): Абсолютно нет.

***

Желание услышать их голоса наконец-то оформилось в сознании Сынмина. Это принесло бы ему чувство утешения и возможность выговориться, утолив потребность быть понятым. Он нажал кнопку вызова, с нетерпением ожидая, когда оба ответят. Линия ожила. — Сынмин? — первым раздался голос Сокмина, теплый и яркий даже сквозь легкое шуршание помех. — Привет, — сказал Сынмин. Его собственный голос прозвучал более хрипло, чем он ожидал. — Хён, включи громкую связь, — пожаловался где-то на фоне более низкий голос Мингю. Послышалась какая-то возня, приглушенный укоризненный звук, а затем они оба зазвучали четче. — Ты жив, — констатировал Мингю. — Хорошо. А то я уж было собирался сам вернуться на остров. — И с каким планом? — поинтересовался Сокмин. — Испепелить их взглядом до полного подчинения? Там буквально четыре альфы против одного. — Ты этого наверняка не знаешь, — запротестовал Мингю. Губы Сынмина дрогнули. — Я в порядке, — произнес он. — В основном. Повисла короткая пауза. Затем Сокмин спросил мягче: — Они тебя выслушали? Сынмин вспомнил, как стая вздрагивала от его слов. Как Хёнджин, не моргнув глазом, назвал себя трусом. Как Чонин признал, что его чувство вины было лишь еще одной формой предательства. Дрожащее дыхание Феликса. Чана, который выдавил из себя: «Мы совершили ошибку, оставшись стоять на месте». Минхо, обнажившего душу вместо того, чтобы спрятаться за сарказмом. — Да, — ответил Сынмин. — Выслушали. — Ты на них наорал? — с излишним энтузиазмом спросил Мингю. — Немного, — признался Сынмин. Сокмин тихо рассмеялся. — Хорошо. — И затем бережно добавил: — А что теперь? — Теперь... тихо, — произнес Сынмин, окидывая взглядом гостиную. Хёнджин полудремал на подлокотнике дивана, запрокинув голову. Чонин листал что-то в телефоне, а Джисон прижимался к его боку. Феликс чем-то занимался на кухне, с излишней осторожностью позвякивая посудой. Чан и Минхо о чем-то тихо переговаривались в дверях. Чанбин, сидящий на краю подлокотника, смотрел прямо на него сквозь стеклянную дверь и ободряюще показывал большой палец. — Я сказал им, что не уйду, — добавил Сынмин. Эти слова всё еще ощущались непривычно на языке — как новая песня, о которой он еще не решил, нравится ли она ему. На другом конце провода раздались тихие, накладывающиеся друг на друга звуки: Мингю ругнулся себе под нос, а Сокмин судорожно втянул воздух, словно получив удар под дых. — Это очень серьезно, — тихо сказал Сокмин. — Я горжусь тобой. Горло Сынмина сдавило. — Не говори так, — пробормотал он. — Это почему же? — возмутился Мингю. — Ты вернулся в логово львов и, вместо того чтобы стать ужином, заставил их... эм... говорить о своих чувствах. Это просто пугает. В героическом смысле. — В этом не было ничего героического, — возразил Сынмин. — Я был зол. И злюсь до сих пор. — Героические люди обычно как раз те еще злюки, — подметил Мингю. — Иначе они бы просто пошли домой спать. Сокмин усмехнулся, но затем стал серьезнее. — Тебе стало... легче? Или ты просто... устал? — И то, и другое, — ответил Сынмин после небольшой паузы. — В основном устал. Нужно многое исправлять. Если это вообще возможно исправить. — А если нет? — без всякой злобы спросил Мингю. Сынмин чуть дольше задержал взгляд на Чанбине, который с нетерпением смотрел на него через стекло. — Тогда я хотя бы буду знать, что всё это не было плодом моего воображения, — ответил Сынмин. — Это... уже кое-что. — Это очень много, — мягко поправил его Сокмин. Послышался шорох, как будто кто-то придвинулся ближе к телефону. — Хочешь, мы приедем за тобой? — вдруг спросил Мингю. — Не чтобы увезти навсегда. Просто... если тебе нужна передышка. Выходные. Пара часов. Мы можем снять номер, забрать тебя и спрятать за ужасным гостиничным завтраком. Грудь Сынмина сжалась от этого предложения — такого нелепого, искреннего и такого в их стиле. — Мне и здесь нормально, — произнес он, удивляясь тому, насколько искренне это прозвучало. — Пока что. — «Пока что» тоже принимается, — сказал Сокмин. — Никаких окончательных решений сегодня. У нас был такой уговор, помнишь? — Помню, — пробормотал Сынмин. — Они ведут себя прилично? — настаивал Мингю, словно не мог удержаться. — Потому что клянусь, если кто-то из них... — Мингю, — предостерегающе окликнул Сокмин. — Нет, всё нормально, — успокоил их Сынмин. — Они... стараются. И это что-то новенькое. Его взгляд на мгновение пересекся со взглядом Минхо, который заметил его телефонный разговор. Минхо не отвел глаз. Лишь чуть вздернул подбородок в едва заметном кивке. — А Чанбин? — спросил Сокмин, и его голос смягчился на этом имени. Уши Сынмина вспыхнули. — Он здесь, — ответил он. — Он... остался. В голосе Сокмина послышалась безошибочно узнаваемая улыбка: — Хорошо. Мингю был куда менее деликатен: — Я же говорил, что так и будет. Сынмин закатил глаза, пусть они этого и не могли увидеть. — Только не начинай. — Мы ничего не начинаем, — соврал Мингю. — Мы просто говорим, что одобряем тот факт, что ты окружен не только теми людьми, которые заставляли тебя истекать кровью. — Гю, — вздохнул Сокмин, но возражать не стал. Сынмин поднес телефон чуть ближе ко рту, понизив голос, хотя стая не то чтобы прислушивалась. — Спасибо, — произнес он. — За то, что было... раньше. За то, что позволили мне вломиться в ваши жизни и не заставили чувствовать себя сумасшедшим из-за того, что я сбежал, — пробормотал Сынмин, произнося это словно молитву. — Эй, — мягко отозвался Сокмин. — Никуда ты не вламывался. Тебя пригласили. — И ты всё еще приглашен, — добавил Мингю. — В любой момент, когда тебе понадобится вспомнить, что ты не обуза, просто напиши. Мы заспамим тебя уродливыми селфи так, что твой телефон самовозгорится. Из груди Сынмина вырвался тихий, невольный смешок. — Угрожать мне контентом — это, конечно, сильно. Сынмин мог лишь попытаться вообразить то количество компромата, которое могло бы у него скопиться. — Любовь — это вопрос выбора, — драматично затянул Мингю. — Пожалуйста, сбрось его вызов, — попросил Сынмин Сокмина. Сокмин рассмеялся. — Пока нас не разъединили насильственным путем, можно сказать еще кое-что? Сынмин помедлил. — Что? — Не справляйся с этим в одиночку, — сказал Сокмин. — Если решишь остаться, позволь им помочь. Позволь ему помочь. Его взгляд снова машинально метнулся к Чанбину. — А если решишь уйти, — продолжил Сокмин, — позволь помочь нам. В любом случае, ты не обязан тащить тяжесть выбора на себе в одиночку. Эти слова осели глубоко внутри, рядом со всеми остальными, сказанными за сегодняшний вечер: ты не ошибался, когда хотел, чтобы кто-то за тобой пошел, ты меня не выдумал, я не уйду, я не уйду. — Хорошо, — тихо ответил Сынмин. — Я постараюсь. — Большего мы и не просим, — отозвался Сокмин. — Ладно, групповые обнимашки окончены, — встрел Мингю, театрально шмыгая носом. — Возвращайся к своей стае, даже если у тебя больше нет этой метки. Ты выбрал их. Так что будь с ними. Будь как волчонок, который перевозбудился от встречи с дядюшками и тетушками. Сынмин фыркнул. — Ты идиот. — Твой идиот, — жизнерадостно заявил Мингю. — Наш идиот, — поправил Сокмин. — Спокойной ночи, Сынмин. — Спокойной ночи, — ответил Сынмин. — Спасибо. За то, что взяли трубку. — Всегда пожалуйста, — сказал Сокмин, и в трубке раздались короткие гудки. Сынмин медленно опустил телефон. Он вернулся внутрь, поймав на себе пару настороженных взглядов и лиц, отчаянно ищущих ответы, но все они тут же отступили. Гостиная гудела вокруг него — тихо и живо. Кто-то рассмеялся над чем-то по телевизору. Мягко закрылась дверца шкафчика. Хёнджин зевнул так громко, что Джисон вздрогнул. — Хорошо поговорили? — осторожно спросил Чанбин. Сынмин откинулся на спинку дивана, всё еще сжимая телефон в пальцах. — Да, — ответил он. — Хорошо. Чанбин не стал настаивать. Сынмин вернулся на свое место. Чанбин лишь немного сдвинулся, на этот раз позволяя своей руке уверенно коснуться плеча Сынмина — это не было полноценным объятием, но это уже и не было пустотой. Снаружи ночь давила на стекла окон. А внутри стая дышала, двигалась, существовала. Не исцелившаяся. Не прощенная. Но они были здесь. Сынмин на мгновение закрыл глаза. Эхо слов Сокмина «тебя пригласили» и Мингю «наш идиот» осело внутри рядом с чановским «мы ошибались» и тихим, непоколебимым обещанием Чанбина: «не уйду». Он не знал, что выберет завтра. Или послезавтра. Но сейчас, с приятным теплом от сытного ужина в груди, когда два разных дома звали его к себе, и это наконец-то ощущалось как право выбора, а не как ультиматум, он сделал то, чего не делал уже очень давно. Он позволил себе просто остаться.

