Огонь, вода и медные трубы

***

Евгения Щербакова — И пять, шесть, семь, восемь, закончили, — я выключила классическую музыку и сразу же услышала как студенты в один голос выдохнули. Классика это вам не шутки. Часы показывали окончание пары, поэтому все студенты пошли переодеваться. Я тоже смогла выдохнуть. Мозг просто кипит от того, что мне нужно думать на одном языке, а говорить на другом. Я устало вздохнула и проводила студентов взглядом, а когда толпа разошлась, то вскрикнула от неожиданности: — Ай! В дверном проёме стоял Господин Ли. Вид у него был недружелюбный. Он сложил руки на груди, напряг плечи и нахмурился до появления морщин. — Где? — сразу спросил он, даже не поздоровавшись. Я развела руками и ответила: — Что? Сразу же после этого Минхо в три шага оказался напротив, я даже попятилась назад, чуть не запинаясь о завязки на балетках. Парень окинул меня осуждающим взглядом. — Не прикидывайся, — Ли ткнул пальцем мне в плечо, а я сразу же ударила его по запястью и окинула злобным взглядом, — это ты украла из малого зала колонку? У меня через 10 минут пара, мне как прикажешь заниматься?! Петь? Я стояла и не понимала о чём он говорит. Я всегда закрывала зал и никогда оттуда ничего не выносила. — Ты за кого меня принимаешь? — закатив глаза, спросила я, — мне двадцать пять, если бы я хотела тебе насолить, я бы тебя увезла в лес, — русская душа рвалась наружу при любом конфликте. — Да? — протянул парень, вскидывая брови, я передразнила его, а потом показала язык, — хорошо, — Минхо резко развернулся и двинулся к музыкальному центру, — одолжу, пока не вернёшь мне мою, — его руки начали выдёргивать провода из розетки. Я побежала за ним. Мне тоже нужна музыка! — Эй! — я схватила его за плечи и тут же почувствовала как они напряжены и забыты, ему бы растягиваться, — а я? Ли не ответил, а дёрнулся, откидывая меня назад. — Поставь обратно! — выкрикнула я, но парень уже был в дверях, — ну и ладно! Ветра попутного тебе в горбатую спину! Осанкой бы занимался! Я обессилено опустила руки вниз и согнулась пополам. И что это только что было? В голове было столько мыслей, в основном плохих, что хотелось закричать в стену. Что он себе позволяет? В висках стучало. Я выпрямилась, упёрлась ладонями в поясницу и сделала глубокий вдох, как учили на дыхательных практиках в Нью-Йорке. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Не помогло. Хотелось догнать этого наглого корейца и объяснить ему, что в России за такое можно получить не только по запястью, но и по наглой морде. Но я же в Корее. И я преподаватель. И мне нужно держать лицо. — Да пошёл ты, — прошептала я по-русски, и от родных слов стало чуточку легче. Я оглядела пустой зал. Без колонок он казался оглушительно тихим. Только слышно было, как где-то за стеной гудят трубы отопления да ветер бьётся в высокие окна. Мои студенты ушли, следующая группа должна была прийти только через сорок минут, и я планировала использовать это время, чтобы отрепетировать связку для старших. Без музыки — никак. Я подошла к тому месту, где ещё пять минут назад стоял музыкальный центр. Провода сиротливо свисали со стены, как перерезанные вены. Минхо даже не потрудился аккуратно свернуть их — просто вырвал и ушёл. Как варвар. — Ну и ладно, — сказала я вслух, хотя никто меня не слышал. — Будем танцевать под метроном в голове. Как в старые добрые времена. Я встала в центр зала, закрыла глаза и попыталась услышать музыку внутри себя. Раз-два-три, раз-два-три, плие, релеве, арабеск… Без внешнего ритма движения получались дёргаными, неестественными. Я сбилась на третьем такте и с досадой топнула ногой. *** Алёна Хван Сегодня утром мне позвонили из интернет магазина и сообщили, что доставка обувницы будет сегодня с девяти до одиннадцати утра. Эти две быстро убежали по своим делам, а мне пришлось отпроситься с первой половины рабочего дня. Господин Бан вошёл в моё положение и даже не стал спрашивать ничего. Мне это понравилось. Лишние вопросы мне ни к чему. Курьер позвонил в дверь и я пошла открывать. Уже заранее оделась, чтобы забрать посылку и сразу же бежать на работу. Открыв дверь, я увидела как над большой коробкой возвышается уже знакомый мне молодой человек. — Феликс? — с ноткой сомнения проговорила я. — Здравствуйте, — парень поклонился, — вы меня помните? — он был слегка растерян, поэтому я сразу же поддержала диалог. — Конечно, — закивала я, — ты мне помог советом в тот вечер. Спасибо, — я поклонилась, — не стой на пороге, заходи. Феликс прошёл в квартиру, затаскивая за собой коробку. Было видно, как ему тяжело, но он очень старался. — А ты в магазине больше не работаешь? — невзначай поинтересовалась я. — А? — Ли резко дёрнул головой и кепка с логотипом компании слетела, открывая вид на его волосы, которые пушились как одуванчик. Я невольно хихикнула, прикрыв рот рукой. Феликс замер, глядя на меня с лёгким недоумением, потом перевёл взгляд на упавшую кепку, потом снова