"Бывшие друзья" (Перезапуск!)

Яркий солнечный день словно выключили. Дилан замер на полушаге посреди площади, и всё его существо, только что вибрировавшее от радости, будто накрыли бетонной плитой. Ещё секунду назад он лыбился во весь рот, заметив в толпе знакомую фигуру Ло — того самого Ло, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы, с которым спорили до хрипоты о правах автоматонов и смеялись до слёз над дурацкими мемами. А теперь... теперь его взгляд наткнулся на вторую фигуру. Ту, что шла рядом с Ло, почти касаясь его локтем. И мир рухнул. Улыбка сползла с лица мгновенно, будто её стёрли ластиком. Мышцы лица застыли, превратившись в ледяную маску. Внутри всё скрутило в тугой, холодный узел — смесь из тошноты, ярости и того особого, липкого страха, который он, казалось, давно переборол. Но нет. Не переборол. Просто научился прятать глубоко в подкорке. А сейчас эта хрень вылезла наружу с утроенной силой. Перед ним стоял призрак из самого дерьмового периода его жизни. Джон Дейви Харрис собственной персоной. Тот самый человек, который создавал таких, как Дилан, а потом списывал в утиль, если «проект» не соответствовал ожиданиям. Тот, кто смотрел на автоматонов как на вещи, как на код, который можно переписать, если он глючит. Тот, чьи насмешливые глаза и снисходительный тон Дилан помнил каждой своей механической клеткой. Кулаки сжались сами собой. Механические шарниры издали тихий, едва слышный скрип — так сжимается стальная пружина перед тем, как разжаться со всей дури. Дилан даже не заметил, как напряглись плечи и как его дыхание стало поверхностным, рваным. Весь его корпус сейчас напоминал сжатую боевую единицу, готовую к прыжку. Ричард, шедший чуть позади, замер как вкопанный. Он знал этот взгляд. Видел его пару раз — и каждый раз это заканчивалось плохо. Очень плохо. Зелёный машинально сделал полшага в сторону, готовясь в любой момент вклиниться между другом и источником опасности. Воздух на площади, ещё минуту назад наполненный гулом голосов и смехом, сейчас казался вязким, как патока. Так бывает перед грозой — тишина звенит, и ты кожей чувствуешь, что сейчас ебанёт. Дилан заговорил первым. Его голос, только что звонкий и полный жизни, стал низким, сдавленным, с металлическим присвистом, который появлялся только в моменты крайнего напряжения. — Какого хрена он тут делает? Он даже не поздоровался. Не было сил на вежливость. Он ткнул пальцем в Джона, но смотрел при этом исключительно на Ло. Требовал ответа у того, кому верил как себе. У того, кто, как ему казалось, никогда не предаст. Джон в ответ не смутился. Он вообще редко смущался — эта способность, похоже, атрофировалась у него за ненадобностью ещё в детстве. Вместо этого он растянул губы в широкой, неестественной улыбке. Так улыбается кот, который не просто сожрал хозяйскую канарейку, а ещё и заставил хозяина заплатить за её похороны. В его глазах плясали язвительные огоньки — смесь превосходства, насмешки и чего-то ещё, что Дилан не мог точно определить, но от чего внутри всё переворачивалось. — А тебя не учили, Дилан, что пальцем тыкать неприлично? — произнёс Джон с ленцой, рассматривая свои ногти так, будто они были важнее всего происходящего. — Видимо, я недостаточно хорошо прописал этот пунктик в твоём коде. Надо будет сделать пометочку на будущее. Каждое слово было как удар хлыста. Тонко, точно в цель. Джон бил по самому больному — по памяти о том времени, когда Дилан был не «свободным автоматоном», не личностью, а просто «проектом». Набором кода и механических деталей. Вещью, которую можно «программировать» и «исправлять». Дилан вздрогнул. Не физически — внутри. Где-то глубоко, в тех слоях сознания, которые он старался не ворошить, проснулась старая, тупая боль. И вместе с ней — ярость. Та самая, что копилась годами, не находя выхода. Сейчас она прорвалась наружу сквозь стиснутые зубы. — Я смотрю, ты всё такой же, как при нашей первой встрече. Самодовольный мудак, который считает себя богом. Голос Ло прозвучал как попытка вставить хрупкое стекло между двумя несущимися навстречу друг другу поездами. — Дилан, Джон, пожалуйста, прекратите! Тонкий, тревожный, почти умоляющий. Ло встал чуть впереди, будто пытаясь закрыть собой сразу обоих, и его голубые глаза метались между ними, полные паники. Но Дилан уже не слышал его. Он перевёл тяжёлый, полный боли и подозрения взгляд на Ло, и тот аж