Парадокс выбора

София стояла у окна, придерживая ладонью живот. Движение было неосознанным, полным ласки. Она не сразу обернулась, словно собиралась с силами, и в её взгляде уже было всё и сразу — волнение, радость, страх и странное, хрупкое спокойствие напополам с принятием. — Я беременна. Слова повисли в воздухе, и вместе с ними к нему пришёл шок. Радость накатила резким, горячим порывом, до сдавленного ощущения в груди. Он закружил её на руках. Счастливый смех девушки отпечатался в самой душе. В родильной палате время текло иначе. Рывками. Сгустками. Когда ребёнка положили Софии на грудь, напряжение последних часов мгновенно схлынуло, оставив после себя одновременно удовлетворение и слабость после невероятно стрессовых часов. А потом — крошечный крик, острый и полный жизни. — Смотри, — выдохнула она, почти не открывая глаз. — Она… такая малютка… Изабелла. Пара шла по ухоженной дорожке парка, и девочка четырёх лет упрямо тянула их вперёд, не желая идти слишком медленно. Маленькие ножки с поразительным упорством всё шли и шли, ведомые к одной только Изабелле известной цели. — Папа, смотри! Какой красивый щеночек! С тех пор в доме появилась собака, которая ни на шаг не отходила от малышки. Девочка, сидевшая на руках у отца, транслирующая в мир абсолютное доверие, тараторила о том, как другая девочка в детском садике её раздражает. Вечером София закрыла за собой дверь кухни и долго молчала, уже уложив дочку спать. Слишком долго. Потом повернулась, уже улыбаясь, но глаза были влажными. — Кажется… у нас будет ещё один. Сначала накатило оцепенение. Потом потерянность, лёгкая паника в смеси с неверием и радостью. Они сидели на диване, прижавшись друг к другу, и болтали о совершеннейшей чепухе, ослеплённые такой новостью. Дорога. Ровный гул двигателя. Обычный разговор, весёлые предложения Изабеллы. И внезапный удар, от которого исчезли звуки, оставив только хруст и белую вспышку, плавно перешедшую в сплошную черноту. В реанимации слова врачей звучали чётко и чрезмерно сочувствующе. Одно за другим. Каждое — как уходящий в пустоту осколок разбитого сердца. Эта пустота заполонила всё его естество. Не удалось спасти. Он чудом выжил. В отличие от тех, кто и виновен в аварии. Две могилы. Свежая, влажная после недавнего дождя земля. Неразличимая фигура в чёрном плаще на фоне серого неба, сквозь которое прорывались солнечные лучи. Внутри — ничего нет. Нет боли, нет ярости, нет вины, горечи, тоски, ненависти. Пусто, как в мёртвых пустошах. Имена были искусно выгравированы на мраморе: София. Изабелла. Солнце било в глаза слишком ярко. Неприятно. Противно. Нужно спрятаться. В руке — пистолет, тяжелый и отдающий холодом. В другой — телефон. Стоило в сотый раз нажать на «запуск», как в очередной раз заиграло видео. На экране Изабелла бегала по траве, спотыкаясь и смеясь, преследуя маленького золотого ретривера. София что-то говорила за кадром, мягко, с привычной доброй насмешкой, но её голос смешался в сплошной, непрекращающийся писк пульсометра. Камера дрожала. Как же это было прекрасно. Тусклая комната с закрытыми шторами и приглушённой гаммой цветов. Зелёный диван. Эхо чужого присутствия рядом. Столик. Пустые бутылки, расставленные в беспорядке. Тишина больше не давила — она стала нормой. Добрым приятелем, в котором гнетущие чувства мерзлоты и апатии поселились по соседству. Палец лёг на спусковой крючок без колебаний. Он слишком слаб. Ничтожен. Слаб для всего, не заслуживающий своего собственного счастья, столь жестоко кинутый судьбой. Плевать. На всё уже наплевать. Холод металла у правого виска. Учащённое сердцебиение, лёгкое потоотделение, хриплые вдохи, дрожь в руках. Стальная решимость напополам с животным ужасом перед грядущей неизвестностью. Выстрел. Резкий вдох вышел рваным и каким-то потусторонним, создавая ощущение, что воздух в грудь загнали насильно. Глаза распахнулись сами, без участия воли, и сразу же пришлось их зажмурить: свет бил невыносимо ярко и слишком режуще. Даже сквозь сомкнутые веки он давил, заставляя морщиться и бессознательно отворачивать голову в сторону. Сознание возвращалось неприятной, вязкой волной осознанности. Сначала было ощущение собственного тела как чего-то огромного и неуклюжего, плохо собранного. Руки и ноги ощущались отдалённо, будто лежали где-то отдельно и к нему не имели прямого отношения. Грудь поднималась с усилием, каждый вдох требовал внимания, как действие, которому нужно заново учиться. Во рту стоял неприятный металлический привкус, язык казался чужим, пересохшим, а горло — стянутым, как после долгого крика до хрипоты. В голове не было ничего. Ни мыслей, ни эмоций, ни паники, ни облегчения. Выжженное мёртвое поле, как и то, что недавно всплыло в памяти, не оставив после себя ничего хорошего. Ни желания ухватиться за