Связанные вопреки миру — против всех.

Вэй Усянь впервые видит Третий Нефрит Гусу Лань, нарушает с десяток правил одним жестом и, сам того не ведая, сеет семя, которому суждено прорасти сквозь камень.

--- Гусу Лань, сезон прибытия учеников. Главная аллея Облачных Глубин. Вэй Усянь ненавидел Гусу Лань с первого вдоха. Здесь было слишком тихо. Слишком бело. Слишком... правильно. Даже ветер, казалось, двигался согласно уставу — не быстрее, чем предписано правилом номер шестьсот каким-то-там о приличной скорости воздушных потоков. Деревья росли ровно. Камни лежали ровно. Лица у всех были такие, будто их вырезали из одного куска нефрита и забыли приделать улыбки. — Вэй Ин, перестань глазеть по сторонам с таким видом, будто тебя ведут на казнь, — проворчал Цзян Чэн, шагавший рядом. — Ты сам виноват. — Я всего лишь хотел оживить обстановку! — возмутился Вэй Усянь, поправляя рукав, в котором позвякивала фляга с «Императорской улыбкой». — Разве я виноват, что их старейшина не понимает шуток? — Ты запустил бумажного змея в Павильон Тишины. Во время лекции. С нарисованным на нём лицом Лань Цижэня. — Это был почтительный шмель! С надписью «Мудрейший»! Цзян Чэн закатил глаза с выражением человека, который уже тысячу раз пожалел, что родился в одном клане с этим бедствием. Остальные ученики — Не Хуайсан, нервно обмахивающийся веером, Цзинь Цзысюань с неизменным высокомерным прищуром, Вэнь Нин, робко жмущийся к стене — брели по аллее, провожаемые ледяными взглядами адептов Лань. Вэй Усянь вздохнул и отстал от группы. — Я догоню, — бросил он Цзян Чэну. — Хочу посмотреть, где тут у них сад. Говорят, у Лань растут пионы невиданной красоты. Надо же чем-то скрасить мое заточение. — Только попробуй что-нибудь сорвать! — прошипел Цзян Чэн, но Вэй Усянь уже свернул на боковую тропинку. Сад встретил его той же безупречной тишиной. Белые камни, белые цветы, белые бабочки. От этого великолепия хотелось то ли закричать, то ли немедленно что-нибудь испачкать. Вэй Усянь уже потянулся к фляге, чтобы сделать глоток запретного вина и хоть как-то разбавить эту стерильность, когда заметил её. Она стояла у пруда. Вернее, сначала он заметил не её, а отражение. Водная гладь дрогнула, и на мгновение ему показалось, что из глубины на него смотрит лунная дева — белая фигура, парящая над камнями. Он поднял глаза. Девушка была в вуали. Тончайший шёлк цвета тумана скрывал лицо, но не мог скрыть того, как падает свет на её волосы — иссиня-чёрные, струящиеся до самых бёдер, перехваченные серебряными шпильками с облачным узором. Она стояла неподвижно, глядя на воду, и в этой неподвижности было что-то... неправильное. Не ледяное, как у Лань Ванцзи. А сдерживаемое. Будто под безупречной поверхностью пруда бурлило подводное течение. Вэй Усянь, который за свои семнадцать лет повидал немало красавиц — от утончённых дев Ланьлин до бойких заклинательниц Юньмэна, — вдруг ощутил, как что-то ёкнуло в груди. Не от красоты. Красоты он не видел. От тайны. От этой вуали, которая словно говорила: «За мной — мир, в который тебе не войти». А Вэй Усянь никогда не умел останавливаться перед закрытыми дверьми. Он шагнул вперёд. Ветка хрустнула под ногой. Девушка повернула голову. Вуаль колыхнулась. И Вэй Усянь увидел глаза. Пурпурные. Не тёмно-карие, не янтарные, не голубые — пурпурные, как лепестки редчайшего пиона, что цветёт раз в столетие в горах Юньмэна. Они смотрели на него — тихо, безмятежно, но в глубине зрачков вспыхнула искра. Удивление? Любопытство? Он не успел понять. — О, — выдохнул Вэй Усянь и, сам не зная зачем, улыбнулся своей самой широкой, самой нахальной улыбкой. — Так вот ты какая, Третий Нефрит Гусу. Он знал о ней. Кто не знал? Младшая сестра двух нефритов, первая красавица среди заклинателей, та, что скрывает лицо под вуалью, та, что отказала самому Не Минцзюэ. О ней судачили на всех собраниях кланов, но мало кто видел её вблизи. Вэй Усянь ожидал увидеть надменную ледяную статую вроде Лань Ванцзи, только в юбке. Но эти глаза... В них не было льда. В них была глубина. И что-то ещё, от чего его улыбка вдруг стала чуть менее нахальной и чуть более... настоящей. Лань Юэ Е смотрела на юношу, который возник из ниоткуда и теперь стоял перед ней с таким видом, будто они сто лет знакомы. Она знала, кто это. Весь Гусу Лань гудел о «возмутителе из Юньмэн Цзян», который умудрился вывести из себя Лань Цижэня в первый же день. Она ожидала увидеть развязного грубияна. Но этот юноша... он улыбался так, будто солнце решило спуститься в их промозглые горы и лично её согреть. Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. «Спокойно, — приказала она себе. — Ты Лань. Ты — вуаль. Ты — безмятежность». — Вы, должно быть, Вэй Усянь из клана Цзян, — произнесла она, и её голос, приглушённый шёлком, прозвучал ровно. Почти ровно. — Я слышала о вашем... прибытии. — Неужели? — Вэй Усянь шагнул ближе. — И что же говорят? — Что вы нарушили семь правил за один час. Это... рекорд. Он рассмеялся. Смех у него оказался тёплый, переливчатый, совершенно неподобающий этому месту. И Юэ Е почувствовала, как уголки её губ под вуалью предательски дрогнули вверх. — Семь? — переспросил он с притворным ужасом. — Всего семь? Я разочарован. Я целился в десять. — Ещё не вечер, — вырвалось у неё, прежде чем она успела прикусить язык. Вэй Усянь замер. Его глаза — тёмные, живые, искрящиеся — расширились. А потом он улыбнулся иначе. Не нахально. Тепло. Так, будто она сказала что-то удивительное, что-то, чего он не ожидал услышать от закутанной в шёлк девы Лань. — А ты... — начал он и осёкся. — Вы. Простите. Младшая госпожа Лань, я не хотел... — «Ты» — приемлемо, — тихо сказала она. — Здесь никого нет. Она сама не знала, зачем это сказала. Правило номер двести семь: «Соблюдай формальности с посторонними». Но этот юноша не чувствовался посторонним. Он чувствовался... глотком свежего воздуха в душной безупречности Гусу. Вэй Усянь моргнул. Потом его взгляд упал на что-то у её ног. Пион. Пурпурный пион — единственное цветное пятно в этом белом саду, пробившееся сквозь щель между камнями, словно назло всем садовникам Лань. Он наклонился, сорвал его и, выпрямившись, протянул ей. — Держи. Лань Юэ Е уставилась на цветок. — Это... это растёт здесь? Я думала, в Гусу Лань только белые цветы. — Значит, этот — бунтарь, — усмехнулся Вэй Усянь. — Как я. Как... — он замялся, глядя в её пурпурные глаза, и закончил тише: — Как ты. Её пальцы дрогнули, когда она потянулась к цветку. Она не должна была его брать. Правило номер тысяча четыреста двадцать: «Не принимай даров от посторонних мужчин без разрешения старших». Правило номер триста пять: «Не поощряй фамильярность». Правило номер... Она взяла пион. Их пальцы соприкоснулись на долю мгновения — его, тёплые и шершавые от тетивы лука, и её, прохладные и тонкие. По её руке пробежала дрожь. Она надеялась, что он не заметил. Он заметил. Вэй Усянь смотрел, как она подносит цветок к лицу — к вуали, за которой он не мог разглядеть её черт, но мог представить. Она держала пион бережно, почти благоговейно, и её пурпурные глаза над шёлком смотрели на него с выражением, от которого у него вдруг пересохло в горле. Это был не холод. Это было... восхищение. Тихое, сдерживаемое, но такое глубокое, что ему показалось, будто его окунули в тёплую воду. — Благодарю, — произнесла она, и голос её чуть-чуть дрогнул. — Я... я сохраню его. — Он завянет, — глупо сказал Вэй Усянь, потому что не знал, что ещё сказать. — Я знаю способ, — ответила она. — Есть талисман, сохраняющий лепестки свежими. Я... я изучала такие вещи. «Зачем я это говорю? — в панике подумала Юэ Е. — Зачем я говорю ему, что изучаю талисманы для сохранения цветов? Теперь он подумает, что я сентиментальная дура, которая сушит лепестки в книгах!» Но Вэй Усянь не подумал, что она дура. Он подумал: «Она знает талисманы. Она читает что-то кроме устава. Она — не просто красивая кукла под вуалью». И в этот момент в его груди что-то щёлкнуло. Словно маленькая дверца приоткрылась, и в неё хлынул свет. — Младшая госпожа Лань, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно, — можно я буду иногда... встречать вас здесь? У пруда? Она опустила глаза. Пион дрожал в её пальцах. — Правила не запрещают прогулки в саду, — прошептала она. — Значит, да? — Я не сказала «да». — Но ты не сказала «нет». Она подняла взгляд. В её глазах плескалось столько всего — удивление, смущение, радость, страх, — что Вэй Усяню захотелось заслонить её от всего мира, который посмеет смотреть на эту девушку как на трофей. — Мне пора, — сказала она, отступая. — Брат будет искать меня. — Который? — уточнил Вэй Усянь, чувствуя, как по спине пробегает холодок при мысли о Лань Ванцзи. — Оба. Она развернулась и пошла прочь — плавно, бесшумно, как облако. Но у самой калитки сада она остановилась. И, не оборачиваясь, чуть приподняла пион, словно показывая: «Я уношу его с собой». Вэй Усянь стоял и смотрел ей вслед, пока белый силуэт не растворился в белизне стен. В его груди грохотало сердце, а в голове звенела одна-единственная мысль: «Я хочу увидеть, как она улыбается. Я хочу услышать, как она смеётся. Я хочу узнать, что она прячет под этой вуалью — не лицо, а душу». Он не заметил, что за ним наблюдают. С верхней галереи восточного павильона Лань Ванцзи смотрел на сцену в саду, и его пальцы, сжимавшие перила, побелели. Он видел, как этот шумный, неотёсанный юнец из Юньмэна сорвал цветок. Видел, как его драгоценная сестра — та, которую он поклялся защищать от всего мира, — взяла этот цветок. Видел, как дрожали её пальцы. Правило номер один: «Не поддавайся эмоциям». Лань Ванцзи закрыл глаза и сосчитал до десяти. Потом до ста. Потом до тысячи. Эмоции никуда не делись. Впервые в жизни он почувствовал не просто презрение к Вэй Усяню. Он почувствовал угрозу. И он знал, что сделает всё, чтобы этот улыбчивый возмутитель спокойствия держался подальше от его сестры. Чего Лань Ванцзи не знал — так это того, что некоторые цветы, однажды сорванные и подаренные с искренностью, пускают корни так глубоко, что их не вырвать даже самым острым мечом. --- [Продолжение следует...]