на меня. Его щёки начали розоветь. — Статическое электричество, — пробормотал он, наклоняясь за кепкой. — Коробка была обмотана плёнкой, и когда я её снимал в лифте… — Не оправдывайся, — перебила я, всё ещё улыбаясь. — Тебе идёт. Честно. Я сама удивилась своим словам. Обычно я не делаю комплименты незнакомым мужчинам. Особенно курьерам. Особенно с утра, когда у меня рабочий день под угрозой срыва. Но что-то в этом парне было такое, что пробивало мою обычную броню. Может, та самая искренность, которую я почувствовала ещё в нашу первую встречу в магазине. Феликс выпрямился, держа кепку в руках, и его волосы действительно напоминали пушистый одуванчик — светлые, мягкие, торчащие во все стороны. Он выглядел так нелепо и так… по-домашнему, что у меня внутри что-то потеплело. — Я работаю и там, и там, — ответил он на мой предыдущий вопрос, аккуратно пристраивая кепку на голову, но она снова чуть съехала набок. — В магазине — по ночам и в выходные, а днём подрабатываю курьером. Хочу накопить на… — он осёкся, будто сказал лишнее. — На что? — я приподняла бровь. — На обучение, — Феликс отвёл взгляд, и я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали край кепки. Спрашивать дальше, я посчитала бестактным. Мы знакомы всего ничего. — Вот, — парень протянул мне планшетку с бумагами, — нужно подписать, что доставка принята. Для тебя сделаю скидку, — блондин подмигнул мне. Я почувствовала как к лицу приливает кровь. Феликс правда очень милый, что на него хочется любоваться вечно. Я оставила подпись в нужном месте и вернула курьеру планшетку. — Мне пора на работу, — я постаралась вежливо выпроводить его из квартиры и выйти сама, — теперь ты знаешь, где я живу. Последнее я ляпнула не подумав. Само как-то вырвалось, обычно я думаю, что говорю. — Уже ухожу, — Феликс ещё раз поклонился и вышел за порог, — до свидания, Госпожа Хван. — Просто Алёна. Феликс замер на пороге, уже взявшись за ручку двери. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое — не удивление, а скорее тихая радость. Такая, которую не выставляют напоказ, но которая греет изнутри. — Алёна, — повторил он, пробуя моё имя на вкус. Без «Госпожа», без формальностей. Просто имя. — Мне нравится, как это звучит. Я почувствовала, как щёки снова предательски теплеют, и мысленно отругала себя. Я — взрослая женщина, профессионал, человек, который держит под контролем каждую минуту своей жизни. И тут какой-то парень с волосами-одуванчиком и тёплой улыбкой заставляет меня краснеть, как школьницу. — Хорошего дня, Феликс, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо за доставку. И за помощь с коробкой. — Это моя работа, — он улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лёгкие морщинки. — Но тебе — с удовольствием. Заходи в магазин, если будет время. У меня появился новый рамён с сыром, говорят, очень вкусный. — Обязательно, — пообещала я, хотя сама не знала, сдержу ли слово. Феликс ещё раз кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я осталась в коридоре одна, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. «Теперь ты знаешь, где я живу». Ну что за глупость? Зачем я это сказала? Это прозвучало как приглашение. Или как намёк. Или как… я сама не знаю, как это прозвучало. Но точно не так, как должна говорить собранная, профессиональная Хван Алёна. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать три. Если потороплюсь, буду в офисе к двенадцати. Как раз успею проверить почту перед встречей. Я бросила последний взгляд на новую обувницу, которая сияла белизной в углу коридора. Островок порядка. Маленькая победа над хаосом. Над хаосом этой квартиры и, может быть, над хаосом внутри меня самой. *** В офис я вошла ровно в одиннадцать пятьдесят восемь. Идеально. Достаточно времени, чтобы включить ноутбук, проверить почту и сделать глоток кофе перед погружением в работу. На моём столе уже лежала папка с документами. А рядом — стакан с кофе, ещё тёплый. Я провела пальцем по картонному краю. Кто-то оставил его здесь. Кто-то, кто знал, что я приду к двенадцати, и позаботился о том, чтобы кофе не остыл. Я открыла папку. Внутри лежала записка, написанная аккуратным, чуть наклонным почерком: «Алёна, это материалы для встречи в 15:00. Европейцы прислали дополнительные спецификации вчера вечером. Я пометил места, где терминология отличается от стандартной. Если будут вопросы — я в своём кабинете. Чан» Я перечитала записку дважды. Он не просто переслал документы по почте, как сделал бы любой другой куратор. Он распечатал их, пометил сложные места от руки и оставил на моём столе вместе с кофе. И написал «Чан», а не «Господин Бан». «Мы же договорились. Вне офиса — просто Чан». Но мы были в офисе. Я сделала глоток кофе. Американо, без сахара, как я люблю. Откуда он знает? Я села за стол и открыла ноутбук. На рабочем столе уже был открыт файл с повесткой встречи, и рядом — окно переводчика с подгруженными глоссариями. Чан подготовил