Белым по красному

Должно было пройти ещё несколько дней, чтобы появились силы встать на ноги. Всё это время Феликса одолевали мысли. Тоскливые, тяжело стучащие, давящие до головной боли. И практически не меняющиеся. Город был взят, и сопротивляться не представлялось возможным. И к тому же, Феликс не знал, когда сможет хотя бы немного войти в прежнюю силу. Возвращаться ему было некуда. То есть, конечно, ему предстояло придти в опустевший дом и навести там порядок, но стоило только представить пустую выстуженную квартиру, осколки на полу, и наверняка кровь, как становилось нестеопимо больно и так жутко, что ночью приходилось подолгу лежать без сна. И это при том, что за свою жизнь Феликс повидал немало крови, разрухи и смерти. "И ведь это я виноват во всём. Я не справился с обороной Города, и отлёживаясь здесь, не мог защитить мать и сестру" - думал Феликс снова и снова, и от осознания этого хотелось выть. В отчаяние приводило и меланхолическое состояние Людвики, которое, конечно, никак не могло ускользнуть от внимания Феликса даже несмотря на его собственную подавленность. Он замечал, что Людвика теперь почти всё время молчит, и что глаза у неё всё чаще покрасневшие. Нет, было просто необходимо как можно скорее встать и покинуть этот дом, чтобы она могла вздохнуть спокойно. Тогда как то и дело Феликс ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы она чувствовала себя спокойно именно от того, что он рядом. Он винил себя за эти чувства, нахлынувшие на него со всей силой, да ещё и так неожиданно, и старался гнать их от себя, но, тем не менее, снова и снова представлял, как держит её руки в своих, отогревая дыханием красноватые тонкие пальцы и зная, что Людвика будет чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Он больше не просил её читать вслух, потому что не хотел беспокоить. Тем более, она и сама не предлагала. Но то, как она читала в то утро, не выходило из памяти. И всякий раз, всплывая, заставляло улыбаться. Хотя и до болезни мало что могло вызвать у Феликса улыбку, а уж о том, как это было трудно после всех потрясений, и говорить было нечего. Феликс прекрасно понимал, что он чувствует. Но убеждал себя, что о том, чтобы заговорить об этом с Людвикой напрямую, не может быть и речи. Ненужные признания в её удурчённом состоянии могли сделать только хуже, тогда как она слишком много сделала для Феликса. Если он сделает ей больно, заставит чувствовать себя неловко — это будет с его стороны вдвойне подло, потому что ещё и окажется неблагодарностью. По крайней мере, сам Феликс был уверен, что просто её недостоин. После того, как он проиграл везде, где мог, и ещё столько времени доставлял неудобства своей беспомощностью, уж точно. Да ещё и с его солдатской грубоватой немногословностью. И кроме того, Людвика была ещё совсем юной. Феликс не знал точно, сколько ей лет, но предполагал, что она едва ли старше покойной Ирины, а то и младше. Нет, он точно должен был задавить в себе эти чувства, чтобы не сделать хуже. В этих тоскливых мыслях и злости на себя прошло несколько дней. Наконец, однажды вечером Феликс медленно вышел из комнаты. Одной рукой приходилось держаться за трость. Хромал он и до болезни, а теперь и этот его недуг усилился. Раньше он хотя бы не пользовался дополнительной опорой. "А стоило ли вообще уцелеть, чтобы всё равно оставаться калекой?" — вдруг с горечью подумал Феликс, но тут же мысленно себя одёрнул. Думать об этом было бы неблагодарностью по отношению к тем, кто спас его. Леопольд, шедший рядом и готовый в любой момент подхватить, тоже остановился и инстинктивно протянул руку. — Ничего... Я сам, — отрезал Феликс, делая ещё несколько нетвёрдых шагов. Так они постепенно дошли до столовой. Совсем небольшой, но словно наполненной уютом даже сейчас, когда шторы были плотно задёрнуты, а на столе горела только керосиновая лампа. Леопольд проводил Феликса до самого стула. Опустившись туда, Феликс перевёл дыхание. Дорога от комнаты отняла слишком много сил. Он стиснул зубы, втягивая