поёжился под этим взглядом. — Джон? — горькое удивление в голосе. — Ты назвал его Джон? С каких это пор вы на «ты» и по именам? Что-то я не припоминаю, чтобы ты раньше так его называл. Он сделал резкий, угрожающий шаг вперёд. Ричард за его спиной напрягся ещё сильнее, готовый в любой момент схватить друга за плечо. — Я ещё раз спрашиваю у тебя, Ло. Что. Он. Тут. Делает? Прежде чем Ло успел открыть рот, Джон волнообразным, почти танцующим движением выдвинулся вперёд и загородил его собой. Как щитом. Жест был одновременно и защитным, и собственническим. Мол, «это моё, не тронь». — Да отстань ты от красотки, я и сам могу ответить, — бросил он Дилану, и в его голосе звучала такая непробиваемая уверенность, что хотелось врезать ему прямо в эту самодовольную рожу. Дилан исказил губы в издевательской ухмылке, но она вышла кривой и больше походила на оскал. Сарказм с каплями яда стекал с каждого его слова: — Так и что наш великий Джон Дейви Харрис тут забыл? Что-то я не помню, чтобы ты раньше по городу гулял. Обычно вечно в офисе сидишь или в своей башне из слоновой кости. Вылез на свет божий? Случилось что-то экстраординарное? Джон притворно, с театральным пафосом вздохнул, изображая усталость от бессмысленной болтовни с глупым ребёнком. — Ох, какой-то ты слишком болтливым стал, Дилан. Раньше был более... сдержанным. Мы с Лололошкой вместе занимаемся одним секретным проектом. Но каким — не скажу, не зря же он секретный. Але — Оп! И с этими словами, демонстрируя полнейшее, абсолютное, вселенское пренебрежение к накалённой до предела обстановке и чувствам Дилана, он с лёгкостью циркового клоуна на арене сделал колесо и встал на руки. Прямо посреди площади, среди людей, которые начали оборачиваться и пялиться. Для Дилана весь мир в этот момент сузился до одной этой нелепой, оскорбительной и отвратительной картинки. Джон Дейви Харрис стоит на руках, демонстрируя, что ему насрать. На Дилана, на его боль, на их историю. На всё. Дилан был готов услышать что угодно. Ложь, оправдания, угрозы — да что угодно. Но только не это дурацкое кривляние. Мысль о том, что Ло — его Ло, который прошёл с ним через борьбу, который помогал отстаивать права автоматонов, который сидел с ним ночами и слушал его истерики, — мог добровольно, плечом к плечу, работать с Джоном Дейви Харрисом... Эта мысль была хуже любого предательства. Это казалось кощунством. Сюрреалистичной ошибкой, которую невозможно было принять. Словно сама реальность треснула и пошла рябью помех. Голос Дилана, когда он снова заговорил, дрожал от подавленной ярости и глубокой, пронзительной боли. Он смотрел только на Ло, будто акробатического трюка и не было вовсе. Будто Джон для него сейчас — пустое место, досадная помеха, на которую не стоит тратить зрение. — Он сейчас это серьёзно, Ло? Лололошка тяжело вздохнул. Его плечи опустились, а во взгляде читалось понимание к горю друга и немое сожаление о причинённой боли. Он знал, что Дилану сейчас хреново. Знал, что каждое слово Джона — как нож в открытую рану. Но он также знал, что отступать некуда. Мосты если не сожжены, то уже вовсю полыхают. — Да, Дилан, мы вместе занимаемся одним делом. Кареглазый плут тем временем ловко, как заправский акробат, спружинил на ноги и отряхнул ладони. — Опля! Ладно, я пойду, Лолик. Увидимся позже. Он многозначительно, почти интимно подмигнул Ло — так подмигивают сообщники, у которых есть общий секрет, — а затем бросил Дилану взгляд, полный безраздельного торжества и превосходства. Мол, «я победил, и ты ничего не можешь с этим сделать». И растворился в толпе, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение грязного пятна на реальности. Ло сдержанно кивнул в след удаляющейся фигуре, даже не обернувшись: — Хорошо, Джон. Когда Джон окончательно скрылся из виду, Дилан медленно, как на ржавых петлях, повернулся к Ло. В его глазах плескалась целая буря чувств: острое отвращение, горькое разочарование и щемящая боль от, как ему казалось, предательства. Такой боли он не испытывал с тех пор, как осознал себя личностью, а не просто машиной. — И тебе не противно с ним общаться, а уж тем более находиться рядом? — выдохнул он, и в голосе его звучала неподдельная, почти детская тоска. — Ты же знаешь, кто он. Что он делал. Что он продолжает делать. Лололошка сделал глубокий вдох, подбирая слова с осторожностью сапёра, пытаясь залатать внезапно разверзшуюся