1&Only

ᥬᩤ

Магическая лавка «Ничья» находилась между прачечной и магазином веганских пончиков, который никто ни разу не видел открытым. Вывеска была выцветшей, без единой буквы – только контур кошки, которая, возможно, когда-то умела разговаривать. Внутри пахло пылью, травами и чем-то сладким, как старая карамель. Чэвон толкнула дверь. Колокольчик не зазвенел. Его просто не было. – Закрыто, – раздалось из темноты. – На двери написано «открыто», – ответила Чэвон, щурясь. – Это прошлогодняя табличка. Я забыла её снять. Из-за стеллажа с банками, в которых что-то мерцало, вышла Казуха. Длинные тёмные волосы падали на плечи, на ней был растянутый свитер цвета утреннего неба и джинсы, выцветшие на коленях. Она выглядела как человек, который не спал пару дней, но эти пару дней ему шли. – Что тебе нужно? – спросила Казуха, опираясь на прилавок. Чэвон хотела сказать «свечу для ритуала забвения», но застряла на полуслове, потому что взгляд Казухи был тяжёлым. Не враждебным. Изучающим. Как у того, кто привык смотреть сквозь вещи и находить там то, что не предназначено для чужих глаз. – Свечу, – наконец выдавила Чэвон. – Для ритуала. – Какого? – Забыть. Казуха усмехнулась. Коротко, без тепла. – Все приходят забыть. Никто не приходит запомнить. Любопытно, правда? – Может, потому что запоминать больно, – сказала Чэвон. – А забывать не больно? Чэвон замолчала. Она не думала об этом. Ей казалось, что забыть – это просто вырезать кусок, как плоть, поражённую гангреной. Но сейчас, под взглядом этой незнакомки в пустой лавке, она поняла: вырезать – тоже больно. Просто по-другому. Казуха двинулась вдоль стеллажей, перебирая банки. Её пальцы были длинными, с обкусанными ногтями – деталь, которая почему-то показалась Чэвон самой настоящей вещью в этой комнате, полной иллюзий. – У меня есть три вида свечей забвения, – сказала Казуха, не оборачиваясь. – Первая стирает имя. Ты забываешь, как звали человека, но помнишь его лицо. Вторая стирает лицо. Остаётся только голос и запах. Третья стирает всё. Чисто. Как форматирование диска. – И сколько стоит третья? Казуха обернулась. В её руках была свеча – чёрная, с золотыми искрами внутри, похожая на ночное небо, которое кто-то поймал и залил воском. – Она не продаётся, – сказала Казуха. – Почему? – Потому что тот, кто купит её, перестанет быть собой. А я не торгую душами. Только воспоминаниями. Чэвон смотрела на свечу. Она хотела её. Хотела стереть всё. Каждую улыбку, каждое обещание, каждую ночь, которая теперь пахла изменой. Но что-то внутри – не разум, а что-то глубже – шептало: «не надо». – Возьму первую, – сказала Чэвон. – Имя, – кивнула Казуха. – Хороший выбор. Имя – это самое лёгкое. – Почему? – Потому что имена придумали люди. А лица – нет. Чэвон достала кошелёк. Казуха покачала головой. – Деньги не нужны. – Тогда что? – Историю. – Какую историю? – Ту, которую ты хочешь забыть, – Казуха поставила свечу на прилавок. – Я не беру плату вещами. Я беру плату смыслами. Ты рассказываешь – я слушаю. Потом свеча твоя. – А если я не хочу рассказывать? – Тогда ты не хочешь забывать. Чэвон сжала челюсть. Это было похоже на шантаж. Но Казуха смотрела спокойно, без давления, и в этом спокойствии было что-то, что делало сопротивление бессмысленным. – Её звали… – Чэвон запнулась. – Неважно. Мы встречались два года. Я думала, что это навсегда. Оказалось, что для неё «навсегда» закончилось, когда она встретила кого-то на корпоративе. – Классика, – заметила Казуха без осуждения. – Продолжай. – Я пришла к ней домой с цветами. Думала сделать сюрприз. Сюрприз был у