***

Дни тянутся один за другим. Всё сливается в сплошное размытое пятно, словно вода, с которой пытаются смешать масло. Но всегда будет оставаться тот самый слой, который выделяется, так и не пересекая черту — как напоминание парням, Сынмину и всем остальным, кто покинул этот остров с надеждой на исцеление. Исцеление. Вот чем это должно было стать для каждого. Что ж. У всех них с самого начала глубоко внутри скрывалась боль. Может быть, исцеление пришло по пути. Может, на эти раны действительно нужно было обратить внимание. Или же старые повязки медленно начали спадать сами по себе. Сынмину нужна была новая марля, чтобы закрыть первоначальный порез. Порез, который оказался глубже, чем он мог себе представить. Он всё ещё пребывал в легком оцепенении, сидя в автобусе, едущем обратно к парому, пока остальные мемберы создавали привычный фоновый шум. Некоторые всё ещё явно нервничали, стараясь свести свои действия к минимуму, но Сынмин всё равно это замечал. Потому что он всегда был внимательным, и сейчас это стало его второй натурой. Например, когда Джисон, обернувшись во время непринужденной болтовни с Хёнджином, на долю секунды сталкивался с Сынмином взглядом — и от неожиданности тут же тушевался. Его губы открывались и закрывались в поиске нужных слов для Сынмина, но эти слова умирали вместе с его энтузиазмом в тот же миг. Это ранило и Сынмина тоже, ведь он совершенно не хотел, чтобы все обращались с ним, как с хрупким хрусталем. Но, в конце концов, они извлекут из этого урок. — Мин, — неуверенно позвал его Джисон. — Ты не хочешь, эм, потусоваться? Ну, типа, когда мы вернемся? — он нервно перебирал пальцами в ожидании ответа. Это было неловко. Словно Джисон не был его верным и поддерживающим другом всё последнее десятилетие. — Уточни, — только и сказал Сынмин. — Ну, типа, эм... — Джисон почесал затылок, и теперь уже весь автобус погрузился в неловкое напряжение, медленно нарастающее из-за невозмутимого лица Сынмина. — Не нужно ходить вокруг да около, Сони, — Сынмин назвал его по прозвищу, чтобы тот расслабился. — С удовольствием. Я не из тех, кто отвергает твои предложения, — он откинулся на спинку сиденья, тщательно контролируя выражение лица, и закрыл глаза. Остальные практически приклеились к ним взглядами. Они безостановочно проверяли, не возникнет ли у Сынмина проблем в любую секунду. — Просто скажи, когда захочешь. Джисон поспешно закивал. — Ладно, ладно! Конечно, — он закрыл рот, немного окрыленный тем, что Сынмин согласился. — Подожди, — одними губами произнес Хёнджин. — И это всё, что было нужно? Сынмин приоткрыл один глаз и посмотрел на Хёнджина. — Ммм? — Просто... вот так? — снова спросил Хёнджин. — Как так? — Просто прямо тебя спросить? Сынмин открыл второй глаз. — Вы вообще слушали хоть что-то из того, что я говорил? Хёнджин вздрогнул от резкой смены тона. Сынмин вздохнул. Ему придется поработать над еще одной проблемой, возникшей из-за его недавней эмоциональной открытости. Его привычное поведение менялось. Он потер переносицу. — Я здесь. Я возвращаюсь к вам, — с нажимом произнес Сынмин. — Я решил быть здесь. Говорите со мной. Болтайте со мной. Я всегда выслушаю, — объяснил он. — Но я также установлю границы. Я дам вам знать, если чего-то станет слишком много. И когда придет время, я скажу вам, если мне понадобится, чтобы кто-то был рядом. Все не отрывая глаз смотрели на него. — Сейчас я наконец-то прошу, я отдаю, а теперь и беру, — прямолинейно добавил Сынмин. — Поэтому, пожалуйста. Просто относитесь ко мне так, как вы привыкли. Но когда я о чем-то прошу, — Сынмин сглотнул, — так я выражаю свою потребность. В вас, парни. Во всех вас. Потребность чувствовать, что я нужен здесь. И что вы тоже хотите, чтобы я был рядом, — он закрыл глаза, ожидая ответа. — Конечно, мы хотим, чтобы ты был с нами, — ответил Минхо за всех. Сынмин не открывал глаз еще секунду, чувствуя знакомую вибрацию автобуса и слушая тихое шипение кондиционера, разрезающее воздух. Это было... уже кое-что. — Тогда ведите себя соответственно, — сказал он без всякой злобы. Просто... констатируя очевидное. Сзади послышалось шуршание и тихий скрип сиденья — кто-то повернулся. — Хён, — неуверенно начал Чонин. — Можно мне кое-что сказать? Сынмин хмыкнул. — Тебе не нужно мое разрешение, чтобы говорить. Я никого ни к чему не принуждаю. Чонин сглотнул; слова на мгновение застряли в горле, прежде чем вырваться наружу. — Я просто... я очень рад. Что ты решил сказать это, — произнес он, заливаясь румянцем, но заставляя себя продолжить. — В этом автобусе. С нами. По пути домой. Даже если всё это неловко. Даже если мы в этом полные нули. — Я лучше буду сидеть здесь и вести себя до боли странно вместе с тобой, чем, ну, знаешь... — Джисон заерзал на сиденье, заменяя остаток фразы короткой паузой. — Во всем этом не должно быть ничего странного, — признал Сынмин. — Просто ведите себя как обычно. — Мы просто хотим сказать, — Хёнджин прочистил горло, — что мы не были бы в порядке. Без тебя. Сынмин открыл глаза, обводя взглядом каждого из них. Он поймал взгляд Чанбина — тот, казалось, занимался своими делами, но посылал ему молчаливую поддержку, маленькую, но такую ощутимую. Повисла тишина; все с замиранием сердца ждали, что Сынмин скажет дальше. Он спокойно вздохнул. — К сожалению, — начал Сынмин, — Я бы тоже не был в порядке. Без вас, — в его голосе прозвучала горечь, и выражения лиц остальных тут же смягчились. — Я не могу позволить себе жить наедине со своими мыслями в тишине, — признался он. — Так что потерпите меня. Когда я опираюсь на вас, пожалуйста, будьте рядом. Чтобы поймать меня. И сказать мне. Что я отлично справляюсь. Что в этот самый момент я нахожусь здесь, вместе с вами. — Сынмин снова закрыл глаза, позволяя голосам остальных то появляться, то исчезать в этот момент его слабости. И в этот момент он позволил всему идти своим чередом. Он почувствовал рядом чье-то прикосновение, приносящее утешение — руки Чана, огрубевшие от тяжестей в спортзале, еще никогда не казались его коже такими мягкими. Он слышал, как Минхо пытается вбить в него толику здравого смысла, но предпочел проигнорировать его, потому что знал: Минхо бьет в самую точку. Чонин бросал в его сторону непринужденные, но полные нужды слова. Феликс, который медленно брал себя в руки, шептал нежные напоминания в своем собственном пространстве. Джисон, вероятно, уже начал набрасывать в голове идеи для песни, которая могла бы в точности описать принятие и начало с чистого листа. Хёнджин и Чанбин замерли, словно в трансе; Хёнджин в основном опирался на Чанбина в поисках поддержки и ориентира, при этом следя за тем, чтобы Чанбин тоже чувствовал себя включенным. Сынмин слышал хриплый вздох Чанбина, но он знал Хёнджина лучше всех. Альфа старался быть более осознанным и внимательным, чем когда-либо прежде. Поездка на автобусе приобрела меланхоличный, но светлый оттенок. Сынмин чувствовал знакомые кочки на дороге. Совсем скоро они снова будут на пароме. Автобус с шипением остановился у терминала. Глаза Сынмина открылись медленно, нехотя; еще никогда веки не казались такими тяжелыми после пробуждения. — Мы приехали, — произнес Чан — коротко, мягко и очень осторожно, стараясь не нарушить покой Сынмина. Он посмотрел на сидящего рядом парня, который уже смотрел на него снизу вверх. — А я только-только устроился поудобнее, — зевнул Сынмин. Кто-то умиленно вздохнул, глядя на его сонное состояние. Наверное, это был Чанбин, пытающийся хоть немного разрядить обстановку — типичное поведение Беты. — Прости, если хочешь... — Всё в порядке, Чан-хён, — перебил его Сынмин, потягиваясь. Чану на секунду пришлось унимать сердцебиение; он даже прижал руку к груди. Впервые за долгое время Сынмин обратился к нему так искренне и правильно. Он взял себя в руки, возвращая самообладание. — Хорошо, тогда нам пора на выход. Остальные последовали за ним, пока Сынмин закидывал сумку на плечо. По пути к выходу они поблагодарили водителя — мужчину средних лет, который помахал им на прощание. Сынмин вежливо поклонился, соблюдая правила приличия. Запах пристани. Резкие порывы соленого морского ветра. Редкие крики чаек. Громкий гудок их небольшого катера. Двигатели тихо урчали, а ранний утренний воздух казался влажным от росы. Они выгрузили вещи в полном молчании. Возможно, в этот момент большего (или меньшего) и не требовалось. Сынмин потянулся за своим багажом, но Хёнджин уже перехватил его чемодан. — Тебе не обязательно... — Позволь мне. — Я и сам могу нести свои вещи... — Мне тоже это нужно. Сынмин отступил, притворяясь побежденным. — Ладно. Делай что хочешь. Хёнджин улыбнулся его нежеланию спорить, его внутренний Альфа упивался собственной уверенностью. Наверное, это была первая искренняя улыбка, которую Сынмин увидел с начала всего этого фиаско. Сынмин не смог сдержать рвущийся наружу смешок. Чан инстинктивно закинул руку Сынмину на плечи, даже не осознав, что сделал это без капли сомнений. Он было отстранился, но Сынмин просто навалился на него в ответ. — Прости, я хотел сказать, — Чан прочистил горло; такая резкая смена в поведении Сынмина выбивала из колеи. — Расслабься, — подбодрил его Сынмин. — Я же разрешаю. Чан едва заметно кивнул; остальным было до безумия интересно наблюдать за тем, какое огромное влияние Сынмин на самом деле имел на вожака их стаи. И, возможно, Сынмин уловил, как пристально сузились глаза Минхо, как напряглась его челюсть, когда он увидел, с какой легкостью Чан льнет к Сынмину. Сынмин принял решение. Он не хотел придавать этому слишком большое значение, но ничего не мог с собой поделать. Минхо украдкой взглянул на него, и Сынмин ответил тем же. Джисон, как всегда, заметил всё первым. — Минхо-хён, у тебя всё еще период после гона? Настроение Сынмина машинально падает: он знает, что не может уловить даже малейшего намека на запах Минхо. Он наблюдает за происходящим, но не ожидает, что Минхо в кои-то веки осадит Джисона. — Я в порядке, — отрезал Минхо, дистанцируясь от него. И, возможно, это было неправильно — то, что в этот момент сердце Сынмина вдруг забилось быстрее. Возможно, это был эгоизм. А может быть, он наконец-то принял тот факт, что чего-то желает. И теперь он видел подтверждение этому в мелких поступках Минхо. Он пофантазирует об этом как-нибудь потом. Они поднялись на борт; колесики чемоданов с грохотом прокатились по металлическому трапу. Вскоре все устроились на своих местах. Сынмин любил сидеть один — отчасти потому, что так ему лучше думалось. А еще он мог наблюдать за остальными, оставаясь в зоне комфорта. Остальные нормально общались, обсуждая пугающее расписание, записи шоу и песен. Атмосфера наконец-то стала более приземленной и спокойной. Кто-то сел рядом с ним. Минхо. Он откинул руку на спинку сиденья Сынмина, словно хотел притянуть его за плечо и обнять, но не стал. Он всегда был бесстрашным. И это пугало Сынмина еще больше. Но никто из них не шелохнулся. Такими они были всегда. Уют в молчании. Минхо присоединился к общей болтовне, и если его рука временами случайно оказывалась на бедре Сынмина, тот не отстранялся и не дергался — это было похоже на безмолвный сигнал для всех остальных, кто это замечал. Сынмин просто смотрел в окно. Их разговоры были незначительными, немного зажатыми, но лед тронулся. Они заполняли пространство между ними чем-то другим, помимо «что, если» и «мне так жаль». Это было комфортно, непринужденно — что-то, в чем Сынмин чувствовал свое присутствие, даже если сам не принимал активного участия в беседе. Сынмин наблюдал, как вода разрезается корпусом катера, а белая пена растворяется в темных волнах. Он ни к кому не тянулся. Но и не отстранялся. Раздался громкий гудок, и их путь обратно в город начался снова. Поездка обратно не оставила после себя чувства неудовлетворенности. Сынмин возвращался в минивэне с теми же четырьмя Альфами, и на этот раз Минхо ясно дал понять, что будет сидеть рядом с ним на заднем сиденье. Чан и Хёнджин отступили, капитулирующе подняв руки. Чонин не понял намека и протиснулся на другое место сзади, напротив Сынмина. И Сынмин был рад, что Чонин остался в неведении. Вините его сколько угодно, но он не выдержал бы мучительной поездки в полном молчании на заднем сиденье только вдвоем с Минхо. Чан и Хёнджин то и дело обменивались мимолетными взглядами, направленными в их сторону, из-за чего Минхо фыркал, требуя, чтобы они смотрели на дорогу. Чонин тем временем уложил голову на плечо Минхо. Сынмин прятал крошечную улыбку в ладонях, завороженно глядя на очертания города. Минивэн остановился, возвещая об их прибытии. Сынмин собирался встать вслед за вышедшим Чонином, но Минхо удержал его, слегка сжав запястье. Его глаза блестели; что-то в них так и просилось наружу. Сынмин изогнул бровь. Минхо в ответ изогнул свою. Безмолвный обмен репликами. Ни один не проронил ни слова. Обычно у них всё так и работало. Сынмин склонил голову, желая поскорее выбраться из душного салона. Минхо настаивал взглядом, а его теплая рука по-прежнему крепко и непреклонно сжимала запястье Сынмина. Сынмин вздохнул. — Позже, — только и сказал он. Минхо отпустил его, и это ощущалось так, словно он дает ему время.