носом воздух и стараясь не подать виду, как это его вымотало. Ещё не хватало, чтобы Людвика это заметила. Довольно с неё переживаний. Как раз в этот момент Людвика вошла в столовую, направляясь было к узкому застекленному шкафу с посудой, но не пройдя и нескольких шагов, вздрогнула и остановилась. Даже в полумраке Феликс не мог не заметить, как расширились и заблестели её глаза. — Феликс Феликсович! — только и смогла выдохнуть она и тут же плотно сжала губы, сцепив руки в замок. — Да... Добгый вечег, Людвика, — ответил Феликс и опёрся на гладкую поверхность стола, поднимаясь с места. Теперь, в конце концов, следовало соблюсти приличия, пусть даже его по-прежнему шатало от слабости. — Как я рада, что вам лучше... Наконец-то, вы смогли встать. Почти совсем поправились, — заметила она, сдержанно улыбаясь. — И это полностью ваша заслуга, — тихо сказал Феликс, снова сжимая ручку трости и делая шаг навстречу Людвике, — и ваша, и Леопольда... Вы ведь ещё и так гисковали. Я в восхищении от вашей хгабгости. Эти слова вырвались сами собой, и Феликс даже не успел подумать, что, возможно, простой благодарности было бы достаточно. Но при виде Людвики никаких других мыслей у него вовсе не осталось. Людвика, в свою очередь, совсем застыла и побледнела, не зная, куда прятать глаза. Феликс всё же заметил это. Уже начав было протягивать руку, он замер. — Пгостите, — сказал он едва слышно, — я лишь хотел выгазить благодагность. — Ну что вы, — так же тихо ответила Людвика, — я была рада о вас позаботиться. И рада, что вы, наконец, встали. Она даже улыбнулась чуть шире и робко протянула руку в ответ. Несмотря на то, что её лицо оставалось бледным от волнения, Феликс заметил этот жест и с готовностью взял её ладонь в свою. Он наклонил голову, насколько это было возможно с ещё одним его дааним недугом, и даже не стал касаться холодной и чуть шершавой кожи губами, чтобы не смутить Людвику ещё больше. Только обозначил, но уже от этого короткого и сдержанного соприкосновения почувствовал, как сильнее забилось сердце. — Спасибо вам за всё, — повторил он, убирая руку. Чай пили молча. Феликс видел, как Людвика то и дело поднимает взгляд от чашки, но тут же отводит обратно. Он понимал, что её, скорее всего, беспокоит его присутствие, и хотел как можно быстрее допить чай и уйти. Уходить раньше было бы невежливо. Да и о своём уходе надо было ещё и сообщить, ещё раз поблагодарив за всё, и Феликс собирался с мыслями, чтобы подобрать нужные слова. Но они никак не шли в голову, и оставалось только рассматривать чайный сервиз на столе. Лёгкий коричневый цветочный узор по краям и изображение перепёлки в середине. Это тоже казалось каким-то по особенному уютным и тёплым. Как и всё в этом доме. Теперь при мысли о том, что отсюда нужно уйти, стало совсем тоскливо. Даже ему, бойцу, при всей его сдержанности и суровости было необходимо ощущать тепло. До недавних пор он мог насладиться им дома. А теперь всё это было перечёркнуто. По его вине, как он сам себя убеждал. — Мне всегда эти чашки нравились, — вывел его из тяжёлых раздумий голос Леопольда, который, очевидно, уже был не в силах терпеть тишину, — я, знаете, всё искал в учебниках, что это за цветы. Похожие искал, сравнивал. И не нашёл. Значит, вымышленные, наверное. А перепёлка совсем своя и совсем знакомая. Людвика, услышав это, даже чуть заметно хихикнула. — Полдек, ты даже на посуде ботанику найдёшь, — сказала она, повернувшись к брату. — Конечно, — подтвердил Леопольд, улыбаясь, — если где увижу... Ты же знаешь. — Знаю, конечно, - отозвалась Людвика и невольно покосилась на Феликса, после чего снова опустила взгляд в свою чашку. Леопольд вздохнул почти расстроенно, и до самого конца больше никто не проронил ни слова. Наконец, чай был допит, и пришло время прощаться. Феликс медленно поднялся, помогая Людвике собрать опустевшие чашки, что, однако, вышло не очень ловко, потому что одной рукой он всё ещё держался за трость. Когда одна из чашек едва не выпала из рук, он всё же поставил