всё так, чтобы мне оставалось только сесть и работать. Не просто передал задание — создал условия, в которых я могу выполнить его наилучшим образом. *** Ким Ёсоль Я торопилась на пару. Уж очень мне сегодня захотелось подольше поспать. Я бежала по коридорам, волоча за собой сумку с красками. кисточками и палитрами. Тяжёлая эта работа — художник. Я уже видела перед собой заветную дверь мастерской, как вдруг она резко открывается и меня сносит, я падаю роняя все свои принадлежности. Они разлетаются по полу, а я сижу и держусь за лоб. — Больно… — жалобно проскулила я, начиная плакать. Человек. который виноват во всём этот беспорядке, бегал и собирал мои вещи, я слышала это по шагам. Обернувшись, я увидела Хёнджина, он ползал и собирал баночки с акрилом, подол его голубого кардигана волочился по полу, а на брюках в области колен темнели пятна. Такие красивые бежевые брюки. — Не надо, — шмыгая носом, попросила я, — я сама соберу! Парень услышал меня и повернул на меня голову, роняя часть баночек, они раскатывались ещё дальше. Хоть, он и пытался помочь, но выходило только хуже. — Извини, Хасоль, — Хван поджал губы, выпучил глаза. — Меня зовут Ёсоль, — исправила его я, — иди в кабинет, мне не нужна помощь. Слова вырвались резче, чем я хотела. Но обида — глупая, детская обида — уже разливалась по груди горячей волной. Он снова не запомнил моё имя. После всего, что было вчера. После того, как он смотрел на мой рисунок и говорил, что это красиво. После того, как он попросил меня о помощи и пожал мою руку. Хасоль. Какая-то несуществующая Хасоль. Хёнджин замер на четвереньках, держа в руках баночку с ультрамарином. Его глаза — тёмные, глубокие — расширились от осознания своей ошибки. Он открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. Вид у него был такой потерянный и виноватый, что моя злость начала понемногу отступать, уступая место чему-то другому. Жалости? Или просто усталости от собственных ожиданий? — Ёсоль, — выдохнул он наконец, и моё имя в его устах прозвучало как извинение. — Прости. Пожалуйста, прости. Я просто… я торопился, я не подумал, я… — Ты никогда не думаешь, — перебила я, вытирая непрошеные слёзы рукавом. — В этом вся проблема, Хёнджин. Я поднялась на ноги, всё ещё держась за ушибленный лоб. Шишка уже наливалась под кожей, и я чувствовала, как пульсирует кровь в месте удара. Хёнджин тоже встал, не зная, куда деть руки, которые всё ещё сжимали мои баночки с краской. Его бежевые брюки — те самые, красивые, явно дорогие — были безнадёжно испорчены тёмными пятнами от акрила. Голубой кардиган свисал с одного плеча, открывая мятую белую футболку. Он выглядел как человек, который искренне пытается всё исправить, но делает только хуже. Прямо как вчера. Прямо как всегда. — Дай сюда, — я протянула руку, и он послушно, почти по-детски, вложил в мою ладонь баночки. — Иди в мастерскую. Я сама соберу остальное. — Но… — Иди, Хёнджин. Пожалуйста. Что-то в моём голосе — усталость, наверное, или эта дурацкая дрожь, которую я не могла скрыть, — заставило его замолчать. Он кивнул, поджал губы и медленно, оглядываясь через плечо, скрылся за дверью мастерской. Я осталась одна в пустом коридоре. Медленно, стараясь не расплакаться снова, я опустилась на колени и начала собирать свои принадлежности. Баночки с акрилом — некоторые треснули, и краска вытекла, окрашивая пол в яркие, почти кричащие цвета. Кисточки разлетелись в разные стороны, и я собирала их по одной, как потерянных птенцов. Палитра раскололась на две части — пришлось сложить их вместе и надеяться, что дома удастся склеить. Я собирала свои вещи и думала. О том, как глупо было надеяться, что вчерашний разговор что-то изменил. О том, как легко он перепутал моё имя — снова. О том, что я, наверное, никогда не перестану быть для него просто «той девушкой с конспектом». Фоном. Тенью в коридоре на моём собственном рисунке. Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды, теплилась другая мысль. Он остановился. Он попытался помочь. Он ползал по полу в своих дорогих брюках и собирал мои краски. Неуклюже, неловко, делая только хуже — но он пытался. Разве это ничего не значит? Я собрала последнюю кисточку, поднялась и отряхнула колени. На брюках остались следы краски — видимо, я встала коленом в лужу ультрамарина. Отлично. Просто отлично. Глубокий вдох. Медленный выдох. Я поправила сумку на плече и толкнула дверь мастерской. В аудитории было шумно. Студенты расставляли мольберты, доставали краски, переговаривались. Профессор Ли ещё не пришёл, и в воздухе висело то особенное предвкушение, которое бывает только перед началом занятия — смесь волнения, лени и творческого зуда. Я нашла свой мольберт в углу — тот самый, у окна, который я облюбовала с первого дня. Проходя между рядами, я чувствовала на себе взгляды. Кто-то смотрел на мои испачканные брюки, кто-то — на красный след на лбу, где уже наливалась шишка. Я старалась не обращать внимания. Хёнджин