неё – в спальне. С другим человеком. Я стояла в дверях с этими дурацкими тюльпанами, а она смотрела на меня так, будто я была привидением. – И что ты сделала? – Ушла. Цветы оставила в коридоре. Казуха кивнула. Её лицо не изменилось, но что-то в глазах стало мягче. – Ты любила её? – Думаю, да. Или любила идею о том, что кто-то может любить меня. – Это честно, – сказала Казуха. – Редкость. Она протянула свечу. Чэвон взяла. Воск был тёплым, как будто его только что отлили. – Когда зажжёшь, прошепчи имя три раза. Потом смотри на пламя, пока не погаснет. Утром ты не вспомнишь, как её зовут. – И всё? – И всё. Чэвон повертела свечу в руках. Золотые искры переливались в полумраке. – А ты? – спросила она вдруг. – Ты когда-нибудь забывала? Казуха замерла. Всего на секунду. Но Чэвон заметила. – Нет, – ответила Казуха. – Я предпочитаю помнить. Даже когда больно. Особенно когда больно. – Зачем? – Потому что боль – это единственное доказательство, что всё было по-настоящему. А настоящее… Его почти не осталось. Весь мир – копия. Чувства – копии. Люди – копии. Но боль – она всегда оригинал. Чэвон смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то щёлкает. Не понимание. Не влюблённость. Что-то другое. Сродство. – Можно я зажгу её здесь? – спросила Чэвон. – Зачем? – Не хочу быть одна. Когда буду шептать её имя. Казуха помолчала. Потом кивнула. – Садись за столик. У окна. Столик у окна был маленьким, круглым, покрытым скатертью с вышитыми звёздами. За окном темнело – фонари ещё не зажглись, и улица казалась глубокой, как колодец. Чэвон поставила свечу в подсвечник – старый, медный, с потускневшими ангелами по краям. Казуха села напротив. Положила руки на стол – открыто, ладонями вверх. Жест, который можно было прочитать как предложение. Или как ожидание. – Ты будешь смотреть? – спросила Чэвон. – Я всегда смотрю. Это моя работа. – Не верится, что это просто работа. Казуха улыбнулась. В этот раз улыбка была другой – не насмешливой, не усталой. Тёплой. Как та старая карамель, запах которой витал в лавке. – Ты права, – сказала Казуха. – Это не работа. Это… способ быть рядом с теми, кто ещё чувствует. Большинство людей уже разучились. Они живут на автопилоте. А ты пришла с разбитым сердцем, и оно у тебя в руках – горячее, живое, неуклюжее. Это красиво. В своей трагичности. Чэвон не знала, что ответить. Она зажгла спичку. Пламя коснулось фитиля, и свеча ожила. Чёрный воск начал плавиться, золотые искры замерцали, отбрасывая блики на лицо Казухи. Её черты стали мягче, тени легли под скулами, глаза заблестели. – Три раза, – напомнила Казуха. – Имя. Чэвон закрыла глаза. Шепнула. Раз. Два. Три. Имя выскользнуло из памяти, как вода сквозь пальцы. Она попыталась ухватить его – нет. Только звук. Только эхо. И пустота, в которой это имя когда-то обитало. – Получилось, – выдохнула Чэвон, открывая глаза. – Знаю. – Откуда? – Твоё лицо. Раньше на нём была боль. Теперь – удивление. Боль осталась, но она потеряла адресата. Чэвон смотрела на пламя. Оно танцевало, меняло форму, и в его глубине ей чудились лица – не те, которых она боялась, а те, которых никогда не видела. – Казуха, – сказала она вдруг. – М? – А можно забыть не имя? А… чувство? Что тебя никто не полюбит. Вот это дурацкое, липкое, которое просыпается с тобой и засыпает с тобой. Его можно стереть? Казуха наклонила голову. Её пальцы коснулись запястья Чэвон – случайно или намеренно, непонятно. – Такое чувство не стирается свечами, – тихо сказала она. – Оно стирается только людьми. Которые доказывают обратное. – И где их найти? – Не ищи. Они