***

Ужин пролетает незаметно. Чан и Джисон ели в спешке — им не терпелось поскорее вернуться в студию для записи. Чанбин, решивший на сегодня остаться дома, одарил его понимающим кивком. Сначала они сомневались, стоит ли уходить, и их настороженные взгляды остановились на Сынмине. «Ты… ты не хочешь пойти с нами?» — приглашение, которое всегда выбивало его из колеи. — Не сегодня. Спасибо, ребят, — отвечает Сынмин. Они попрощались и направились к выходу из общежития. По крайней мере, они предложили. Остальные тоже постепенно разбрелись: следующим закончил есть Хёнджин, затем Чонин и Феликс. Грязная посуда росла горой, и Минхо по привычке ловко подхватил всё разом, легко балансируя тарелками. Для него это было делом инстинкта. Сынмин подскакивает следом, неся свою крошечную тарелку вслед за стопкой Минхо. — Просто оставь их там, — говорит Минхо, и звук льющейся из-под крана воды заполняет стены общежития. — Ты тоже можешь идти отдыхать, Сынмо... мин, — Минхо спотыкается на его имени, всё-таки не удержавшись от привычного прозвища. Сынмин аккуратно ставит свою тарелку, не добавляя её в стопку Минхо. Минхо тянется за ней, но Сынмин отодвигает её обратно по мраморной столешнице. — Я могу сам её помыть, — возражает Сынмин. — Я всё равно уже здесь и мою посуду, — Минхо с силой оттирает прилипшие остатки еды. — Просто дай мне свою тарелку. — А я так прошу позволить мне помочь тебе, — наконец произносит Сынмин. Минхо замирает, его пальцы утопают в мыльной пене, вода ритмично бьет по фарфору. На мгновение единственным движением остаются капли, падающие из крана, и едва слышный звон тарелок, оседающих в раковине. Затем его хватка на тарелке ослабевает. — Помочь мне, — повторяет он, словно пробуя эти слова на вкус. — Это... что-то новенькое. Сынмин прислоняется бедром к столешнице, скрестив руки на груди. Верхний свет падает на завесу пара между ними, смягчая профиль Минхо и размывая резкую линию его челюсти. — Так не должно быть, — говорит Сынмин. Его голос звучит тихо, но на этот раз без всякой колкости. Только усталая уверенность. — Ты продолжаешь вести себя так, будто я сделан из стекла, но даже не позволяешь мне сполоснуть собственную тарелку. Минхо с шумом выдыхает через нос, его плечи поднимаются и тут же опускаются. — Дело не в тарелке, — бормочет он. — Дело никогда не бывает в ней, — отвечает Сынмин. Минхо наконец выключает воду. Внезапная тишина звенит в ушах Сынмина. Минхо вытирает руки полотенцем, медленно перебирая пальцами, тянет время, прежде чем полностью повернуться к Сынмину. Вблизи он выглядит старше, чем тогда на пароме. Не в плохом смысле — просто как человек, который давно нормально не спал и уже привык к этому. — Твое предложение помочь... — уголок губ Минхо кривится. — Ощущается так, будто ты снова делаешь шаг навстречу. Пытаешься исправить дисбаланс. Ты всегда так делал. — А ты всегда мне позволял, — ровным тоном отвечает Сынмин. Минхо вздрагивает, совсем чуть-чуть. Он осторожно кладет полотенце, словно боится, что от одного резкого движения весь этот разговор рассыплется в прах. — Ты правда хочешь поссориться из-за грязной посуды прямо сейчас? — спрашивает Минхо в слабой попытке перевести тему. — Я не ссорюсь, — говорит Сынмин. — Я говорю тебе о том, чего хочу. Он намеренно позволяет этим словам повиснуть в воздухе. Это ощущается странно — эта открытая просьба, этот отказ прятать свою потребность еще до того, как она будет озвучена. Но он выдерживает взгляд Минхо и не берет свои слова обратно. Минхо изучает его, блуждая взглядом по лицу, будто фиксируя каждое изменение, каждый намек на то, что это лишь мимолетное настроение, которое скоро пройдет. — И надолго тебя хватит? — наконец спрашивает Минхо. Сынмин хмурит брови. — О чем ты? — О том, что ты озвучиваешь свои желания, — тихо поясняет Минхо. — Мы привыкли, что ты сжимаешься в комок еще до того, как успеваешь занять хоть какое-то место. А теперь ты... делаешь всё наоборот. Я просто... — он замолкает, покусывая губу. — Ждешь, когда я устану? — подсказывает Сынмин. Минхо вскидывает взгляд. В нем плещется что-то обнаженное, лишенное привычной ленивой бравады. — Да, — признается он. — От нас. От всего этого. От попыток. Эта честность бьет больнее, потому что она не прикрыта ничем другим. Сынмин медленно выдыхает, выпрямляется, отталкиваясь от столешницы. Берет свою тарелку, обходит Минхо и аккуратно ставит ее в сушилку. Такой крошечный, бытовой жест, который они проделывали тысячу раз. Но атмосфера вокруг теперь кажется иной, словно они оба понимают, что имеют дело далеко не с керамикой. — Я уже устал, — почти буднично произносит Сынмин. — Я устал уже много лет назад. В этом нет ничего нового. Он поворачивается обратно к Минхо, теперь уже опираясь спиной о столешницу и упираясь ладонями в её край. — Новое в том, — продолжает он, — Что я не планирую исчезать только потому, что это выматывает. Так что если ты ждешь именно этого... ты, скорее всего, будешь разочарован. Желваки на скулах Минхо дергаются. — Ты говоришь так, будто это что-то плохое. — И то, и другое, — отвечает Сынмин. — Хорошо для тебя. Ужасно для меня. На секунду Минхо издает тихий, неохотный смешок. Он быстро угасает, но его плечи немного расслабляются. — Так что позволь мне помочь, — повторяет Сынмин. — Здесь. С этим. И со всем, что будет дальше. Не потому, что я должен, или потому, что тебе так проще, когда я сглаживаю углы. А потому, что я сам так решил. Минхо откидывается на противоположную столешницу, неосознанно отзеркаливая его позу. Полоска плиточного пола между ними вдруг кажется одновременно очень узкой и невероятно широкой. — В твоих словах это звучит слишком просто, — говорит Минхо. — Это не просто, — возражает Сынмин. — Но всё начинается с простого. Минхо смотрит на раковину, затем на Сынмина, и снова на раковину. — Ты же будешь бесить меня этим, да? — спрашивает он. — Однозначно, — отзывается Сынмин. Из груди Минхо вырывается долгий выдох, похожий на капитуляцию. — Ладно, — наконец сдается он. — Вытирай. Сынмин моргает. — Что? — Вытирай, — повторяет Минхо, кивая на сушилку. — Я буду мыть, а ты вытирать. Так ты сможешь «помочь», а я смогу сделать вид, что снова не взвалил всю работу на тебя. Сынмин внимательно на него смотрит. — Отвратительный компромисс. — Да, — соглашается Минхо. — Зато наш. Эти слова не должны были задеть так сильно. Что-то теплое и неправильное проскальзывает Сынмину под ребра, устраиваясь там, словно на своем месте. Он тянется за полотенцем без дальнейших споров. Какое-то время в кухне царит лишь тихая хореография совместной работы: тарелка под воду, из воды в сушилку, из сушилки в полотенце, из полотенца в шкаф. Сынмин легко вливается в ритм, его тело помнит то, в чем разум продолжает сомневаться. Минхо не заполняет тишину пустой болтовней. Он никогда так не делал. Но эта тишина не кажется тяжелой, как тогда на острове. Она ощущается скорее как пространство, а не как пустота — свободное место, оставленное намеренно на случай, если кто-то из них решит выговориться. Именно Сынмин нарушает ее первым. — Ты так и не ответил, — произносит он, насухо вытирая донышко стакана. — Тогда. В автобусе. Минхо не поднимает глаз. — Ты сказал «позже». Разве сейчас не «позже»? — Это самое позднее «позже», которое ты получишь, прежде чем я начну накручивать себя и сделаю вид, что никогда не поднимал эту тему, — отвечает Сынмин, разглядывая стакан на свету. Рука Минхо замирает под струей воды. Тень улыбки трогает его губы, исчезая прежде, чем следующая тарелка погружается в пену. — Что ты хочешь узнать? — спрашивает он. Сынмин сглатывает. Стакан издает тихий, резкий скрип под тканью полотенца. — Почему ты так смотрел на меня, — говорит он. — В фургоне. Будто... — он ищет подходящее слово, застревая где-то между обвинением и признанием. — Будто ты что-то скрывал. Пальцы Минхо крепче сжимают тарелку, которую он моет. На секунду Сынмину кажется, что он ее раздавит. Но вместо этого Минхо бережно ставит ее в сушилку и снова выключает кран. Внезапная тишина теперь кажется знакомой — опасной, но необходимой. — Так и было, — отвечает Минхо. У Сынмина сжимается в груди. — Потому что ты не хотел перетягивать внимание на себя, — догадывается он. — Как Чанбин. — Нет, — говорит Минхо. — Потому что, если бы я сказал это тогда, в фургоне, при всех... ты бы воспринял это как давление. А не как... правду. Сынмин вглядывается в его лицо. — Сказал что? На этот раз Минхо не отводит взгляд. — Что видеть, как ты почти ушел от нас, — медленно произносит он, — было равносильно тому, как потерять собственный пульс. И что я не умею желать чего-то тихо, когда дело касается тебя. Эти слова повисают между ними, мягкие и разрушительные. Сынмин судорожно сглатывает пустой воздух. — Минхо... — Я знаю, — мягко перебивает Минхо. — Это нечестно. Это слишком поздно. Это всё запутано. Я не прошу тебя... разбираться с этим прямо сейчас, да и вообще когда-либо. Я просто... Он с шумом выдыхает, его плечи опускаются. — Я чертовски преуспел в том, чтобы не делать лишних движений, — признается он. — Сидеть смирно и позволять боли разъедать себя, лишь бы можно было притворяться, что это мой собственный выбор. Если бы я пошел за тобой в тот день, мне пришлось бы признать, что я хочу, чтобы ты был рядом. С нами. Со мной. И желать чего-то настолько сильно... — он замолкает, кривя губы. — До чертиков пугало меня. Сынмин сильнее сжимает полотенце. — Поэтому ты остался, — говорит он. Без капли злости. Лишь тихое понимание, которое всё равно саднит. — Поэтому я остался, — соглашается Минхо. — И смотрел, как ты уходишь. И назвал это уважением к твоему выбору, только чтобы не называть вещи своими именами. — Выбор труса, — произносит Сынмин, вторя Хёнджину. Губы Минхо дергаются. — Ты весьма последователен в своих напоминаниях. — А ты повторяешь один и тот же сценарий, — парирует Сынмин. — Ты не имеешь права обижаться, когда я указываю на это, — Сынмин отставляет стакан. Минхо издает хриплый смешок. — Справедливо. Они стоят в полутемной кухне, и лишь гудение холодильника служит им свидетелем. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — спрашивает Сынмин спустя мгновение. — Ты мог бы держать всё в себе. Позволить мне думать, что ты просто... устал. Или чувствуешь вину. Как и все остальные. Минхо смотрит на него, его глаза темные и нечитаемые. — Потому что ты сказал, что будешь просить, когда тебе что-то нужно, — отвечает он. — И я решил, что будет честно, если я тоже перестану лгать о том, что нужно мне. Дыхание Сынмина перехватывает. — И что же это? — спрашивает он, хотя часть его уже знает ответ. Ответ Минхо звучит ясно, без прикрас. — Ты, — говорит он. — Здесь. С нами. Со мной. Намеренно. Не потому, что боишься остаться один, не потому, что считаешь себя обязанным держать нас всех вместе. А просто потому, что ты сам этого хочешь. Боль, так долго жившая в груди Сынмина, пульсирует в ответ. Она не исчезла. Но она чувствует себя... замеченной. — Это слишком много, — дрогнувшим голосом произносит Сынмин. — Я знаю, — отвечает Минхо. — Я не прошу тебя нести этот груз. Я просто кладу его там, где ты сможешь его увидеть. Что-то в позе Сынмина меняется — едва заметно, но ощутимо. Его плечи опускаются на долю миллиметра, линия спины расслабляется. — Вы все сегодня какие-то слишком драматичные, — тихо замечает Сынмин. — Ты первый начал, — подмечает Минхо. Едва уловимая, неохотная улыбка проскальзывает по губам Сынмина. — И что теперь? — спрашивает он. — Ты высказался. Я высказался. Мы так и будем стоять здесь и... полоскать тарелки, пока во всем этом не появится смысл? Взгляд Минхо смягчается. — Нет, — говорит он. — Мы домываем посуду, чтобы Чанбин не ворчал. Потом расходимся по комнатам. Ты пишешь тем, кому тебе нужно написать. Я разминаю спину, как старик. Завтра Чан потащит нас на какое-нибудь дурацкое собрание по расписанию. Джисон напишет песню про желуди, которая каким-то чудом превратится в любовную балладу. Жизнь пойдет своим чередом. Он медлит, а затем добавляет: — И где-то в этом круговороте, когда почувствуешь желание, ты снова сядешь рядом со мной. Намеренно. А не потому, что это место оказалось свободным. Эта простота кажется почти жестокой. — И это всё? — спрашивает Сынмин. — Пока да, — отвечает Минхо. — Я покончил с принципом «всё и сразу» по отношению к тебе. Там я чуть не потерял тебя из-за этого. Комната немного кренится. Сынмин заводит руку за спину, опираясь о столешницу, чтобы удержать равновесие. — Я ничего не могу обещать, — произносит он. — По крайней мере... не в той версии, которой ты хочешь. Минхо кивает, ничуть не удивившись. — Я и не прошу. — А что, если я никогда... — начинает Сынмин. — Значит, я буду с этим жить, — твердо обрывает его Минхо. — Я уже жил с вещами и похуже. Это признание разрезает застоявшийся воздух. Сынмин первым отводит взгляд, чувствуя, как щиплет в глазах. Они домывают последние тарелки в тишине, которая кажется на удивление дружелюбной, оба действуют одинаково осторожно и неуклюже. Когда Минхо в последний раз закрывает кран, это кажется чем-то бо́льшим, чем просто окончание работы по дому. Сынмин вешает полотенце обратно на крючок. Его пальцы задерживаются на нем, сжимая ткань. — Ранее, — говорит он, не оборачиваясь. — В автобусе. Когда я сказал, что без вас, ребята, я не буду в порядке. Минхо хмыкает. — Я слышал. — Я не... не включал себя в это понятие, — медленно продолжает Сынмин. — Я имел в виду, что больше не могу оставаться один на один со своими мыслями. Там слишком громко. Это съедает меня заживо. — Я знаю, — тихо произносит Минхо. Сынмин заставляет себя повернуться. Его лицо настолько открыто и беззащитно, что еще неделю назад он бы поперхнулся от одного осознания этого. — Мне нужно, чтобы ты кое-что понял, — говорит он. — Если я решу остаться, это не потому, что я вдруг перестал злиться. Это не потому, что я простил тебя, или Чана, или кого-либо еще. Возможно, даже не потому, что я уже снова вам доверяю. Кадык Минхо дергается. — Тогда почему? — Потому что я выбираю верить, — выговаривая каждый слог с осторожностью, произносит Сынмин, — что желание быть с вами — со всеми вами — не делает меня слабым. Или глупым. Или склонным к драматизму. Он дает словам улечься. — Ты ведь именно об этом просишь, да? — добавляет он. — О том, чтобы я мог чего-то хотеть и не наказывать себя за это. Минхо смотрит на него так, словно видит перед собой нечто одновременно хрупкое и ослепительное. — Да, — хрипло отзывается он. — В точку. Тонкая, горькая улыбка трогает губы Сынмина. — Тогда тебе придется потерпеть меня, — говорит он. — Пока я этому учусь. Ответная улыбка Минхо — легкая, кривоватая, но искренняя. — Я терпел тебя долгие годы, — отвечает он. — С таким же успехом можно начать делать это как следует прямо сейчас. Эта шутка воспринимается мягче, чем когда-либо раньше, сглаженная всем, что было сказано до нее. Она не стирает тяжесть, повисшую в комнате. Она просто позволяет им обоим дышать в ее присутствии. Сынмин коротко кивает, скорее самому себе, чем Минхо. — Я пойду в свою комнату, — говорит он. — Пока не сказал что-нибудь, во что еще не готов поверить. Минхо делает шаг в сторону, освобождая узкий проход между столешницей и коридором, словно это какой-то ритуал. — Сынмин, — зовет он в тот момент, когда парень достигает дверного проема. Сынмин останавливается, положив руку на косяк. — Что? Минхо не подходит ближе. Не тянет к нему руку. Он просто встречается с глазами Сынмина сквозь то небольшое расстояние, которое они всегда притворялись огромным. — Если ты когда-нибудь захочешь, — медленно, без всякого давления произносит Минхо, — просто посидеть и помолчать. Или рассказать всё на свете. Я буду здесь. Я больше не собираюсь выбирать бездействие вместо тебя. Обещание сворачивается клубком в груди Сынмина, оставляя одновременно горькое и сладкое послевкусие. Он сглатывает. — Хорошо, — отвечает он. Слово срывается с губ мягче, чем он планировал. — Тогда... не удивляйся, если я поймаю тебя на слове. — Не буду, — обещает Минхо. Сынмин кивает и уходит. Шагая по коридору, он слышит приглушенные звуки общежития вокруг: Джисон фальшиво напевает себе под нос в своей комнате, смех Чонина доносится сквозь тонкую стену, где-то вдалеке бормочет телевизор, который кто-то забыл выключить. Позади него щелкает выключатель — свет на кухне гаснет. В полумраке своей комнаты Сынмин садится на край кровати, всё еще сжимая в руке телефон. Чат с Мингю и Сокмином висит в самом верху экрана в ожидании ответа. Его большой палец на мгновение замирает. Затем, вместо того чтобы открыть диалог, он блокирует экран и кладет телефон рядом с собой. И дело не в том, что они ему больше не нужны. А в том, что впервые за долгое время тишина в этом общежитии не ощущается как одиночество. Он медленно ложится на спину, глядя в потолок. Где-то дальше по коридору хлопает дверца шкафа. Чьи-то шаги замирают возле его двери, а затем удаляются. Никто не стучит. Никто не ждет, что он сломается первым. Он выдыхает. Это еще не душевный покой. Пока нет. Спустя несколько мгновений он слышит стук. Сынмин садится на кровати, охваченный нетерпением. Знакомая пепельно-серая макушка заглядывает внутрь. Минхо смотрит на него, Сынмин смотрит в ответ. Забавно, как они никогда не могли нормально поговорить, зато их поступки всегда говорили красноречивее любых слов. Сынмин склоняет голову. — Тебе нужно что-то еще? — голос Сынмина дрожит, но не от уверенности, а от усталости постоянно спорить. Сынмин наблюдает за происходящим словно в замедленной съемке. Минхо делает шаг вперед, не забыв закрыть за собой дверь. Минхо смотрит вниз, Сынмин снизу вверх смотрит на него. Он видит, как руки Минхо медленно поднимаются и ложатся ему под подбородок. От этого легкого прикосновения по телу Сынмина пробегает дрожь. — Можно я... — в низком голосе Минхо сквозит отчаянное желание. Сынмин лишь сильнее льнет к его рукам. Даже если это продлится лишь мгновение, даже если это останется только между ними. Даже если никто другой не должен об этом знать, даже если Сынмин не хотел этого показывать. Он кивает. Минхо наклоняется. Пробный шаг. Сынмин автоматически закрывает глаза. Он подождет. Но он так устал ждать. Они оба устали. Он чувствует дыхание Минхо в нескольких дюймах от своего лица. — Сын... — Заткнись. Никто не знает, кто из них на самом деле подался вперед первым. Всё, что Сынмин знает и слышит, — это то, как оглушительно колотится его сердце. Рука Минхо скользит по его щеке, мягко лаская. Они забирают этот момент себе. Сынмин не может дышать. Теряет рассудок. Господи, неужели ему позволено иметь так много? Это неважно. До тех пор, пока Минхо перестанет отстраняться. До тех пор, пока Сынмин делает шаг навстречу. До тех пор, пока ему позволено обладать тем, чем он обладать не должен.