стоял у своего мольберта, делая вид, что поправляет бумагу. Но я заметила, как он покосился на меня, когда я проходила мимо. Заметил шишку. Заметил краску на брюках. Его лицо дрогнуло, и он отвернулся, уставившись в чистый лист с таким усердием, будто там было написано откровение. Я молча разложила свои принадлежности. Треснувшие баночки с краской поставила отдельно — может, удастся спасти остатки. Палитру положила так, чтобы трещина не мешала смешивать цвета. Кисточки разложила по порядку, от тонких к толстым. Алёна бы мной гордилась. — Сегодня работаем с натурой, — объявил профессор Ли, входя в аудиторию. — Пишем портрет. Я пригласил модель, но она задерживается. Пока что — наброски друг с друга. Разбейтесь на пары. По аудитории пронёсся гул. Студенты начали переглядываться, искать партнёров. Я вздохнула и уже собиралась подойти к Минджи — тихой девушке с соседнего ряда, с которой мы иногда работали в паре, — как вдруг перед моим мольбертом выросла фигура. Хёнджин. — Можно с тобой? — спросил он, и его голос звучал… странно. Не уверенно, как обычно. И не нагло. Скорее — просительно. Как будто он ожидал, что я откажу. Я посмотрела на него. На его испачканные брюки. На голубой кардиган, который теперь висел криво, потому что он, кажется, даже не заметил, что тот сполз с плеча. На его глаза, в которых читалось что-то, чего я раньше не видела. Вина. Настоящая, искренняя вина. — Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно. — Садись. Он кивнул и быстро, пока я не передумала, придвинул стул и сел напротив. Так близко, что я могла разглядеть каждую деталь его лица. Тонкую линию подбородка. Лёгкую тень под глазами — он что, не спал? Чуть припухшие губы, которые он постоянно кусал, когда нервничал. Родинку под левым глазом, которую я раньше не замечала. Я взяла карандаш и начала набрасывать контур. Рука двигалась сама, по памяти — я столько раз рисовала его в своём воображении, что теперь это казалось естественным. Линия скул. Изгиб бровей. То, как падает тень от ресниц. — Ёсоль, — тихо позвал он. Я не ответила, продолжая рисовать. — Ёсоль, я правда не хотел. Я не специально перепутал имя. Просто я… я нервничал. Из-за вчерашнего. Из-за того, что ты согласилась мне помочь. И когда я тебя сбил, я так испугался, что ты передумаешь, что в голове всё перемешалось. Мой карандаш замер на полпути. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня — не на рисунок, не на профессора, не в окно. На меня. И в его глазах было столько всего намешано, что у меня перехватило дыхание. — Я не передумаю, — сказала я тихо. — Если ты действительно хочешь научиться. Но ты должен пообещать мне одну вещь. — Какую? — Что ты перестанешь думать, что ты хуже всех. И что ты перестанешь убегать, когда что-то не получается. Рисунок — это не экзамен, Хёнджин. Это процесс. Ты можешь ошибаться. Ты можешь делать плохие работы. Это нормально. Главное — не бросать. Он молчал, переваривая мои слова. Потом медленно, почти незаметно, кивнул. — Я постараюсь, — сказал он. — Честно. — И ещё кое-что, — добавила я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Меня зовут Ёсоль. Ким Ёсоль. Запомни, пожалуйста. Это не сложно. Всего два слога. Хёнджин посмотрел на меня, и на его лице медленно расцвела улыбка. Не та ослепительная, которой он очаровывал толпы. Другая. Тёплая. Настоящая. — Ёсоль, — повторил он, и моё имя в его устах прозвучало как обещание. — Ким Ёсоль. Я запомню. Обещаю. Я опустила глаза к рисунку и продолжила работать. Но внутри меня что-то пело. Тихо, едва слышно, но пело. Может быть, я не тень. Может быть, я просто ещё не нашла свой свет. Но, кажется, я начала его искать. После пары, когда все начали собираться, Хёнджин задержался у моего мольберта. Он смотрел на мой набросок — его собственный портрет, который я сделала за это занятие, — и молчал. Я видела, как он изучает каждую линию, каждый штрих, и внутри меня всё сжималось от волнения. Что он скажет? Понравится ли ему? Или он снова отмахнётся, как тогда, на просмотре? — Это… — начал он и замолчал. Провёл пальцем по краю листа, не касаясь рисунка. — Это я? — Ты, — подтвердила я. — Я никогда не видел себя таким, — его голос звучал странно. Не разочарованно. Скорее — удивлённо. — Ты нарисовала меня… красивым. — Ты и есть красивый, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык. Хёнджин поднял глаза. В них плясали искорки — то ли смеха, то ли чего-то ещё. — Я имею в виду, — поспешно добавила я, чувствуя, как горят щёки, — что ты — интересная натура для рисунка. У тебя выразительные черты лица. Художнику есть за что зацепиться. — Ага, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то новое. Не самодовольство. Не гордость. Просто… радость. — Спасибо, Ёсоль. За рисунок. И за… за то, что не передумала. Он взял свою сумку и направился к выходу. У двери обернулся: — До завтра? — До завтра, — ответила я. Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна в опустевшей мастерской. Солнце клонилось к закату, заливая аудиторию тёплым оранжевым светом. Я смотрела на свой рисунок — на его портрет, созданный моими руками, — и чувствовала, как внутри разливается что-то большое, светлое, пугающее. Я нарисовала его красивым. Потому что он и есть красивый. Но дело было не в этом. Я нарисовала его таким, каким видела. Не идеальным. Не глянцевым. Живым. С тенью под глазами от недосыпа. С лёгкой асимметрией бровей. С родинкой под левым глазом, которую он, возможно, сам не замечал. И ему понравилось. Я собрала вещи и вышла из мастерской. В коридоре было пусто и тихо. Я шла и думала о том, что сегодня, кажется, произошло что-то важное. Что-то, что может изменить всё. Может быть, я больше не тень. Может быть, я — художник, который рисует свет. *** Ли Минхо Вот ведь наглая американка. Украла мою колонку и строит из себя невинность, а ведь как только она тут появилась со своим дурацким спец. курсом, начались проблемы. Количество студентов в моей группе, деление залов, а теперь ещё и кража. Ну держись, Дженни Оуэн, я тебе ещё покажу. Во время моего немого монолога в преподавательскую постучались и тут же дверь открылась и я увидел своего коллегу Ким Сынмина — преподавателя по актёрскому мастерству. — Привет, — поздоровался он и вошёл, — мы тебе там колонку вернули. Я цокнул и одобрительно кивнул. — Она всё-таки созналась? — Кто? — Оуэн. Ким вопросительно свёл брови на переносице, будто первый раз слышит эту фамилию. — Мы с моей группой готовим этюд, а наш зал не оборудован, а нам очень нужна была музыка, — начал объяснять Сынмин, а я начал понимать, какой я дурак, — ректор разрешил, я пришёл, а никого в зале не было, ну я и взял. Парень протянул мне устройство и тихо добавил: — Вот. Я стоял в преподавательской и смотрел на колонку в руках Сынмина. Внутри меня происходило что-то, чему я не мог подобрать названия. Стыд? Нет, я не умею стыдиться. Досада? Ближе, но не то. Скорее — осознание собственной глупости, которое накрывало медленно, но неотвратимо, как прилив. Колонка была та самая. Чёрная, с небольшой царапиной на боку, которую я сам оставил, когда в прошлом году неудачно уронил её во время перестановки. Я провёл пальцем по царапине и почувствовал, как внутри всё сжимается. Она не брала. Она говорила правду. А я ворвался в её зал, обвинил в краже, выдернул провода из её музыкального центра и ушёл, даже не выслушав. Как варвар. Как… как тот, кем я поклялся никогда не быть после случая с американским хореографом два года назад. — Я пойду, — заметив моё состояние, проговорил Ким и скрылся за дверью. Я сунул колонку под мышку и вышел из преподавательской. Коридоры университета были пусты — занятия давно закончились, и только редкие студенты-театралы репетировали что-то в дальних аудиториях. Я шёл, и шаги эхом отдавались от высоких потолков. Колонка оттягивала руку, но я почти не замечал этого — мысли крутились вокруг одного и того же. Дженни Оуэн. Американка с яркими красными волосами и острым языком. Женщина, которая с первого дня встала поперёк моего привычного мира и отказалась прогибаться. Женщина, которая повторила мою связку и добавила своё, показав, что классическая школа — не бесполезный атавизм, а инструмент, которого мне не хватало. Женщина, которую я обвинил в том, чего она не делала, просто потому что она была удобной мишенью для моей собственной паранойи. Я остановился у двери в Большой танцевальный зал. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света — значит, кто-то был внутри. Я прислушался. Тишина. Ни музыки, ни голосов. Может, просто забыли выключить свет? Я уже взялся за ручку, чтобы проверить, как вдруг услышал это. Едва уловимый ритмичный звук — не музыка, а скорее дыхание. Тяжёлое, размеренное, как у бегуна на длинной дистанции. И шорох. Шорох балеток по деревянному полу. Я приоткрыл дверь — совсем чуть-чуть, на ширину ладони — и заглянул внутрь. Зал был погружён в полумрак. Горела только одна лампа у дальней стены, отбрасывая на зеркала длинные, искажённые тени. И в этом полумраке, в самом центре зала, танцевала она. Дженни. На ней были чёрные леггинсы и свободная футболка, которая сползла с одного плеча, открывая тонкую бретельку топа. Красные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной шее. В ушах — большие наушники, из которых даже с моего места было слышно приглушённое биение басов. Она танцевала одна. Не для кого-то — для себя. И в этом танце было что-то, чего я никогда не видел на её занятиях. Не классика, не эстрада. Что-то среднее — резкие, почти агрессивные движения сменялись плавными, текучими переходами. Она то взлетала в прыжке, то опускалась на пол, скручиваясь в немыслимую спираль, то замирала на секунду, и в этой секунде было столько напряжения, что воздух вокруг, казалось, звенел. Я не мог отвести взгляд. Я стоял, боясь дышать, и смотрел. И где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и