воспоминание, ни стремления оттолкнуть и забыть. Просто факт случившегося, осевший где-то на дне, новым грузом на плечах. Он попытался приподняться скорее по инерции, все ещё не до конца осознавая реальность. Мгновенно накрыла слабость, скрутила изнутри, если бы кто-то рывком выдернул из-под него опору. Из горла вырвался короткий, непроизвольный звук, и он тут же рухнул обратно на подушку с глухим шелестом. Сердце забилось чаще, неровно, с неприятным чувством чрезмерно длинной паузы между ударами. Теперь стало ясно, где он. Запахи: стерильные, чистые, с примесью зелий и чего-то травяного. Медицинская палата. Госпиталь Святого Мунго. Живой. Относительно целый. И в своём уме. Ну пиздец просто. После встречи с Риддлом, после удара, который прошёл сквозь всё — щиты, расчёты о шансах, уверенность в собственных силах, — и смёл его так же просто, как прихлопывают насекомое. Даже сквозь Серую Вуаль. Даже через всё, что он выжал из себя. Понимание всего этого нехило так ударило сверху, но… скорее так, мимоходом, не цепляя по-настоящему, только не после увиденного. От гордости и так от всего произошедшего ничего не осталось, и дело не в битве с Пожирателями, а… в выстреле. Парень ведь не помнил, как именно погиб. А теперь… странные, неразборчивые эмоции бушевали внутри. Как вообще относиться к новости о том, что он убил себя? Хотя, причины были вполне понятны, но всё же… Попытка ухмыльнуться вышла рефлекторной, дабы проверить, способен ли он вообще что-то чётко чувствовать в данный момент. Мгновенно лицо дёрнуло колючей вспышкой боли, фантомной и одновременно слишком реальной. Короткий спазм прошёл по челюсти и скуле, заставив его вздрогнуть и замереть, тут же отказавшись от любых движений. Ладно. Значит, так. Хоть что-то. Чувствую — значит существую. Уильям с усилием прикрыл глаза, зажмурившись и понадеявшись, что этот кошмар скоро закончиться. Внутри снова пошла одна и та же короткая лента воспоминаний, без начала и конца, как заевший механизм. Тепло чужих рук на плечах. Маленькое, доверчиво прижавшееся тело, слишком лёгкое для того, чтобы быть настоящим. Зелень парка. Солнечные лучи на асфальте. Салон машины. Неожиданный удар. Две аккуратные плиты. Стеклянный блеск бутылки. Холод металла в ладони. Круг замкнулся, чтобы сразу начаться заново. Ему ведь, там, даже мстить было некому. Чёрт, лучше бы и правда не вспоминал. Теперь парню настолько хреново, что чудом является уже то, что он не дёргается в истерике от слишком ярких впечатлений, все ещё свежих внутри головы. Щелчок двери прозвучал отчётливо громко. Моррисон не стал тут же открывать глаза: услышал осторожные шаги. Человек вошёл и остановился в паре метров, не решаясь подойти ближе. Когда всё-таки взглянул, увидел знакомую фигуру: отец. Сразу было заметно, насколько тот вымотан: осунувшееся лицо, напряжённые плечи, слишком внимательный взгляд. Тот, заметив, что сын уже очнулся, глубоко и облегчённо выдохнул, но остался на месте. Минуту они просто смотрели друг на друга, без попыток заговорить или даже банально поприветствовать. Надоело. В конце концов взгляд вновь упёрся в потолок, и спокойный, отстранённый, а также самую малость хриплый голос нарушил блаженную тишину: — Привет, пап. Сколько я пролежал? И какие были травмы? Текущее состояние? — …Привет… Это всё, что тебя сейчас волнует? — После небольшой паузы со сложным выражением лица спросил Джонатан. — Было бы неплохо знать, каким чудом я вообще жив после прямого боя с Волдемортом, так что да. А про маму и Лили можешь не напоминать. Понимаю, что заставил всех понервничать. Обстоятельствам, ха, к сожалению, не прикажешь. Заветное имя прозвучало, и реакция не заставила себя ждать. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Отец медленно выдохнул, всё же подошёл и сел на край кровати. — Я рад, что ты очнулся. Ты был в коме две недели. И, чтобы ты понимал ситуацию полностью… бой ты не пережил. Легкое недоумение захватило мысли, и Моррисон потерянно переспросил: — В смысле не пережил? — В прямом. Нортвуд нашла тебя на поле боя без признаков жизни. Две клинические смерти, Уильям. Тебя пришлось буквально собирать по частям, некоторые из которых были безвозвратно уничтожены, потому необходимость создать новые являлась первостепенной. Лёгкие, почки, кишечник, желудок — выращенные особой магией специально под тебя. То, что ты очнулся так быстро — уже чудо. Опоздай она на пару минут, и ты бы… Замявшись и не став договаривать начатое, мужчина быстро сменил тему, потребовав: — А теперь расскажи, что там произошло. Мне это нужно знать. До наполовину прибывающего в нирване Уильяма не сразу дошло услышанное. Слишком сухо, слишком просто: умер. Потом ещё раз. Как хорошо, что он атеист и нет необходимости идти на третий раз. Мозг не спешил выдавать какие-то