***

Две недели

Зеркала куда добрее в полутьме. На виске Сынмина блестит бисеринка пота, а дыхание лишь немного сбивается с ритма метронома, тикающего на ноутбуке Чана. Остальные разошлись еще полчаса назад. Чан, разумеется, остался. Как и всегда. — Еще раз? — спрашивает Чан, перекинув полотенце через плечо. Его голос звучит мягко, но в нем все еще кроется привычка отдавать приказы, спрятанная за этой самой мягкостью — Альфа выискивает признаки решимости, переполняющей Бету. Сынмин рассматривает свое отражение: плечи напряжены сильнее, чем того требует хореография, челюсть плотно сжата. Бета, но сгруппировавшийся так, словно ждет удара. — Еще раз, — говорит он. — С прехоруса. Чан кивает и нажимает на воспроизведение, но вместо того, чтобы занять свое привычное место впереди, делает шаг назад, вставая во второй ряд, чуть позади правого плеча Сынмина. Начинает играть музыка. Инстинктивно Сынмин подается к задней линии, но рука Чана перехватывает его локоть коротким, безмолвным толчком. «Останься», — одними губами произносит Чан. Не приказ. Просьба. Это срывает какие-то внутренние замки. Сынмин поворачивается лицом вперед. И танцует. В рисунке их тел заложена мышечная память: Альфа на острие, остальные заполняют пространство. Но на этот раз Чан не исправляет ситуацию, когда линии случайно выстраиваются вокруг Сынмина, а не вокруг него самого. Когда они заканчивают, и последний бит обрывается чисто, Чан остается лишь еще одной фигурой позади него в зеркале. Грудь Сынмина тяжело вздымается. — Это было небрежно, — на автомате произносит он. — Ага, — соглашается Чан. — Твои плечи были зажаты, моя работа ног была отстойной, а призрак Джисона в коридоре вообще не попадал в такт. Сынмин издает короткий, неохотный смешок. Чан подходит ближе, но не настолько, чтобы нарушить личное пространство. — Знаешь, что было хорошо? — спрашивает он. Сынмин пожимает плечами, промокая проступившую на лице испарину. — Ты ни разу на меня не посмотрел, — говорит Чан. — Ни в поисках подсказки. Ни за разрешением, — он приподнимает бровь. — Ты вел построение, не спрашивая, дозволено ли тебе это. Слова ложатся на плечи странной тяжестью. — Я не вел, — бормочет Сынмин. — Я просто был... впереди. — Намеренно впереди, — мягко поправляет Чан. — Оставайся там и в следующий раз. Сынмин закатывает глаза. — Не превращай это в какую-то метафору о ролях. Чан улыбается — тихо и как-то сломленно. — Слишком поздно. Больше он не давит. Просто перезапускает трек и намеренно занимает место сбоку от Сынмина, а не впереди. При следующем прогоне Сынмин не отступает назад.