самозащиты, что-то сдвинулось. Что-то, что я давно похоронил после того случая с американским хореографом, который использовал мои идеи и выставил меня дураком перед всем факультетом. Что-то, что я поклялся никогда больше не чувствовать. Музыка в её наушниках, видимо, закончилась, потому что она остановилась. Тяжело дыша, упёрлась руками в колени и опустила голову. Потом выпрямилась, стянула наушники на шею и повернулась к двери. И увидела меня. — Ай! — вскрикнула она, отшатнувшись и чуть не поскользнувшись на гладком полу. — Ты!.. Ты что здесь делаешь?! Она прижала руку к груди, и я видел, как быстро вздымается её грудная клетка — то ли от танца, то ли от испуга. Глаза, серо-голубые, сверкали в полумраке, как у дикой кошки, загнанной в угол. Я толкнул дверь и вошёл полностью, поднимая свободную руку в примирительном жесте. — Я просто… шёл мимо и увидел свет. Она недоверчиво прищурилась, всё ещё держась за сердце. — Шёл мимо? В десять вечера? С колонкой под мышкой? Я опустил взгляд на колонку, которую до сих пор прижимал к боку, и почувствовал, как к лицу приливает кровь. Вот он — момент истины. — Это твоя, — сказал я, делая шаг вперёд и протягивая ей музыкальный центр. — Точнее, это я возвращаю то, что забрал у тебя утром. Моя колонка нашлась. Её взял Сынмин со своей группой, они репетировали этюд. Я… я был неправ. Дженни перевела взгляд с колонки на моё лицо и обратно. Её брови — выразительные, такие живые — поползли вверх. — Неправ? — переспросила она, и в её голосе звенело что-то среднее между удивлением и сарказмом. — Ли Минхо признаёт, что был неправ? Запишите эту дату в историю. Я стиснул зубы. Внутри боролись два желания: огрызнуться в ответ и… промолчать. Потому что она имела право на этот сарказм. Я заслужил его своим утренним поведением. — Я был неправ, — повторил я, и слова давались с трудом, будто каждое было обёрнуто в колючую проволоку. — Я обвинил тебя, не разобравшись. Я ворвался в твой зал, забрал твою аппаратуру и вёл себя как… как полный идиот. Прости. Она молчала. Смотрела на меня, и в её глазах медленно таял лёд. Не весь — только верхний слой. Но этого было достаточно, чтобы я почувствовал, как напряжение между нами чуть ослабло. — Хорошо, — сказала она наконец, принимая колонку из моих рук. — Я принимаю твои извинения. Но знай: ещё одна такая выходка, и я тебя… — она показала мне кулак. Я хмыкнул, не сдержав усмешки. — Договорились. Она поставила колонку на пол у стены и выпрямилась, откидывая за плечо выбившуюся прядь. В полумраке её волосы казались не красными, а цвета тёмного пламени — глубокого, насыщенного, опасного. Я уже собирался уходить. Сделал шаг к двери, но её голос остановил меня. — Подожди. Я обернулся. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня изучающе. Не враждебно — скорее, оценивающе. Как будто видела что-то, чего я сам не замечал. — Что? — спросил я. — Твоя спина, — сказала она просто. Я нахмурился. — Что — моя спина? Дженни сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Она подошла так близко, что я почувствовал запах её духов — что-то свежее, с нотками винограда и чего-то ещё, едва уловимого. Её рука поднялась и легко, почти невесомо коснулась моего плеча. — Ты сутулишься, — сказала она, и в её голосе не было насмешки. Только констатация факта. — Когда ты не танцуешь, ты сутулишься. Плечи уходят вперёд, грудная клетка зажимается. Это вредит твоей спине. И твоему дыханию. И твоему танцу. Я замер. Её прикосновение было лёгким, почти неощутимым, но кожа под её пальцами горела. Я хотел отстраниться, сказать что-то колкое, вернуть дистанцию, которую сам же и выстроил. Но вместо этого стоял и молчал. — Повернись, — сказала она. Я колебался. Это было… странно. Неправильно. Я не позволяю людям прикасаться ко мне. Я держу дистанцию. Всегда. Но её глаза смотрели серьёзно, без насмешки, без вызова. Просто — профессионально. Как хореограф на ученика. Я повернулся. Она встала за моей спиной. Я чувствовал её присутствие — тепло, исходящее от её тела после интенсивного танца, её дыхание, которое ещё не до конца выровнялось. А потом её ладони легли на мои плечи. — Расслабься, — сказала она тихо. — Ты каменный. Я не сделаю больно. Я хотел ответить, что я не каменный, что я вообще не нуждаюсь в её помощи, что я сам прекрасно знаю, как держать спину. Но слова застряли в горле. Потому что её пальцы начали двигаться — осторожно, профессионально, разминая застывшие мышцы. И это было… неожиданно приятно. — Ты всегда такой напряжённый? — спросила она, не прерывая движений. — Серьёзно, у тебя тут узлы размером с грецкий орех. Как ты вообще танцуешь с такой спиной? — Хорошо танцую, — буркнул я, но без злости. — Танцуешь ты хорошо, — согласилась она, и от этой неожиданной похвалы у меня что-то ёкнуло внутри. — Но мог бы лучше. Если бы не зажимался. Она продолжала работать с моими плечами, и я чувствовал, как под её пальцами уходит напряжение, о существовании которого