Белым по красному

А Надя Понтаковская совсем не всегда была такой, какой теперь Людвика её увидела. Когда-то её отец с ужасом считал дни до того, как придёт пора отправлять её в гимназию. Вырастив её в одиночку, он прекрасно представлял, что может натворить его неугомонная дочь в первые же дни учёбы. Надя считала своим долгом со всеми подружиться и сходу пересказать всё, что казалось ей важным. Разумеется, не всем такой напор казался уместным, и гимназия обещала стать для Нади тяжёлым испытанием. Несмотря на то, что вступительные экзамены Надя выдержала блестяще, его опасения подтвердились. Дневник Нади вскоре запестрел низкими отметками по поведению. Классная дама хвасталась за голову, а одноклассницы старались отойти подальше и завести разговор между собой, как только Надя появлялась на пороге со своей неизменной воодушевлённой улыбкой и горящими глазами. Она и сама видела, как к ней относятся, но унывать не собиралась. Уже очень скоро Надя получила очередной выговор за побеги на половину старших, но и это не поколебало её, потому что теперь она знала, что там у неё есть подруга. Гордое звание подруги было присвоено рыжеволосой старшекласснице Елене, которая, однако, выслушивая восторженные речи Нади, лишь вежливо улыбалась и думала о том, куда бы от неё деться. Но Надя совершенно этого не замечала и продолжала искать способы сбежать к старшим и уловить возможность пересказать Елене очередную прочитанную книгу или просто поделиться происходящим в жизни. Так продолжалось весь учебный год, и продолжилось в следующем, хотя Елена надеялась, что за лето Надя забудет о ней. И она могла бы так оставаться единственной подругой маленькой болтуньи вплоть до собственного выпуска, если бы одним ноябрьским утром на пороге Надиного класса не возникла растерянная девочка с болезненным лицом и куцыми жидкими косичками. Её вид нисколько не оттолкнул Надю, в отличие от других одноклассниц, а наоборот, заставил тут же решить, что перед ней создание в высшей степени интересное. Надя подошла к ней почти вплотную и, не задумываясь, протянула руку. — А ты на лягушку похожа! — с искренним восхищением сообщила она. Новенькой не была присуща ни способность посмеяться над собой, ни какая-то невероятная доброта. По крайней мере, так могло показаться, потому что первое время налицо была только нервная заносчивость и ожидание обиды. Но и это не остановило Надю. Она сама не ожидала, что новенькая вскоре оттает и начнётся дружба, такая, что уже через несколько месяцев о них никто в классе не будет говорить в отдельности. Надя Понтаковская и Люся Хаврановская шесть лет просидели за одной партой, ходили под руку на переменах и вместе шли домой, но чаще одна заходила к другой в гости. Одним словом, они были неразлучны. Любили одни и те же книги, и на них основывали собственные фантазии, которых было очень много. Надя порой не верила в своё счастье, когда проходя по кривым переулкам Города, слушала очередной сюжет, придуманный Люсей. Бывало, Надя останавливалась и смотрела на подругу, с искренним восторгом выдыхая: — Люська! Живи мы в те времена, ты бы стала моей дамой сердца, ей-богу! К старшим классам Надя стала спокойнее. Нельзя было сказать, что её неугомонный характер окончательно выровнялся, но ей стала присуща задумчивость и какая-то тихая грусть. Особенно на уроках немецкого, когда в класс входил Василий Францевич — совсем ещё не старый, бесконечно добрый учитель с пышной каштановой шевелюрой и светлыми глазами. На протяжении нескольких лет Надя по-гимназически "обожала" его взапуски с половиной класса, и совершенно заслуженно, потому что Василий Францевич великолепно читал вслух, умея заинтересовать даже самым скучным материалом, шутил на уроках и крайне редко ставил плохие отметки. И Надя сама не заметила, как "обожание", заключавшееся в повязывании красной ленточки на перо, оставлении сладостей на кафедре и вырезания инициалов на собственной парте, перешло в желание чего-то большего. Разумеется, ждать, что Василий Францевич заговорит с ней вне уроков, было немыслимо, Надя это понимала, и не искала возможности. Из-за чего на душе становилось ещё тоскливее и тяжелее. Люся, конечно, обо всём знала. Эта перемена в лучшей подруге не могла ускользнуть от неё. И Люся искренне за неё переживала, уверенная в том, что влюблённость в учителя не может закончиться хорошо. Но что она могла сделать, как предостеречь Надю, зная, что та всё равно её не послушает? Да и что тут можно было сказать? "Не влюбляйся?" Поэтому Люсе оставалось только ждать. И, конечно, слушать обо всех достоинствах Василия Францевича. Выпуска Надя ждала с нетерпением, почти не испытывая страха перед будущим. Ей казалось, что когда она станет взрослой, у неё появятся какие-то шансы. Что, быть может, Василий Францевич теперь посмотрит на неё не как на ученицу. После выпуска они встретились всего один раз. Случайно столкнулись в книжной лавке. Они, конечно, не могли не поздороваться, но разговор у них не завязался. Хотя бы потому, что Василий Францевич не представлял, как теперь говорить с бывшей ученицей, когда она таковой уже не является. Он постарался как можно быстрее покинуть лавку и скрыться за поворотом. А Наде осталось только смотреть ему вслед и не знать, кого больше винить за нерешительность — себя или его. Счастливые ожидания Нади рассыпались в прах. От прежнего воодушевления и способности всему радоваться не осталось и следа. Она замкнулась в себе и постаралась полностью переключиться на что-то другое, лишь бы не вспоминать Василия Францевича. И всё равно, направляясь на очередное собрание с кипой листовок, оглядываясь по сторонам, она вспоминала неловкое стояние возле книжной полки и всякий раз надеялась, что в тесном помещении, куда она вот-вот войдёт, мелькнёт пышная копна каштановых кудрей. Но этого не случилось. Зато случилась революция, а потом война. И неугомонная Надя не могла не оказаться в гуще событий. Только теперь в её глазах не было радости. Она ожесточилась в надежде, что это заглушит её тоску. И была готова на всё, лишь бы забыть о том, кто так и не принёс ей счастья. Именно поэтому она и ехала теперь в поезде среди красных. Для них она уже давно стала "Надькой-чертовкой". Их восхищала её решительность и отчаянность, с которыми она бросалась в бой. И то, что в нежные девятнадцать лет мечтательная книжная девочка, гимназистка и "барышня" превратилась в безжалостную воительницу. А сама Надя хотела порвать с прошлым так же безжалостно, как расправлялась с противником. С любыми проявлениями прошлого, даже самыми хорошими. К которым относилась и Люся, так неожиданно оказавшаяся в этом же поезде. Страшно было представить, что ей пришлось пережить. И Надя с трудом остановила себя от первого порыва броситься к ней, расспросить обо всём и, возможно, хоть как-то попытаться помочь. Но всё же остановила. Люся теперь была по другую сторону. И не должна была ничем отличаться от другой белой сволочи. Она сделала свой выбор. Значит, туда ей и дорога. Поезд замедлил ход и остановился. Командир их отряда поднялся с места и сделал знак остальным. Все поднялись, покачиваясь после водки и долгой тряски. Надя тоже встала. Пора была выходить. Второй отряд оставался, чтобы ехать дальше. Проходя мимо Люськи, которая забылась тревожным сном, прислонившись лбом к холодному стеклу, Надя задержала было на ней взгляд. — Сама выбирала, — прошипела Надя, после чего отвернулась и вместе со всеми направилась к выходу. Последняя частичка прошлого оставалась здесь, в этом грязном и холодном вагоне.