***

Три недели

В общежитии темно, если не считать открытого холодильника, отбрасывающего холодный прямоугольник света на пол. Феликс вздрагивает, заметив у столешницы еще один силуэт. — Ой... прости, — на автомате шепчет он. — Я тебя разбудил? — вибрирует его глубокий, с хрипотцой голос. Сынмин отрывает взгляд от кружки, в которой что-то размешивает; его волосы взъерошены, а глаза отяжелели от той усталости, которую не снимешь сном. — Ты жуешь как кролик, — говорит он. — Ты постоянно меня будишь. Феликс моргает, а затем смеется — тихо и с облегчением. — Дискриминация ночных перекусов. Грубо. Он подходит ближе, мягко ступая, и заглядывает в кружку Сынмина. — Это что... бульон от рамена? — Чай, — поправляет Сынмин. — В котором чересчур много меда. Феликс мычит в ответ. — Чай для утешения, — он мнется, теребя пальцами край столешницы. — Можно мне... сесть? — Ты правда будешь об этом спрашивать? — невозмутимо отзывается Сынмин, продолжая размешивать чай. Феликс скользит на барный стул напротив, обхватив ладонями свой стакан с водой. Какое-то время они сидят в тишине под гудение холодильника и приглушенные звуки города за окнами. — Знаешь, — наконец произносит Феликс, — я тут пытаюсь практиковать одну вещь: не говорить «прости» каждые пять секунд. Сынмин приподнимает бровь. — Я думал, ты австралиец? Феликс лишь усмехается на это заявление. — И как успехи? — Сынмин делает громкий глоток. — Ужасно, — признается Феликс. — Только за сегодня я задолжал тебе как минимум двадцать извинений. — Не заводи счетчик, — бормочет Сынмин, делая еще один глоток. Голос Феликса становится тише. — Тогда можно мне попробовать кое-что другое? Сынмин напрягается, но коротко кивает. — Спасибо, — говорит Феликс. Сынмин моргает и ставит кружку на стол. — За что? — За то, что позволил мне увидеть это, — осторожно подбирая слова, отвечает Феликс. — Всё это. То, что ты не был в порядке. Что в какие-то дни ты до сих пор не в порядке. Ты мог бы отгородиться от нас и позволить нам верить в то, во что верить проще. Сынмин фыркает. — Поверь мне, я пытался. — Я знаю, — говорит Феликс. — И всё же ты вернулся. Чай встает поперек горла Сынмина. — Я вернулся не ради тебя. — Это я тоже знаю, — отвечает Феликс. — Я просто... благодарен, что всё равно могу быть здесь. В его словах нет никакого драматизма. Никаких слез. Просто бета, которого утешает его омега, сидящий в свете холодильника и признающий, что хочет остаться рядом с тем, кому причинил боль. — Я всё жду, когда ты решишь, что с тебя хватит, — тихим голосом добавляет Феликс. — Что однажды ты посмотришь на меня и поймешь, что я не стою лишних усилий. Сынмин изучает его взглядом. — Неужели ты такого низкого обо мне мнения? — спрашивает он без грубости — просто ровно. Феликс вздрагивает. — Нет. Я такого низкого мнения о себе. Эта честность звенит слишком отчетливо. Сынмин вздыхает. — На, — говорит он, подвигая кружку ручкой к Феликсу. — Попробуй. Феликс медлит, затем подчиняется и делает осторожный глоток. Его лицо кривится. — Какая... гадость, — закашливается он. — Тут, наверное, половина улья. — Именно, — говорит Сынмин. — А мне так нравится. Феликс в замешательстве смотрит на него. — Я имею право любить то, что тебе кажется бессмысленным, — устало поясняет Сынмин. — И я имею право желать того, что ты бы для себя не выбрал. Его взгляд остается твердым. — И это включает в себя твое присутствие в моей жизни. Со всей твоей виной, паникой и кроличьим жеванием. Глаза Феликса блестят. — Ты... хочешь, чтобы я был в ней? Сынмин снова закатывает глаза, но в этом жесте нет никакой колкости. — Если бы не хотел, ты бы об этом знал, — просто отвечает он. — Я больше не собираюсь давать поводы понимать меня неправильно. Плечи Феликса опускаются, какое-то долго сдерживаемое напряжение наконец отпускает его. — Хорошо, — шепчет он. — Тогда я... попытаюсь захотеть этого и для себя тоже. Они допивают чай на двоих — слишком сладкий, с легким жженым привкусом по краям. В самый раз.

***

Два месяца

Бит тихо играет на фоне, заходя на третий круг, пока Джисон сверлит взглядом текст песни: ручка бесполезно замерла в воздухе, а глаза маниакально мечутся по монитору. Сынмин развалился на диване позади него, вытянув ноги и листая ленту в телефоне. Он сидит здесь уже час — тихое, но ощутимое присутствие в комнате. — Тебе когда-нибудь казалось, что ты говоришь лишнее? — внезапно выдает Джисон. Сынмин поднимает на него взгляд. — Постоянно. — Я имею в виду в песнях, — поправляется Джисон и тут же морщится. — И в жизни. И... ладно, вообще везде. — Начни с песен, — предлагает Сынмин. Джисон вполоборота разворачивается на стуле. — Если я напишу слишком прямо, это будет звучать кринжово. Если спрячу смысл слишком глубоко — будет бесполезно. Я постоянно думаю о тебе. О нас. Обо... — Он делает неопределенный жест рукой. — Обо всем этом. Сынмин ждет, переводя взгляд с телефона на Джисона и обратно. — Я не хочу писать слезливую историю о сломавшемся Бете и стае, которая за этим наблюдала, — говорит Джисон. — Но я также не хочу притворяться, что это просто... произошло. Теперь он смотрит прямо на Сынмина. — Что бы ты хотел услышать? Сынмин хмурится. — В песне? — От меня, — уточняет Джисон. — Когда ты будешь слушать ее потом. Какая строчка заставит тебя почувствовать, что я действительно... увидел тебя? Вопрос звучит настолько обнаженно, что Сынмину приходится сглотнуть подступивший ком. Он вспоминает все те ночи, когда слушал демки о стойкости, семье и умении подниматься после падения, чувствуя себя призраком в собственной дискографии. — Не пиши о том, какой я сильный, — медленно произносит Сынмин. — Или какой храбрый. И о том, как я «прошел через это». Ручка в руке Джисона замирает. — А о чем тогда? — Напиши, что мне было больно, — отвечает Сынмин. — И что вы были рядом, когда я не знал, что делать с этой болью. Не пытались починить меня. Просто... не уходили. И о том, что я боролся за вас так же, как вы боролись за меня. У Джисона начинает щипать в глазах. — И всё? — спрашивает он. — В этом всё, — отвечает Сынмин. Джисон отворачивается к блокноту, его рука начинает двигаться еще до того, как мозг успевает за ней угнаться. Следующая строчка пишет себя сама — неровная, но искренняя. Он слегка высовывает кончик языка, полностью сосредоточившись на словах. Он не зачитывает ее вслух. Позже, когда он включает готовое демо для всей группы, в бридже звучит единственная строчка, заставляющая Сынмина резко поднять взгляд: «Ты остался, когда я сам перестал понимать себя». Джисон на него не смотрит. Ему это и не нужно.

***

Три месяца

В комнате пахнет смолой и ношеными носками. Хёнджин лежит на полу звездочкой, его грудь тяжело вздымается, а волосы прилипли ко лбу. Сынмин сидит рядом с ним скрестив ноги и разминает икры. — Ты жестокий, — жалуется Хёнджин, закинув руку на глаза. — Кто дал тебе право быть лучше главного танцора в его собственном фристайле? — Ты сам, — отвечает Сынмин. — Когда решил, что я слишком «крепкий», чтобы сломаться. Хёнджин морщится. — Ауч. Сам напросился. — Скорее споткнулся, — поправляет Сынмин, и его губы едва заметно дрожат в усмешке. Они позволяют тишине повиснуть в воздухе — на этот раз не в качестве наказания, а как передышке. — Ты когда-нибудь... скучаешь по тем временам, когда всё было просто? — внезапно спрашивает Хёнджин. — Когда твоей главной проблемой со мной была моя вечная тоска. Сынмин тихо усмехается. — Хочешь сказать, она куда-то делась? Хёнджин выглядывает на него из-под руки, уголки его губ ползут вверх. — Я серьезно, — говорит он. — О том времени, когда мне не нужно было думать о том... насколько всё это хрупко. Как близко мы подошли к тому, чтобы... — он осекается. — Потерять тебя. Сынмин медленно выдыхает. — Всё никогда не было просто, — говорит он. — У нас просто не было слов, чтобы описать, насколько всё было сложно. Хёнджин поворачивает голову и смотрит на него. — А теперь они у тебя есть? — спрашивает он. — Некоторые, — признается Сынмин. — Достаточно, чтобы понимать: я тоже имею право быть тем, кто нуждается в помощи. А не только тем, кто всё замечает. Сынмин пододвигается к нему. Он откидывается назад, опираясь на ладони. — Ты всегда делал так, что мне было легко за тебя волноваться. Рядом с тобой я чувствовал себя полезным. Кадык Хёнджина дергается. — А теперь? — А теперь я пытаюсь позволить тебе волноваться обо мне, не воспринимая это как благотворительность, — отвечает Сынмин. — Или как долг, который я обязан вернуть. Хёнджин садится, поджимая под себя ноги. — Всё совсем не так, — быстро говорит он. — Я не... я волнуюсь за тебя не потому, что хочу получить что-то взамен. Я просто... — Я знаю, — мягко перебивает Сынмин. — В этом-то и суть. Он смотрит Хёнджину прямо в глаза. — В следующий раз, когда я позвоню тебе в три часа ночи, — говорит он, — не притворяйся, что ты этого не ждал. Губы Хёнджина приоткрываются. — Ты... позвонишь мне? — шепчет он. — Я ничего не обещаю, — сухо отвечает Сынмин. — Но да. Иногда. Когда мой мозг отказывается затыкаться. Хёнджин тяжело сглатывает. — Хорошо, — его голос дрожит. — Тогда я обещаю не... бездействовать. Сынмин склоняет голову, ничуть не впечатленный. — Слова другие, — предупреждает он. — А смысл тот же. Хёнджин вспыхивает. — Я обещаю взять трубку, — поправляется он. — Даже если мне будет страшно. — Так-то лучше, — говорит Сынмин. После этого они танцуют еще один раунд фристайла. И на этот раз, когда Хёнджин оступается, это происходит от смеха, а не от страха. ------ Неоновые вывески гудят над головой, пока они возвращаются в общежитие, а ручки пластиковых пакетов больно врезаются в пальцы. Чонин пинает камешек по тротуару, затем еще один. Каждый раз, когда тот отлетает слишком близко к ноге Сынмина, он вздрагивает, будто ожидая, что его сейчас отчитают. — Ты так палец вывихнешь, — говорит Сынмин. — А я тебя не потащу. Чонин втягивает голову в плечи, ухмыляясь. — Ты бы потащил меня за капюшон. — Верно, — соглашается Сынмин, потягивая клубничное молоко из коробочки. Минуту они идут в дружелюбной тишине. Машины с шипением проносятся мимо в сырой ночи. — Хён, — внезапно нарушает тишину Чонин. — Можно спросить кое-что эгоистичное? — Что-то новенькое, — говорит Сынмин, покусывая трубочку. — Валяй. Чонин кусает губу, но не настолько сильно, чтобы остался след. — Мы... в порядке? — выпаливает он. — В смысле, ты и я. Не ты и стая. Не ты и твое прошлое. Просто... ты и я, — Альфа сдает свои позиции. Сынмин останавливается. Чонин тоже замирает, сердце подпрыгивает к горлу. — Знаешь, — произносит Сынмин, поворачиваясь к нему, — для того, кто утверждал, что потерял право следовать за мной, ты слишком зациклен на нашем статусе. Плечи Чонина опускаются. — Я просто... Мне нужно знать, позволено ли мне радоваться, когда ты рядом. Или я всё еще в режиме наказания. — В режиме наказания? — переспрашивает Сынмин. Чонин несчастно кивает. — Ну, знаешь. Быть тише воды, ниже травы. Из кожи вон лезть, чтобы помочь. Меньше смеяться, чтобы не казалось, будто я забыл о том, что натворил. Сынмин хмурит брови. — Звучит утомительно, — говорит он, делая еще один большой глоток, который немного разряжает повисшее в воздухе напряжение. — Так и есть, — признается Чонин. — Но так кажется... правильным? Будто я это заслужил. Сынмин выдыхает. — Ладно, — говорит он. — Новое правило. Чонин моргает. — Какое? — Не тебе решать, насколько сильно ты должен страдать из-за меня, — заявляет Сынмин. — Теперь это моя юрисдикция. Чонин смотрит на него, сбитый с толку. — И... каков мой приговор? — неуверенно спрашивает он. Сынмин делает вид, что обдумывает это. — Ты должен продолжать быть таким же раздражающим, как и раньше, — провозглашает он. — Слишком громко смеяться. Звать меня играть в приставку. Таскать мои снеки. Чонин начинает запинаться. — Это... хён, это не наказание, это... — Именно, — перебивает Сынмин. — Ты не получаешь искупления. Ты получаешь ответственность. У Чонина перехватывает горло. — Ответственность за... что? — За то, чтобы не исчезать, когда у меня выдается хороший день, — тихо отвечает Сынмин. — За то, чтобы не становиться меньше собственного чувства вины. Он снова начинает идти. Чонин поспешно догоняет его, его голос звучит тихо: — Значит ли это, что мы... в порядке? — спрашивает он. Сынмин не смотрит на него. — Это значит, что мы... в процессе, — говорит он. — Но я не планирую вычеркивать тебя из черновика. Чонин сдерживает улыбку, которая до опасного похожа на надежду. Он пинает еще один камешек, на этот раз специально, и когда тот задевает лодыжку Сынмина, группируется в ожидании удара. — Осторожнее, — бормочет Сынмин. Но не отстраняется.