я даже не подозревал. Её прикосновения были уверенными, точными — видно было, что она знает, что делает. Школа. Классическая школа, которая учит не только танцевать, но и понимать тело. — Откуда ты знаешь, как это делать? — спросил я, не поворачивая головы. — Классическая подготовка, — ответила она просто. — В балете нас учат не только стоять у станка. Нас учат чувствовать тело. Своё и чужое. Иначе как ставить партнёра в поддержке? Я замолчал. Её пальцы нашли особенно тугой узел у основания моей шеи и начали осторожно его разминать. Я чуть не застонал — настолько это было… хорошо. Правильно. Как будто кусочек мозаики, который я давно потерял, наконец встал на место. — Вот так, — сказала она, и её голос звучал мягче, чем раньше. — Плечи назад. Лопатки свести. Грудную клетку раскрыть. Чувствуешь разницу? Я чувствовал. Не только в спине — везде. Дышать стало легче. Тело казалось более… свободным. Как будто я сбросил невидимый груз, который таскал на себе годами. — Да, — сказал я, и голос прозвучал хрипло. Она убрала руки. Резко. И я тут же почувствовал холод на том месте, где только что были её тёплые ладони. — Старайся держать спину так, — сказала она, отступая на шаг. — Хотя бы когда не танцуешь. Это сохранит тебе здоровье. И карьеру. Я медленно повернулся. Она стояла, снова скрестив руки на груди, и смотрела на меня всё тем же оценивающим взглядом. Но теперь в нём было что-то ещё. Что-то, что я не мог расшифровать. — Спасибо, — выдавил я. Слово далось с трудом — я не привык благодарить. Особенно тех, кого считал врагами. — Не за что, — она пожала плечами, и её губы дрогнули в лёгкой усмешке. — иди уже. Я кивнул. Потом, не давая себе времени передумать или сказать что-то лишнее, развернулся и быстрым шагом вышел из зала. Дверь за мной закрылась с мягким стуком. Я прислонился к стене в коридоре и закрыл глаза. Сердце колотилось как после интенсивной репетиции. Плечи горели — я всё ещё чувствовал тепло её ладоней, точность её прикосновений, то, как под её пальцами таяло моё напряжение. Что это было? Она просто помогла мне с осанкой. Ничего личного. Профессиональный жест коллеги-хореографа. Так почему моё сердце колотится как бешеное? Почему я стою в пустом коридоре и не могу отдышаться? Я не знал. И это «не знаю» раздражало, бесило, выбивало из колеи. Я привык контролировать всё: своё тело, свои эмоции, свои отношения с людьми. А сейчас я стоял в пустом коридоре с горящими плечами и колотящимся сердцем, и понятия не имел, что со мной происходит. *** Ким Ёсоль Мы с Дженни наблюдали за Алёной с балкона. Она сегодня приехала на чёрной большой машине, и выходила с пассажирского сиденья с таким лицом, будто ничего особенного не произошло. Но я заметила, как она поправила волосы перед тем, как закрыть дверь, и как чуть замешкалась, прежде чем помахать водителю рукой — сдержанно, по-деловому. — Это что, её куратор? — Дженни выпустила облако пара из электронки и прищурилась. — На такой машине? — Наверное, — я пожала плечами. — Хотя странно. Она говорила, что офис в двадцати минутах ходьбы. — Вот именно, — Дженни хмыкнула. — Двадцать минут пешком, а её подвозят на машине. Интересное «по пути». Мы переглянулись и, не сговариваясь, поспешили обратно в квартиру. Я как раз успела помешать рис в рисоварке, а Дженни сделала вид, что изучает этикетку на бутылке соджу, когда в замке повернулся ключ. Алёна вошла — спина прямая, лицо спокойное, туфли сняла и поставила ровно в обувницу. Никаких признаков того, что она только что вышла из машины мужчины. Абсолютный контроль. — Привет, — сказала она ровным голосом. — Привет, — хором ответили мы. Дженни, разумеется, не выдержала первая. — Это кто тебя подвёз? На такой машине? Чёрная, большая, блестящая. Алёна даже бровью не повела. — Господин Бан. Мой куратор. Ему было по пути. — По пути? — я не смогла сдержать удивления. — Ты же говорила, что офис в двадцати минутах пешком. Куда ему могло быть по пути? Алёна сделала паузу. Ровно на секунду дольше, чем нужно для обычного ответа. — У него были дела в нашем районе. — Какие дела? — тут же вцепилась Дженни. — Я не спрашивала. Это не моё дело. Она прошла на кухню, взяла стакан и налила воды из фильтра. Движения были спокойными, выверенными, как всегда. Но я заметила, что она пьёт чуть быстрее обычного. — И как прошёл день? — спросила я, пытаясь перевести разговор в более безопасное русло. — Продуктивно, — Алёна поставила стакан. — Я закончила перевод контракта для европейских партнёров. Господин Бан проверил, нашёл две неточности в терминологии. Я исправила. Завтра встреча с немцами, нужно быть готовой. — А после работы? — Дженни не сдавалась. — Вы просто сели в машину и поехали? Или разговаривали о чём-то? — Разговаривали, — Алёна пожала плечами. — О работе. О специфике перевода технической документации. Он поделился опытом работы с европейскими контрагентами. Это было полезно. Мы с Дженни переглянулись. О работе. В