между ними пропасть. Каждое слово давалось ему с трудом. — Все люди меняются, Дилан. И даже такой человек, как Джон Дейви Харрис. Я знаю, как это звучит. Знаю, что ты сейчас хочешь меня ударить. Но это правда. Он... другой. Не такой, как раньше. Дилан горько, с надрывом усмехнулся, скептически закатив глаза. — Ну-ну, я слышу и вижу по его общению. Те же шуточки, то же высокомерие, то же дерьмо. Ты не понимаешь, Ло. Он тебе уже мозги запудрил. Как когда-то Молли. Как всем, кто имел с ним дело. Он мастер манипуляции, ты что, не видишь? В голосе голубоглазого послышались нотки отчаянной, почти молящей убеждённости. Он схватил Дилана за рукав, будто пытаясь физически удержать его от окончательного разрыва. — Он изменился, просто поверь мне... Дай мне шанс объяснить. Всё не так, как ты думаешь. Но Дилан резко выдернул руку и оборвал его. Его терпение, истончившееся до предела, наконец лопнуло с тихим, но отчётливым звуком, как перетянутая струна. — Прости, Ло, но просто верить я не могу. Я привык верить своим глазам. А они видят того же самодовольного урода, что и десять лет назад. Он не изменился. Он просто нашёл новый способ всё контролировать. — Но послушай... — Ло попытался найти ещё аргументы, ещё слова, которые могли бы достучаться до друга. Он открывал рот, закрывал, снова открывал, как рыба, выброшенная на берег. Но Дилан в тот момент был непробиваем. Он окружил себя стеной из боли и гнева, и пробить эту стену было невозможно. Голос шатена сломался. В нём слышалась неподдельная усталость — та, что накапливается годами, а прорывается в самый неподходящий момент. И острая, почти физическая потребность в одиночестве, чтобы переварить случившееся. — Не сейчас, Ло. Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одному. Ло понял всё без слов. Он видел, как внутренние механизмы Дилана — не только физические, но и эмоциональные — приходили в резонанс от пережитого шока и выплеснувшегося наружу гнева. Он видел, как дрожат его руки, как дёргается кадык. И понял: сейчас любые слова сделают только хуже. Молча, с тяжёлым, безнадёжным сердцем, он развернулся и ушёл. Не оборачиваясь. Оставив Дилана наедине с бурей, бушевавшей в его душе. Ричард, безмолвный и внимательный свидетель разворачивающейся драмы, осторожно приблизился к другу. Он выждал паузу, давая Дилану несколько секунд, чтобы просто выдохнуть. Потом мягко позвал: — Ди... Но Дилан не дал ему договорить. Он резко повернулся и выплеснул на Рича всю накопившуюся горечь: — Только не говори мне, что я не прав и Джон изменился. Ты сам всё видел и слышал. Это был тот же Джон. Ни капли не изменился. Ричард оставался спокоен. Его голос прозвучал мягко и по-братски мудро — так, как умел только он: — Я не про это, Ди. Я не собираюсь защищать Харриса. Просто обещай мне, что подумаешь над словами Ло. Не над словами Джона — боже упаси. Над тем, что сказал Ло. Может, всё не так однозначно, как кажется. Может, он видит что-то, чего мы не видим. Дилан замер на мгновение. Его плечи, бывшие до этого напряжённой скалой, вдруг обмякли. Вся ярость, что питала его, схлынула, уступив место глубочайшей, всепоглощающей усталости и полной растерянности. Он издал глубокий, почти стонущий вздох, в котором слышалось отчаяние. — Я не знаю, Ричи. Я ни хрена не знаю. Я подумаю. Но не больше. Что, я уже завтра побегу с ним обниматься и говорить «ой, прости, я погорячился»? Он попытался издать что-то похожее на лёгкий, насмешливый смешок, но получился лишь горький, безрадостный выдох. Ричард тепло, с облегчением рассмеялся, стараясь разрядить остатки гнетущей атмосферы. Он подошёл ближе и ободряюще, по-дружески хлопнул Дилана по плечу. — Хах, я большего и не прошу. Думать — уже прогресс. А теперь давай пойдём в хаус. Уверен, Клео уже ждёт нас с новыми костюмами для её канала, и если мы опоздаем, она нас сожрёт. Это было простое предложение. Приглашение вернуться к нормальной жизни, к чему-то привычному, ясному и понятному. К дурацким спорам о ракурсах, к чаю с печеньками, к ворчанию Клео по поводу помятого реквизита. И после всего, что произошло, после удара, потрясшего основы его мира, это было именно тем, что нужно было Дилану. Якорь в бушующем море эмоций. — Ладно, пошли, — буркнул он и, засунув руки в карманы, двинулся в сторону дома. Ричард пошёл рядом, молча, но чувствовалось — он рад, что друг не сорвался в полное самоуничтожение.