приходят сами. Обычно когда ты перестаёшь ждать. – Звучит как цитата из дешёвого романа, – усмехнулась Чэвон. – Потому что это цитата из дешёвого романа, – согласилась Казуха. – Но это не делает её ложной. Свеча горела. Прошло, наверное, полчаса. Они говорили ни о чём и обо всём. Казуха рассказывала про лавку – что она досталась ей от бабки, которая была ведьмой, но не признавалась, потому что «в наше время ведьм сжигают, а сейчас – просто не зовут на дни рождения». Чэвон слушала, и ей казалось, что голос Казухи – это музыка, которую она слышала когда-то во сне и не могла вспомнить после пробуждения. – Ты когда-нибудь влюблялась? – спросила Чэвон. Казуха замерла. Пламя отразилось в её зрачках двумя золотыми точками. – Один раз, – сказала она. – Давно. – И что случилось? – Она ушла. Как все. Сказала, что я слишком много думаю. Что счастье не строится на анализах и цитатах. Что ей нужен кто-то, кто просто любит, не разбирая на атомы. – А ты так не умеешь? – Не умею, – Казуха пожала плечами. – Я вижу слои. Даже там, где их нет. Это проклятие или дар – не знаю. Но я не могу просто чувствовать. Я всегда знаю, откуда взялось это чувство. Какой фильм, какая песня, чья жизнь послужила шаблоном. – И поэтому ты одна? – И поэтому я одна, – подтвердила Казуха. – Потому что быть с тем, кто видит тебя насквозь, – страшно. А я не умею притворяться, что не вижу. Чэвон смотрела на неё. На обкусанные ногти, на выцветшие джинсы, на глаза, в которых горел не только огонь свечи, но и что-то ещё. Что-то, что Чэвон узнавала. Потому что носила это в себе. – А если найдётся тот, кто не испугается? – спросила Чэвон. – Таких не бывает. – Откуда знаешь? – Проверяла. Казуха встала, подошла к стеллажу, взяла банку с травами, понюхала, поставила обратно. Жесты были нервными, но скрытыми – как будто она танцевала под музыку, которую слышала только она. – Тебе пора, – сказала Казуха, не оборачиваясь. – Свеча почти догорела. Чэвон посмотрела на пламя. Оно действительно стало маленьким, съёжилось, как будто уставало держаться. – Казуха. – Что? – Я не хочу уходить. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом, который продавался на третьей полке слева – для ритуалов «отрезать прошлое», как гласила этикетка. – Почему? – голос Казухи дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но Чэвон услышала. – Потому что здесь тепло, – просто ответила Чэвон. – И потому что ты смотришь на меня так, будто я не клиентка. Будто я… человек. Казуха обернулась. В её глазах стояли слёзы – не пролитые, только зародыши. – Ты человек, – сказала она. – Самый настоящий из всех, кто заходил сюда за последние два года. – Два года? – Два года, три месяца и… неважно. Я считаю не дни. Я считаю лица, которые не сливаются в одно. Она подошла к столику. Села на край, рядом с Чэвон. Расстояние между ними исчезло. – Знаешь, в чём проблема «единственного и неповторимого»? – спросила Казуха. – В чём? – В том, что это слишком громкое слово. «Единственный». Давит. Обязывает. Я не хочу быть для кого-то единственной. Я хочу быть… первой, кто увидел по-настоящему. И, может быть, единственной, кто остался, даже увидев. Чэвон подняла руку и коснулась её щеки. Кожа была прохладной, гладкой, и это была ещё одна деталь, которая делала её настоящей. – А если я не уйду? – спросила Чэвон. – Если я останусь здесь, с тобой, и мы перестанем быть «единственными» друг для друга? Будем просто… двумя. Которые видят. И не боятся. Казуха накрыла её ладонь своей. Пальцы переплелись. – Это опасно, – прошептала Казуха. – Я знаю. – Я не умею любить просто. Я