***

Шесть месяцев

Конференц-зал залит слишком ярким светом, а маркерная доска уже испещрена небрежными записями о концептах камбэка и съемках в развлекательных шоу. Чан стоит впереди с маркером в руке, расправив плечи — старая привычка. Альфа задумчиво постукивает маркером по подбородку, пытаясь отыскать внутри себя какое-то более ясное видение. — Ладно, — говорит он. — Если мы поставим съемку на среду, это даст нам... — Подожди, — перебивает Сынмин. Комната рефлекторно замирает. В последний раз, когда он вот так оборвал лидера на полуслове в подобной обстановке, пол буквально ушел у них из-под ног. Чан замолкает; рука с маркером зависает в воздухе, он заметно сглатывает. — Да, Сынмин-и? — осторожно спрашивает он, и использование этого ласкового прозвища становится важным показателем. Сынмин крутит ручку между пальцами. — Кто на самом деле свободен в среду вечером? — спрашивает он, обводя взглядом сидящих за столом. Вверх взмывает пара рук, некоторые подняты лишь наполовину. — У Хёнджина съемка танца, — отмечает Минхо. — А у меня запись на радио, — добавляет Джисон. — А у меня... — Феликс замолкает, проверяя телефон. — Вообще-то, ничего. Феликс тихонько посмеивается себе под нос. — Ого, в кои-то веки у меня нет никаких дел. — Я думал, у тебя переговоры с брендом... — Чонин не успевает договорить, потому что ему зажимают рот рукой. — Позвольте мне хоть раз побыть эгоистом, — Феликс расплывается в хитрой улыбке, граничащей с притворным возмущением. Чан откашливается. — Мы можем всё перетасовать... — Или, — говорит Сынмин, — мы перестанем делать вид, будто расписание — это твоя личная головоломка, и позволим каждому говорить «нет», когда им это необходимо. Он подается вперед. — Ты не единственный, кому позволено думать о группе, — произносит он без всякой злобы. — Мы все умеем пользоваться календарем. Чан моргает, сбитый с толку. — Я... да, — говорит он. — Я знаю. — Правда знаешь? — спрашивает Сынмин. В его словах нет яда. Просто Бета, который слишком долго принижал собственный авторитет, теперь смотрит своему Альфе прямо в глаза и проводит границу, которая включает и его самого. — Потому что я говорю о том, что не хочу еще один год смотреть, как ты выгораешь, и думать, что не вправе что-либо сказать, — продолжает Сынмин. — Если ты настаиваешь на том, что я часть всего этого, ты не можешь загребать всю ответственность себе. Кадык Чана дергается. — Ты хочешь... помогать с расписанием? — Я хочу помогать с лидерством, — поправляет Сынмин. — Я не несу ответственность за всех. Я это знаю. Но я здесь и не для красоты. Минхо тихо насвистывает себе под нос. — Со-капитан, — театральным шепотом произносит Джисон. — Капитан линии Бет, — добавляет Хёнджин. — Заткнитесь, — беззлобно бросает Сынмин. Чан смотрит на маркер в своей руке, а затем медленно протягивает его. — Тогда бери, — говорит он. — Если хочешь. Вся комната наблюдает за ними. Еще несколько месяцев назад Сынмин мог бы вздрогнуть, свести всё к шутке и оттолкнуть его руку. Но сейчас он просто тянется и забирает маркер. Пластик всё еще хранит тепло пальцев Чана. — Ладно, — говорит Сынмин, поворачиваясь к доске. — Начнем со следующей недели. Пусть каждый назовет свои непреложные условия. То, от чего вы не готовы отказаться. Они идут по кругу за столом. Феликс: Прямой эфир со Стей. Чонин: Ужин с семьей. Хёнджин: Занятия по гончарному делу. Джисон: Время в студии, которое не выпадает на три часа ночи. Минхо: Вечер вообще без всякого расписания. Чан медлит. — Тебя это тоже касается, — подсказывает Сынмин. Чан сглатывает. — Я... хочу проспать хотя бы одно утро, не чувствуя при этом, будто собственноручно загубил наш прогресс, — тихо произносит он. Сынмин кивает. — Мы внесем это в график. — А ты? — спрашивает Минхо. — Каково твое условие? Вопрос повисает в воздухе. Прежний Сынмин ответил бы, что у него всё в порядке, или что его главное условие — комфорт всех остальных. Вместо этого он пишет на доске: Не заставлять себя быть в порядке в съемочные дни. Если я говорю, что мне плохо, меня подменяет кто-то другой. — По рукам, — тут же отзывается Чан. — Да, — вторит Хёнджин. — Однозначно, — добавляет Феликс. Этот хор согласия укрывает Сынмина, словно тяжелое уютное одеяло. Впервые Бета — это не просто эмоциональный барометр, на который никто не обращает внимания, пока не становится слишком поздно. Он здесь, в этой комнате, в правилах, в самом фундаменте, на котором все они держатся. И они позволяют ему им быть.

***

Восемь месяцев

Небо бледно-голубое, а очертания города всё еще кажутся мягкими и размытыми. Слышится пение птиц — тихое, похожее на шепот. Чанбин прислонился к перилам, плотнее закутавшись в толстовку. Сынмин стоит рядом, держа в руках дымящийся кофе. — Ты рано, — замечает Чанбин. — А ты вообще не ложился, — парирует Сынмин. — Вопрос формулировок, — отзывается Чанбин. Они смотрят, как солнце поднимается над горизонтом, и на этот раз ни один из них не пытается заполнить тишину шутками. — Как твоя голова? — в конце концов спрашивает Чанбин. — Громко, — отвечает Сынмин. — Но... уже не так жестоко. Чанбин улыбается краешком губ. — Прогресс. Сынмин отпивает кофе, затем откашливается. — Я тут думал, — говорит он. — Обо всей этой теме с Бетами. — О нашем сексуальном, недооцененном статусе, — подхватывает Чанбин. Сынмин фыркает. — Раньше я думал, что быть Бетой означает по умолчанию быть самым стойким, — признается он. — Надежной золотой серединой: не настолько хрупким, чтобы разбиться, но и не настолько важным, чтобы мне позволили расклеиться. Желваки на скулах Чанбина дергаются, но он молчит. — А теперь я начинаю думать, — медленно продолжает Сынмин, — что это просто дает мне право быть тем, кто я есть на самом деле. Не вписываясь ни в какие рамки. Вне всякой иерархии. И без давления общественных ожиданий за пределами нашей... стаи, — на последнем слове он слегка запинается. Он бросает взгляд на Чанбина. — Это ты мне показал, — говорит он. — Когда ты потерял свою хватку, но не позволил этому помешать тебе снова выбрать нас. Выбрать меня. Взгляд Чанбина смягчается. — Ты тоже нас выбрал, — говорит он. — И для этого тебе не нужна была никакая метка. — Вот именно, — соглашается Сынмин. — Так что я больше не собираюсь притворяться, будто должен заслуживать свое место здесь безупречностью. Или тем, чтобы быть тихим и удобным. Или тем, чтобы всегда понимать остальных лучше, чем они понимают меня. Чанбин выдыхает, и на его лице мелькает что-то похожее на облегчение. — И что же ты собираешься делать вместо этого? — спрашивает он. Сынмин опирается локтями о перила. — Просить о чем-то, — говорит он. — Злиться. Ошибаться. Позволять вам видеть, когда я ломаюсь. И позволять вам сидеть рядом со мной, когда я в порядке. Он легонько толкает Чанбина плечом. — И, может быть... занять то место, которое и так по праву принадлежит мне. Улыбка Чанбина — сдержанная, но полная гордости. — Вы только посмотрите на него, — произносит он. — Сама эмоциональная грамотность на рассвете. — Заткнись, — бормочет Сынмин, но тоже улыбается. Повисает пауза. — Бин? — зовет он. — А? — Спасибо, что ты тоже мой, — тихо говорит Сынмин. — И не только тогда, когда я иду ко дну. Но и тогда, когда я... здесь. И бешу. И в полном порядке. Рука Чанбина находит его руку, пальцы сплетаются в жесте, который ничего не требует и не претендует ни на что большее, чем то, что у них уже есть. — Всегда пожалуйста, — отвечает он. Они продолжают стоять так, пока город просыпается, — два беты, которым больше не нужно доходить до предела прочности, чтобы в их боль поверили. Сынмин вдыхает утренний воздух, улавливая слабые отголоски запахов своей стаи внизу, и в кои-то веки слово, приходящее ему на ум, — это не «преувеличение» и не «драма». Это слово — «живой». И на этот раз он позволяет себе принять это чувство.

***

День рождения Сынмина.