машине. После рабочего дня. Специфика перевода технической документации. — И всё? — уточнила я. — Всё, — Алёна посмотрела на меня своим обычным, спокойным взглядом. — А что ещё должно было быть? — Ну... — Дженни замялась. — Не знаю. Может, он пригласил тебя куда-нибудь? — Нет, — Алёна ответила слишком быстро. — Мы коллеги. У нас профессиональные отношения. Он мой куратор, я его стажёр. Это было бы неуместно. Я внимательно смотрела на неё. Прямая спина. Ровный голос. Чёткие формулировки. Идеальный контроль. Но что-то в её глазах — какая-то тень, которую она не успела спрятать, — говорило об обратном. — Ладно, — сказала я, решив не давить. — Я приготовила ужин. Кимпаб, пибимпаб и острый суп с кимчи. Будешь? — Да, спасибо, — Алёна наконец позволила себе лёгкую улыбку. — Я голодная. Мы сели за стол. Я разложила еду, Дженни открыла пиво и соджу. Алёна взяла пиво, но пила медленно, маленькими глотками. — А что у тебя? — спросила она, поворачиваясь к Дженни. — Как твоя война с Минхо? Дженни оживилась — тема была явно более комфортной, чем обсуждение её собственных чувств. — А, да он тот ещё придурок, - усмехнулась девушка, потирая ладони, - сегодня с утра обвинил меня в краже, обокрал в ответ, а потом оказалось, что его несчастную колонку забрали театралы. Она так оживлённо рассказывала, жестикулируя и меняя интонацию. — А потом? — Пришёл. Извинился. Дал потрогать плечи. Мы с Хван переглянулись. Из этого не удивляло только слово «Пришёл». — А последнее как вышло? - Алёна сделала глоток из бутылки и невзначай бросила вопрос. Дженни, вздохнула, глядя в потолок. Она сама понимала, как это звучит и её это немного смутило, но всё же ответила: — Помогла ему с осанкой. — И что он? — спросила я. — Стоял и молчал. Не двигался. Не сопротивлялся. А потом, когда я убрала руки, сказал «спасибо» и очень быстро ушёл. Почти убежал. Мы с Алёной переглянулись. — Убежал, — повторила Алёна. — После того, как ты трогала его плечи. — Я не трогала, я... — Корректировала осанку, да-да, — перебила я. — Но ты заметила, что он не сопротивлялся? Дженни замолчала. Покрутила бутылку в руках. — Заметила. И это странно. Он всегда такой колючий. Всегда держит дистанцию. А тут стоял и молчал. Как будто... доверился. — Может, так и есть? — предположила я. Дженни фыркнула, но в её глазах не было уверенности. — Не знаю. Он меня бесит. А когда он смотрит вот так, как сегодня... я не понимаю, что с этим делать. — Может, ничего не делать? — предложила Алёна. — Пусть он сам разбирается со своими... реакциями. Дженни задумалась, потом кивнула. — Ты права. У меня контракт на год. Я перевела взгляд с Дженни на Алёну. Обе говорили правильные вещи — о карьере, о контрактах, о том, что не стоит смешивать работу и личное. Но в глазах у обеих было что-то, что противоречило их словам. — А что у тебя, Ёсоль? — спросила Алёна. — Как твой Хван? Я вздохнула и рассказала про сегодняшнее утро. Про то, как бежала на пару и Хёнджин сбил меня с ног. Про то, как он перепутал моё имя — снова. Про то, как извинялся и просил не передумать помогать ему с рисунком. — И ты не передумала? — спросила Дженни. — Нет. Я сказала, что помогу. Но с условием: он перестанет убегать и запомнит моё имя. — И он запомнил? — Повторил несколько раз. Пообещал, что запомнит. — Прогресс, — хмыкнула Дженни. — А потом на паре мы рисовали портреты друг с друга, и он сам подошёл ко мне. Сидел напротив всю пару и смотрел, пока я рисовала. — И как портрет? — спросила Алёна. — Ему понравился. Сказал, что я нарисовала его красивым. — Потому что ты видишь его красивым, — мягко сказала Дженни. Я опустила глаза. — Я боюсь, что он снова забудет моё имя. Что я для него — просто способ подтянуть рисунок. Что я всегда буду в тени. Алёна накрыла мою руку своей ладонью. — Ты не в тени, Ёсоль. Ты просто ещё не научилась показывать свой свет. Но он уже пробивается. — Мы все строим карьеру, — добавила Дженни. — Ты — художник. Я — хореограф. Алёна — лингвист. Это наш путь. И парни... они могут быть частью жизни, но не должны становиться её центром. По крайней мере, не сейчас. Я посмотрела на них. Дженни с её огненными волосами и горящими глазами. Алёна с её прямой спиной и спокойным лицом, за которым она прятала что-то, чего не хотела показывать. Обе говорили правильные вещи. Обе верили в то, что говорили. И обе, кажется, сами не до конца следовали своим советам. — За нас, — сказала я, поднимая стакан с банановым молоком. — За трёх женщин, которые строят карьеру и стараются не отвлекаться на глупости. — За нас, — поддержала Алёна с лёгкой улыбкой. — За нас, — кивнула Дженни. — И пусть эти парни сами разбираются со своими... осанками. Мы чокнулись бутылками и стаканом, и на кухне стало тепло и уютно. За окном шумел вечерний Сеул, а мы сидели втроём, ели кимпаб и говорили о работе, о мечтах, о страхах. И о том, что карьера — это важно. А всё остальное... всё остальное подождёт. По крайней мере, так мы себе говорили.