буду раскладывать тебя на цитаты. Я буду знать, откуда у тебя эта улыбка – из какого фильма, из какой песни. Я буду помнить твою боль даже тогда, когда ты захочешь её забыть. – А я буду помнить твои обкусанные ногти, – ответила Чэвон. – И то, как ты пахнешь – пылью, травами и карамелью. И то, что ты солгала про табличку «открыто». Ты специально её не снимаешь. Чтобы заходили только те, кто действительно хочет войти. Казуха усмехнулась. Сквозь слёзы. – Ты опасна, Ким Чэвон. – Я знаю. Они поцеловались. Это не было похоже на фильмы. Не было скрипки, не было замедленной съёмки, не было идеального освещения. Губы Казухи пахли мятой, она чуть дрожала, и Чэвон чувствовала, как бьётся её сердце – часто, неровно, как пульс города, который только что пережил землетрясение и не знает, уцелел ли. Свеча догорела. Фитиль дымился, издавая запах ванили и чего-то горького. Чэвон открыла глаза – она не заметила, когда закрыла их. – Ты забыла имя, – сказала Казуха. – Какое имя? – Её. Твоей бывшей. Чэвон задумалась. Попыталась вспомнить. Ничего. Только лицо – красивое, с родинкой над губой, – но без привязки к звуку. – Забыла, – удивилась Чэвон. – Действительно забыла. – А меня запомнишь? – Это угроза? – Это надежда. Казуха встала, потушила дымящийся фитиль пальцами – безболезненно, как будто делала это тысячу раз. Взяла огарок свечи, убрала в ящик прилавка. – Лавка закрывается, – объявила она. – На ночь. – А я? – А ты… – Казуха посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим, но в нём уже не было защиты. – Ты можешь остаться. Если хочешь. – А что будет утром? – Утром я открою лавку. Ты будешь пить кофе, сидя за столиком у окна. И мы сделаем вид, что не знаем друг друга. – Зачем? – Чтобы познакомиться заново, – Казуха улыбнулась. – И каждый раз – как в первый. Чэвон подумала. Это было безумие. Это был сценарий, который не работал. Это была история, обречённая на провал. Но в ней было что-то, чего не хватало всем правильным историям. Свобода. – Хорошо, – сказала Чэвон. – Но кофе ты будешь делать сама. – Я не умею. – Научу. Казуха протянула руку. Чэвон взяла. Они пошли в глубь лавки, туда, где за стеллажами скрывалась маленькая комната – кровать, стопка книг, гитара без двух струн, на стене – фотография старой женщины с очень знакомыми глазами. – Это твоя бабка? – спросила Чэвон. – Да. Ведьма, которая не любила дни рождения. – Красивая. – Была. Чэвон остановилась. Посмотрела на Казуху. – Знаешь, что я поняла? – Что? – Что я не хочу быть ничьей. Не хочу принадлежать кому-то. Не хочу, чтобы меня называли «её девушкой» или «половинкой». Но с тобой… с тобой я готова быть «ничьей». Потому что «ничья» – это про свободу. Про то, что мы рядом, потому что выбрали, а не потому что должны. Казуха смотрела на неё. В её глазах было что-то, что не поддавалось цитированию. Что нельзя было скопировать. Что было – впервые. – Ты правда не боишься? – спросила Казуха. – Боюсь, – честно ответила Чэвон. – Но это лучший страх в моей жизни. Они поцеловались снова. И за окном зажглись фонари – сначала один, потом другой, третий. Город оживал, не зная, что в маленькой лавке между прачечной и магазином пончиков двое людей только что придумали новый жанр. Не романтика. Не драма. Не комедия. Просто – две девушки. Которые видят. И не отворачиваются. А свеча сгорела. Имя стёрлось. Но вместо пустоты появилось что-то другое. Не оригинал. Не копия. Просто – начало. Которое не требует продолжения. Потому что оно уже случилось. Прямо здесь. Прямо сейчас. В лавке «Ничья», которая на самом деле была чьей-то. Их.

ᥬᩤ