Воск со свечей капает на глазурь, словно они пытаются наверстать тот год, который он почти потерял. — Ладно, еще одну, — настаивает Чан; его телефон уже поднят, вспышка включена. — Эта для группового чата, а потом, клянусь, я закончу, — все застонали одновременно. — Ты говорил это три фотографии назад, — бормочет Сынмин, но не отмахивается от камеры. Он зажат со всех сторон — в лучшем и худшем смысле этого слова: рука Хёнджина перекинута через его плечо, Джисон теснит с другой стороны, Чонин наклонился так близко, что его волосы щекочут щеку Сынмина. Феликс стоит на стуле на одном колене, пристроив подбородок ему на плечо. Чанбин стоит позади него, его руки легко покоятся на спинке стула — словно якорь, который не тянет ко дну. Минхо сидит по ту сторону стола, всё еще с зажигалкой в руке; пламя дрожит возле последней, самой упрямой свечи. Крошечный синий язычок мерцает, отражаясь в его глазах. — Готов? — спрашивает Чан. Сынмин смотрит на торт. На аккуратные буквы своего имени, на маленький кривоватый отпечаток лапы, который Хёнджин настоял нарисовать кремом в углу. На крошечный сахарный микрофон, который Джисон тайком водрузил на верхушку, пока никто не видел. Два года назад он провел бы этот день, притворяясь, что всё это не имеет значения. — Загадывай желание, — торопит Чонин, слегка подпрыгивая от нетерпения. Сынмин делает глубокий вдох. Он не желает, чтобы всё стало как прежде. Той версии их больше не существует, и он устал наказывать себя за то, что не может подстроиться под призрак прошлого. Он просто желает — в кои-то веки — не чувствовать себя так, будто берет собственную жизнь взаймы. Он дует. Свечи гаснут на одном выдохе. Комната взрывается — радостные крики, фальшивое пение, кто-то слишком громко хлопает; косой взгляд в сторону Джисона. Срабатывает вспышка камеры Чана. Феликс радостно улюлюкает. Пальцы Хёнджина восторженно впиваются ему в плечо. — С днем рождения, Сынмин-и, — говорит Чан, его голос хрипит не только от крика. Он заключает его в объятия, которые пахнут потом, сахаром и облегчением. — Еще один год терпеть нас, — добавляет Джисон, уже притворно всхлипывая. — Смело с твоей стороны предполагать, что я терпел вас до этого, — с невозмутимым лицом отвечает Сынмин, но дрогнувшие уголки губ выдают его с головой. Подарки появляются так же, как и всегда в их случае, — внезапно, хаотично; некоторые завернуты в красивую бумагу, другие просто засунуты в многоразовые сумки для покупок. Хёнджин дарит ему фотографию в рамке. Она сделана в тот год, о котором они почти делают вид, что не помнят: Сынмин, полусонный, сидит на диване, а Хёнджин свернулся калачиком на полу, положив голову ему на колено. — Это на тот случай, если ты снова начнешь меня ненавидеть, — говорит Хёнджин, стиснув челюсти от усилий звучать беззаботно, — чтобы ты хотя бы помнил, что я представляю эстетическую ценность. Сынмин фыркает, но его большой палец задерживается на уголке рамки. — Спасибо, — тихо произносит он. Чонин дарит ему плейлист — написанный от руки трек-лист на плотном картоне, края которого изрисованы крошечными собачками и микрофонами. — Чтобы тебе не приходилось постоянно слушать только мои вещи, когда не можешь уснуть, — говорит он. — Можешь послушать... свои вещи. И немного моих. И парочку от Джисона. А, ну и еще там есть песня той группы, о которой ты сказал, что она звучит как «эмоциональная турбулентность в хорошем смысле». — Ты так говоришь, будто Day6 не являются и твоим постыдным удовольствием, — замечает Сынмин, отчего Чонин смущается, что его раскусили. Тем не менее, он крепко и тепло обнимает Чонина. Коробочка от Феликса маленькая, упаковка аккуратная, но слегка кривоватая, будто он переделывал её слишком много раз. Внутри кружка. И не просто кружка. Прочная, тяжелая, со словами «Не слишком много», выведенными по боку неровными глазурованными буквами. — Бариста напортачил с интервалами, — быстро тараторит Феликс, как будто это самое важное. — Клянусь, в моей голове это выглядело лучше. Но, эм... Я подумал... ну, знаешь. Для чая. Или, ну, что ты там захочешь в нее налить, — он спотыкается на словах, дыхание перехватывает. — Это... чтобы ты помнил. Что тебя не... Не слишком много, я имею в виду. У Сынмина перехватывает горло. Он проводит большим пальцем по выпуклым буквам, ощущая кожей их текстуру. — Она уродливая, — мягко произносит он. Лицо Феликса вытягивается. — Я могу исправить... — Я в восторге от неё, — добавляет Сынмин, прежде чем Феликс успевает накрутить себя. — Я оставляю её себе. Феликс часто моргает, сдерживая подступающие слезы. — Хорошо, — шепчет он. — Вот и отлично. Потому что они бы всё равно не позволили мне ее вернуть. Подарок Джисона — это демо-файл с оскорбительно длинным названием. Сынмин пробегается взглядом по экрану. Track_0920 – Для Тех Случаев Когда Ты Мне Не Веришь Но Я Говорю Что Ты Не Бета (Seungmin ver).wav — Ты же понимаешь, что это никогда не поместится в трек-лист альбома, — говорит Сынмин с приоткрытым от удивления ртом. — Это рабочее название! — протестует Джисон. — И кроме того, я серьезно. Это... это твоя песня. Если она тебе не понравится, я похороню её на своем жестком диске, и пусть гниет там вместе со всеми моими подростковыми любовными признаниями. — Мне нравится твое предположение, что это лучше, чем твои подростковые любовные признания, — говорит Сынмин, но надежно прячет флешку в карман. Подарок Чана прост: распечатанное расписание на следующий месяц, в котором даты выделены разными цветами. — Вот эти, — говорит он, стуча пальцем по желтым отметкам, — это дни, когда ты не работаешь. Не обсуждается. Если позвонит менеджмент, я с этим разберусь. Если кто-то попытается поставить тебе расписание, они сначала проходят через меня. Сынмин не отрываясь смотрит на бумагу. — Ты даешь мне… отгул, — медленно произносит он. — Я даю тебе личное пространство, которое не нужно заслуживать нервным срывом, — поправляет Чан. — Привилегия именинника. Сынмин складывает лист пополам, потом еще раз, и прячет под чехол телефона. — Ловлю на слове, — предупреждает он. — Я на это рассчитываю, — отвечает Чан. Минхо остается последним. Он почти не двигался во время всего этого хаоса с подарками — просто маячил на краю стола с изогнутыми губами и нечитаемым взглядом. Теперь же, когда шум стихает до тихого гула, он выпрямляется. — Я свой не упаковывал, — говорит он, просто и слегка отстраненно. — Стильно, — отзывается Сынмин, но его сердце начинает биться чаще. — Потому что это не... не такая вещь, — добавляет Минхо. — Не просто... предмет. Брови Джисона ползут вверх. Взгляд Хёнджина становится цепким. Чанбин внезапно обнаруживает жгучий интерес к своему телефону, хотя экран абсолютно черный. Минхо прочищает горло. — Можно я его украду? — спрашивает он у всех присутствующих нарочито небрежным тоном. — Возврату не подлежит, — тут же отзывается Джисон. Чонин открывает было рот, но тут же захлопывает его, получив тычок под ребра от Феликса. Чан переводит взгляд с одного на другого и, в кои-то веки, не пытается встрять между ударом и его последствиями. Он просто кивает. — Идите, — говорит он. — Мы тут... начнем убираться. — Мы начнем? — шипит Феликс, на лице которого уже виднеются следы глазури после выходок Джисона. — Да, — настаивает Чан. — Мы начнем. Сынмин закатывает глаза, но поднимается, когда Минхо кивает в сторону коридора. Они идут молча. Мимо кухни, мимо приоткрытой двери студии, мимо того места в коридоре, где Сынмин однажды остановился, задаваясь вопросом: означает ли шаг за эту черту то, что он снова выбирает их. Сейчас он просто... идет. Минхо останавливается у балконной двери. — На выход, — говорит он, толкая её. — Раскомандовался, — бормочет Сынмин, но прохладный ночной воздух, коснувшийся кожи, приносит облегчение после духоты гостиной. Город расстилается внизу — огни пульсируют, машины проносятся отдаленными, приглушенными линиями. Шум сливается в низкий, непрерывный гул. Здесь, наверху, их маленький балкон кажется почти оторванным от всего этого. — Будешь? — Минхо протягивает ему тонкую кофту. — Ты принес мне на день рождения кардиган? — спрашивает Сынмин. — Он твой, — отвечает Минхо. — Ты оставил его в моей комнате несколько месяцев назад. Сынмин забирает вещь, чувствуя, как краска заливает шею. — Мог бы просто... вернуть. — Мог бы, — соглашается Минхо. — Но тогда мне пришлось бы перестать смотреть на него на стуле и думать: «Он был здесь». Слова падают с тихой тяжестью. Сынмин отводит взгляд, нервно теребя манжету кардигана. В кармане жужжит телефон. Он почти решает проигнорировать его, но всё же достает, проводя большим пальцем по экрану. В самом верху всплывает уведомление из группового чата, который, как он думал, был отключен. Мингю (21:20): СЛЫШАЛ, ЧТО СЕГОДНЯ ЛЕГЕНДАРНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НАШЕЙ ЛЮБИМОЙ ЭМОЦИОНАЛЬНО СТАБИЛЬНОЙ ЗАНОЗЫ Фотку торта в студию, или этого не было Сокмин (21:20): С днем рождения, Сынмин 🧡 Горжусь тобой каждый день, но сегодня — особенно. Дыши. Съешь что-нибудь вкусное. Позволь им любить тебя хоть немного (или много). Ниже скриншот — та самая фотография Чана, уже выложенная в соцсети: восемь голов, втиснутых в кадр, Сынмин в центре с закатанными глазами, а в подписи — мешанина из эмодзи и #HappySeungminDay. Секундой позже всплывает еще одно сообщение. Мингю (21:21): Выглядишь живым. Хорошо. Так держать. Позже поиздеваемся над тобой по звонку Тепло, и это не просто смущение, разливается под ребрами Сынмина. Он быстро печатает ответ. Сынмин (21:22): Я здесь. Он не вдается в подробности. В этом нет необходимости. Он блокирует телефон и сует его обратно в карман; слабое свечение их слов задерживается в мыслях, словно дополнительный слой уверенности. — Итак, — говорит он, снова поворачиваясь к Минхо. — Это тот самый момент, когда ты признаешься, что втайне купил мне что-то безумно дорогое? Потому что это было бы крайне безответственно. Минхо шумно выдыхает — возможно, это был смешок. — Ничего такого грандиозного, — отвечает он. — Но... пожалуй, это можно назвать дорогим. Он поворачивается, опираясь предплечьями на перила, и смотрит на Сынмина, а не на панораму города. — Я пытался не делать этого сегодня, — признается Минхо. — Потому что это твой день рождения, и я не хотел... перетягивать внимание. Или делать так, чтобы всё крутилось вокруг меня. Или заставлять тебя чувствовать себя загнанным в угол. — Тогда ты ужасно справляешься со своей задачей, — говорит Сынмин, но без настоящей язвительности. — Знаю, — соглашается Минхо. — Но я также знаю, что ты ненавидишь еще сильнее, когда мы не озвучиваем то, о чем все молчат. В груди Сынмина всё сжимается. — И ты только недавно это понял? — Я всегда это знал, — удрученно отвечает Минхо. — Просто мне нравилась та версия, где ко мне это не относилось. Повисает пауза. — Что мы делаем, Минхо? — внезапно спрашивает Сынмин. Вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает его остановить. Взгляд Минхо темнеет. — Сейчас? — уточняет он. — Вообще, — говорит Сынмин. — Но и сейчас тоже, — он делает неопределенный жест рукой между ними. — Вот... это. Эти почти-поцелуи и настоящие поцелуи, разговоры на кухне, и то, как ты постоянно садишься рядом со мной, даже когда есть другие места. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю. Желваки Минхо перекатываются. — Слишком много вопросов для одного раза, — замечает он. — У меня эти вопросы копятся месяцами, — отвечает Сынмин. — У тебя было время. — Я всегда тот, кто ждет, — Сынмин дарит ему слабую улыбку. — Мне продолжать ждать? Минхо не переводит тему. Не отшучивается. Он просто замирает, расправляя плечи так, словно ступает на сцену, с которой уже не сможет сбежать. Делает глубокий вдох и выдох. — Хорошо, — говорит он. — Давай я попробую сделать всё как надо. Он поворачивается так, чтобы оказаться полностью лицом к Сынмину, спиной к городу, опершись одной рукой о перила, словно ища опору. Легкий ветер ерошит его волосы, а глаза блестят даже на фоне меркнущего неба. Это всегда заставляло Сынмина задыхаться. — Сынмин, — начинает он. — Ты знаешь, что я люблю тебя. Эти слова не сотрясают воздух между ними так, как это могло бы случиться несколько месяцев назад. Они и так витали здесь — невысказанные, в прикосновениях, ночном шепоте и в том, как Минхо смотрел на него тогда на острове, будто земля ушла бы из-под ног от одного его движения. Но слышать это вслух — совсем другое дело. Сынмин сглатывает. — Ты... намекал, — говорит он, отворачиваясь в страхе перед реальностью. — Я закончил с намеками, — говорит Минхо. — Поэтому я говорю это прямо. Я люблю тебя. Не в смысле «ты член моей стаи, и я абстрактно готов за тебя умереть». А в смысле «ты — первый, кого я ищу взглядом, когда захожу в комнату». В смысле «мой день кажется неправильным, если я не знаю, поел ли ты». В смысле «от одной мысли, что тебя не будет в моем будущем, мои легкие забывают, как дышать». Грудь Минхо тяжело вздымается, проявляются инстинкты Альфы, но что еще важнее — сейчас говорит настоящий Минхо, от чистого сердца и разума. Слова звучат чисто, без театральности, без попыток смягчить углы. Пальцы Сынмина сильнее сжимают кардиган. — Ты имеешь право так чувствовать, — тихо произносит он. — Я знаю, — отвечает Минхо. — И поэтому я имею право кое о чем тебя попросить. Он делает вдох. — Я хочу быть твоим парнем, — говорит Минхо. — Не просто парнем, который сидит рядом и надеется, что ты и дальше будешь выбирать место возле него. Не просто тем, кого ты целуешь, когда становится слишком тяжело, а наутро делаешь вид, что ничего не было. Я хочу, чтобы это было чем-то, что мы оба сможем назвать нашим. Вслух. Даже если об этом будем знать только мы и те придурки внутри. Это слово повисает в воздухе. Парнем. Оно такое... обыкновенное. Такое человечное. Никаких статусов. Никаких символов принадлежности. Просто слово, которое люди используют, когда решают быть рядом друг с другом осознанно. — Это не значит, что мы должны торопиться, — быстро добавляет Минхо. — Ты сам задаешь темп. И все границы. Мы можем никому не рассказывать, если не хочешь. Я просто... Я не хочу, чтобы всё это оставалось в той серой зоне, где в плохую ночь ты сможешь убедить себя, будто тебе всё это привиделось. Его голос стихает. — Я не хочу, чтобы ты продолжал строить в своей голове ту версию меня, которую безопаснее потерять. Ночь смыкается вокруг них, густая и прохладная. Где-то внутри кто-то смеется; хлопает дверца шкафа. Мир не замирает, чтобы прислушаться к этому моменту, но Сынмину всё равно кажется, будто в его безмолвии появилась брешь. Сынмин смотрит на него. — Ты выбрал мой день рождения, — медленно произносит он. — Чтобы сказать мне это. — Я выбрал день, о котором ты не сможешь сказать, что его не существует, — мягко возражает Минхо. — Чтобы, если ты когда-нибудь обернешься назад и засомневаешься, ты точно знал, когда всё это было по-настоящему. — Это манипуляция. — Немного, — признает Минхо. — Но не такая, какой тебя ранили в прошлом. Я не прошу тебя говорить «да» из чувства вины. Или потому, что ты думаешь, будто так с нами будет проще справляться. Ты имеешь право сказать «нет». Имеешь право сказать «пока нет». Имеешь право сказать «я не знаю». Он делает крошечный шаг ближе — но не настолько, чтобы нарушить границы. — Я лишь прошу о том, — говорит Минхо, — чтобы ты поверил, хотя бы на долю секунды, что тебе дозволено выбрать меня. Не от отчаяния. Не как крайнюю меру. А как что-то хорошее. Что-то, чего хочешь ты сам. Минхо смотрит на него, по-настоящему вглядываясь. — Что-то, что было тебе нужно. В Сынмине призраком вспыхивает старый рефлекс: Ты преувеличиваешь. Ты всё переводишь на себя. Тебя слишком много. Ты всё испортишь. Проблема в тебе. Он почти наяву слышит этот старый голос, велящий ему сжаться, отступить, отшутиться, оттолкнуть Минхо прежде, чем тот увидит, насколько на самом деле разрушен его фундамент. Но сегодня эти мысли не ревут. Они лишь шепчут. И сквозь этот шепот он слышит другое. Мягкое от Феликса: Тебя не слишком много. Клятва Хёнджина: Я обещаю взять трубку. Дрожащее от Чонина: Я лучше буду болезненно странным с тобой, чем без тебя. Искреннее от Джисона: На этот раз я не отвернусь. Сломленное от Чана: Ты не был неправ, ожидая от нас шага навстречу. Уверенное от Чанбина: Ты меня не выдумал. Дразнящее сообщение Мингю: Выглядишь живым. Хорошо. Так держать. Тихое послание Сокмина: Позволь им любить тебя хоть немного. И голос самого Минхо, тогда, на кухне: Я больше не собираюсь выбирать бездействие вместо тебя. Сынмин делает долгий, дрожащий выдох. — А что, если я всё испорчу? — спрашивает он. — Что, если я... попробую, а на полпути вспомню все причины, по которым я раньше от всего сбегал? Что, если я скажу «да», а потом пойму, что не могу дать тебе того, чего ты хочешь? Ответ Минхо звучит незамедлительно. — Значит, мы будем с этим разбираться, — говорит он. — Вместе. То, что ты ошибаешься, не делает тебя злодеем. Это делает тебя человеком. Это делает нас... процессом. Как и всё остальное. Сынмин издает смешок, подозрительно похожий на всхлип. — В твоих словах это всегда звучит так просто, — говорит он. — Это не так, — отвечает Минхо. — Скорее всего, всё будет запутанно и неловко, мы будем ссориться из-за глупостей, ты будешь накручивать себя из-за моих сообщений, а я — из-за твоего молчания. Но я лучше буду проходить через всё это честно, чем потрачу еще один год, притворяясь, будто не желаю тебя именно так. Сынмин смотрит на него, по-настоящему рассматривая тонкие морщинки в уголках его глаз, линию подбородка, то, как его рука сжимает перила, словно он удерживает себя на месте. Он вспоминает тот день на острове: Минхо, замерший на месте, пока он уходил. Теперь Минхо стоит перед ним — и не замерший. Он действует. Тянется навстречу. — Не могу обещать, что не впаду в панику, — говорит Сынмин. — Я бы больше волновался, если бы этого не произошло, — отвечает Минхо. — И не могу обещать, что скоро скажу «я тоже тебя люблю», — добавляет Сынмин едва слышным шепотом. — Ты не должен мне слов, к которым не готов, — отзывается Минхо. — Всё, о чем я прошу, — это... правда. Как бы она ни выглядела, даже если она уродлива. Руки Сынмина дрожат, когда он поднимает их, нащупывая ткань толстовки на груди Минхо и сжимая ее пальцами. — Правда в том, — произносит он, — что я уже выбрал тебя. Я выбирал тебя. По утрам. По ночам. На тренировках. У себя в комнате. На обсуждениях расписания. Мне просто... не хватало смелости назвать всё своими именами. Дыхание Минхо перехватывает. — Так что, — продолжает Сынмин, в то время как сердце оглушительно колотится в ушах, — если ты действительно просишь... если ты серьезно... Он заставляет себя встретиться с взглядом Минхо. — Тогда да, — говорит он. — Будь моим парнем. Последнее слово слетает с губ вместе с выдохом. Это слово кажется смешным, огромным и пугающим на вкус. Это похоже на прыжок с большой высоты, когда ты даже не проверил, есть ли внизу вода. А еще оно кажется... правильным. Глаза Минхо влажно блестят. Он издает один короткий, надломленный смешок, полный недоверия. — Да? — переспрашивает он, потому что ему нужно быть уверенным. — Да, — отвечает Сынмин, тише, но гораздо тверже. — Но с одним условием. Брови Минхо ползут вверх. — Уже торгуешься? — Это же я, — говорит Сынмин. — Естественно. Он сглатывает. — Больше никакого притворства, будто ты не хочешь, чтобы я был рядом, когда становится тяжело, — произносит он. — Хватит держать всё самое худшее в себе, чтобы казаться сильным. Если я твой, значит, я... во всем этом. Во всем. Мне не нужно, чтобы ты защищал меня от своих собственных чувств, — твердо постановляет Сынмин. Лицо Минхо смягчается, приобретая невыносимо нежное выражение. — По рукам, — говорит он. — Но это работает в обе стороны. — Это уже так работает, — отвечает Сынмин. Последующая тишина наполненная, но не удушающая. Минхо медленно поднимает руку, давая Сынмину достаточно времени, чтобы отстраниться. Но тот не отстраняется. Пальцы ложатся на его челюсть, теплые и уверенные. Глаза Сынмина инстинктивно закрываются, а дыхание сбивается. — Можно я...? — снова спрашивает Минхо, потому что некоторые привычки — хорошие привычки — остаются. Сынмин льнет к его руке. — Очевидно же, — говорит он. — Ты только что предложил мне встречаться, так что теперь не время стесняться. Минхо издает смешок и сокращает расстояние между ними. Этот поцелуй совсем не похож на тот, ночной, который имел значение лишь в моменте, полный паники, соли, отчаяния и нужды быть понятым. Этот — медленнее, увереннее, словно вопрос и ответ, прозвучавшие одновременно. Руки Сынмина сжимают толстовку Минхо не для того, чтобы притянуть его ближе из страха, что тот исчезнет, а потому, что он сам хочет быть ближе, и ему это позволено. Сердце по-прежнему колотится о ребра, но больше не кажется, будто оно пытается вырваться наружу. Когда они отстраняются, Минхо прислоняется лбом к его лбу. — С днем рождения, — шепчет он. Сынмин судорожно выдыхает, и этот выдох переходит в смех. — Да, — соглашается он. — Теперь да. Они стоят так еще какое-то время: город гудит внизу, а приглушенные звуки их стаи просачиваются сквозь балконную дверь. Кто-то кричит о разлитой газировке. Джисон визжит. Голос Чанбина рокочет что-то подозрительно похожее на: «Я же говорил тебе не ставить это на колонку». Сынмин немного отстраняется, чтобы снова взглянуть на Минхо. — Знаешь, что самое странное? — произносит он. — В тебе много странного, — отзывается Минхо. — Я не... не жду подвоха, — произносит Сынмин, почти обращаясь к самому себе. — Не так, как раньше. Нет ощущения, будто впереди испытание, где мне придется доказывать, что я этого достоин. — Его и нет, — просто отвечает Минхо. Сынмин медленно кивает. Так долго в его сознании любая хорошая вещь шла с оговоркой. Если кто-то оставался рядом, то лишь потому, что он был полезен. Если его слушали, то потому, что он достиг какой-то невидимой квоты страданий. Если его любили, то вопреки всему. Но сейчас, на этом балконе, пока рука Минхо всё так же нежно касается его челюсти, а звуки его стаи, которая живет, а не бездействует, доносятся изнутри, что-то меняется. Он это чувствует. История, которую он твердил себе годами, — что проблема в нем, что он — линия разлома, слишком громкая эмоция, рушащая всё вокруг, — больше не имеет прежнего веса. Она всё еще здесь, глубоко врезалась в память. Но это больше не единственный сценарий. Он вспоминает фразу, которую Мингю полушутя бросил ему несколько месяцев назад во время зависающего звонка, когда Сынмин пытался всё объяснить. Дело никогда не было в тебе. Тогда это прозвучало как утешение, в которое он не до конца поверил. Теперь же это ощущается как правда, на которую он наконец может смотреть, не вздрагивая. Может, он и не был идеальным. Он сбегал. Он закрывался в себе. Он причинял людям боль по-своему. Но он не выдумал пренебрежение. Он не придумал тишину. И он был не единственным, кто оступился. Он просто был единственным, кто продолжал проглатывать всю вину целиком. Он ловит свое отражение в стекле балкона: уставшие глаза, изогнутые губы, силуэт Минхо позади. Впервые он не видит проблему, которую нужно решить. Он видит человека. Несовершенного. Злого. Мягкого. Любимого. Желанного. И всё еще Бету — но не как понижение в статусе, не как полумеру между чужими историями. Просто его. Желанного своей стаей. Друзьями, которые сказали, что он приглашен, а не навязался. Бетой, который выбирал его всеми возможными тихими и упрямыми способами. Самим собой, с каждым днем всё немного больше. Минхо сжимает его руку. — Что происходит в этом твоем пугающем мозге? — спрашивает он. Сынмин выдыхает, и облачко пара на миг повисает в прохладном воздухе. — Раньше я думал, — медленно произносит он, — что если что-то ломается вокруг меня, значит, это я дал трещину. Что это я... дефект. Проблема. Он переворачивает свою ладонь в руке Минхо, сплетая их пальцы. — Но я начинаю понимать... дело никогда не было только во мне, — продолжает он. — Это был страх. Тишина. Люди, выбирающие то, что причинит им меньше боли, а не то, что больше поможет мне. Это все мы, не умеющие сказать «ты мне нужен» так, чтобы не чувствовать себя эгоистами. Он делает ровный вдох. — И я больше не... не несу это всё в одиночку, — заканчивает он. — Я не... не обязан. Это признание не ощущается как капитуляция. Оно ощущается как освобождение. Большой палец Минхо поглаживает тыльную сторону его ладони. — Хорошо, — тихо отзывается он. — Потому что ты и не должен был. Внутри кто-то зовет его по имени — судя по звуку, Феликс. — Сынмин-и! Поторопись, мороженое тает! — Иду! — кричит в ответ Сынмин, и его голос звучит гораздо легче, чем раньше. Он смотрит на Минхо, легкая кривая усмешка касается его губ. — Готов вернуться? — спрашивает Минхо. — В кои-то веки, — говорит Сынмин, — да. Они вместе проскальзывают внутрь, касаясь друг друга плечами. Никто не комментирует то, как близко они стоят. А даже если и замечают, то держат это при себе — в кои-то веки уважая границы, которые больше не нужно озвучивать вслух. Джисон тычет ему в лицо ложкой с подтаявшим мороженым. Хёнджин занимает его место, но тут же освобождает, когда Сынмин приподнимает одну не впечатленную бровь. Чонин спорит с Чаном из-за воска от свечей на столе. Чанбин просто ловит взгляд Сынмина через всю комнату и коротко кивает, словно видит то новое, что установилось между ними, и одобряет это. Сынмин опускается на свое место, его плечо задевает плечо Минхо; кружка от Феликса уже стоит перед ним на столе, а распечатанное расписание Чана выглядывает из-под чехла телефона. Он откусывает кусочек торта. Тот слишком сладкий и немного разваливается там, где свечи прожгли глазурь. И это вкус его собственного торта. Они разговаривают. Препираются. Строят планы. Они просто существуют. И никто не бездействует. Пока вокруг нарастает смех, кожа на его шее остается голой и никем не присвоенной — но на этот раз не как зияющая рана, а как тихое, открытое обещание: останется ли она такой навсегда или снова будет отмечена, это произойдет только потому, что он так решит. Он не проблема, которую нужно чинить. Он — часть ответа, с которым они все еще только учатся жить. Дело никогда не было только в нем. И дело никогда не было в нем. И теперь, наконец, он позволяет этому стать правдой.