её обратно и виновато посмотрел на Людвику. — Позвольте снова благодагить вас, — сказал Феликс, выпрямляясь, — и за спасение, и за то, что у вас как-то получается хганить тепло. Это чувствуется... И это очень важно. Но тепегь я хочу пгоститься с вами. Если я могу что-то ещё сделать, вы скажите... — Проститься? — вырвалось у Леопольда, — но как же вы пойдёте? Людвика снова замерла, сжав чашку задрожавшими руками. — Нет, — вдруг сказала она тихо, но очень чётко. Такого Феликс никак не ожидал. Он посмотрел на неё с недоумением. Людвика стояла посреди столовой, и в её напряжённо позе читалась такая решительность, что Феликс только и смог опуститься обратно на стул. — Пгостите... Людвика? — Нет, — Людвика нервно мотнула головой, — вы ещё не оправились. Вы пока не сможете пройти даже улицу. И кроме того, в Городе опасно. Вам так точно не следовало бы появляться на улице. — Поэтому я и хочу уйти сейчас, пока темно, — пояснил Феликс, но не слишком уверенно. — В темноте ещё опаснее, — отрезала Людвика, — Феликс Феликсович, при всём уважении... Я не позволю. Феликс нахмурился, отводя взгляд. — А для вас опасно само то, что я нахожусь у вас дома, — вздохнул он, — я не могу больше подвеггать вас опасности. Вы и так слишком много для меня сделали. Людвика не сразу нашла, что ответить. Несколько секунд она так и стояла на прежнем месте, только её глаза постепенно наполнились слезами. — Если уж мы начали... Как вы говорите, рисковать ради вас, — проговорила она, стараясь скрыть дрожь в голосе, которая всё равно была заметна, — то мы доведём дело до конца! Потому что и так уже слишком много было потерь. Если мы можем спасти вас, мы это сделаем, даже если это риск. Хотя бы для того, чтобы кто-то уцелел. Тем более... Не договорив, она запрокинула голову в попытке не дать себе разрыдаться. Феликс осмотрелся и заметил, что Леопольда в столовой уже нет. Значит, необходимо самому что-то делать. Он снова поднялся и приблизился к Людвике, но только на несколько шагов, не решаясь подойти ближе, но чувствуя желание сделать всё, чтобы она не плакала. А что он мог сделать? Остаться? Немыслимо... — Людвика... Я не могу допустить, чтобы ещё и вы погибли по моей вине, — честно сказал Феликс, протягивая руку, но не касаясь, — только из-за того, как я вам благодаген, я и хочу уйти. Пожалуйста, поймите. Вы и ваша забота... Всё это слишком ценно, чтобы подставлять под гиск. Ценно не только для меня. Для всего мига, потому что таких, как вы, слишком мало. Феликс снова говорил слишком откровенно, что было совсем ему не свойственно. Но желание успокоить ту, кто стала для него настолько особенной, пересиливало и заглушало все остальные мысли. Людвика зажмурилась и резко распахнула глаза, смотря на него с непониманием и грустью. Губы у неё подрагивали. — Я прошу вас, — не выдержав, сказала она. Феликс посмотрел на неё почти беспомощно. Как бы он ни поступил, он всё равно сделает ей больно. Своим уходом он заставит её волноваться, тогда как у неё и так, судя по всему, никого кроме брата не осталось. А если останется, это может кончится очень плохо. — Только из беспокойства за вас я хочу уйти! Только поэтому... Понимаете? Вы стали мне слишком догоги за это вгемя. Когда я потегял всех, вы оказались гядом, и благодагя вам мне стало лучше и на душе тоже. В конце концов... Я полюбил вас, Людвика. Поняв, что он сказал, Феликс вздрогнул всем телом. Дыхание у него перехватило, а лицо вспыхнуло. Людвика вытаращила глаза, инстинктивно делая шаг назад. Видя её испуг, Феликс захотел исчезнуть. — Пгостите, — сказал он, помрачнев ещё больше, — я немедленно уйду. Людвика подняла голову, силясь сосредоточиться. Когда она начала говорить, у неё даже почти не дрожал голос. Только видно было, что руки ходят ходуном, и чашка норовит выпасть из них на пол. — Феликс Феликсович... В таком случае, вы поймёте, почему я не хочу отпускать вас. Когда она это сказала, то выдохнула с облегчением, и её лицо вдруг осветилось совершенно искренней и почти счастливой улыбкой.