связные реакции, находясь в ступоре. Спустя несколько секунд губы всё же шевельнулись, выдавив: — Вот как… Поколебавшись ещё некоторое мгновение и собираясь с силами, выпив воды, которая, как оказалось, стояла рядом на комоде в чашке и с полноценным кувшином рядом, Моррисон всё же принялся рассказывать: — Не уверен, что на деле ещё не повесили гриф секретности, но, если честно, плевать. Мы прибыли по наводке от Министра. Там завязался бой с какой-то демонической тварью, которая маскировалась под человека. Потом подтянулись Пожиратели. Нас разделили. Я остался против троих. — Он перевёл дыхание, не отрывая взгляда от потолка. — Двое отошли. С третьей… с третьей я почти закончил. Но прямо перед финальным ударом появился сам в курсе кто. Дальше — темнота. Даже боли не было. Про попытку вербовки он не сказал ни слова. Узнай кто о таком щекотливом моменте, то сейчас это принесло бы только лишние вопросы и тем более усиленное наблюдение за потенциальным предателем. Оно ему надо? Ото ж и оно… — Третья? — Деловито уточнил отец. — Женщина? Кивок вышел ленивым, совершенно безразличным. — Да. Безумная сука без тормозов. Получала удовольствие от каждой секунды боя, хоть и спешила поскорее со мной разделаться. Сильная. Очень. Джонатан медленно провёл ладонями по лицу, задержав пальцы на переносице, потом устало выдохнул. — Я скажу Эве и Лили, что ты очнулся, только после полного обследования. Когда станет ясно, что ты действительно идёшь на поправку. Не раньше. Ответом стал ещё один короткий кивок. Разговор продолжать не хотелось. После столкновения с Риддлом всё внутри ощущалось размытым, неоформленным, будто силы ушли не только из тела, но и из желания что-либо осмыслять. Особенно после тех воспоминаний, что поднялись из глубин его «Я». Сейчас больше всего превалировало над остальным желание о ничегонеделанье. Просто лежать. Ничего не решать. Ничего не чувствовать. Быть идеальным камнем. Само же обследование выдалось на удивление обыденным. В палату вошла приятной внешности шатенка в лимоновой мантии и сразу обозначила границы дозволенного: — Андромеда Тонкс. А теперь постарайтесь лежать смирно, чтобы мне не пришлось вас парализовать. Моррисон отметил это имя без особой реакции, которая могла бы выдать неожиданно вспыхнувший интерес… которого не было и в помине. Средняя из сестёр Блэк, хм. Судя по фамилии, то уже замужем за Тедом Тонксом. Он не стал заводить разговор, ограничившись коротким приветствием, и позволил делать с собой всё необходимое. В один момент по телу проходила внутренняя неприятная дрожь, в другой накрывала волна жара, заставлявшая стискивать зубы. По субъективным впечатлениям непонятно, сколько всё это длилось, но явно не дольше получаса. Наконец Тонкс отступила на шаг и удовлетворённо заявила: — Вы идёте на поправку, мистер Моррисон. Ещё неделю пробудете у нас. Кроме пары почти незаметных шрамов ничего не напомнит о том, что вас… — она неловко замялась, подбирая более подходящие слова, — …весьма основательно покромсало. — Какие именно травмы? Меня никто не счёл нужным просветить. Андромеда не стала смягчать формулировки, а с наверняка напускным, с виду непробиваемым хладнокровием принялась перечислять: — Левую руку пришлось собирать с нуля: открытые переломы, термические поражения, серьёзное разрушение мягких тканей. Правая пострадала от неизвестного воздействия, структура повреждений нетипична, отдельно стоит упомянуть эманации чуждой магии, которые пришлось выводить ритуалом — и то с переменным успехом, по итогу повторили трижды, и только тогда зараза отступила. Какая-то демоническая погань, пыталась войти в симбиоз с телом, если бы получилось — собой вы бы точно не остались, ещё повезло, что попали только в руку. Далее идёт разрыв брюшной стенки с обширным внутренним поражением. Лёгкие — частично коллапсированы. Желудок вместе с левой почкой был разорван. Плюс множественные переломы и общее истощение. Если коротко — вы были мертвы. Обтекая от услышанного и не находя никаких нормальных слов, всё, что Уильям смог из себя выдавить, было до нельзя банальным: — Благодарю. Тонкс сказала, что при недомогании или плохом самочувствии просто позвонить в колокольчик, — который на месте и выдала, — и, не задерживаясь, направилась к выходу, оставив его одного в палате. Напоследок попросил блокнот и простой карандаш — ничего сложного, лишь бы занять руки и голову. Оставшееся время он убивал рисованием, стараясь не думать, в каком виде находился на момент поступления в госпиталь. Фантомная боль мешала, пальцы слушались плохо, линии выходили неровными, но это не имело значения. Важен был сам процесс. На бумаге снова и снова появлялся один и тот же мотив: закат и бескрайнее маковое поле, всё в черно-белых тонах. Однако слона в комнате игнорировать не получалось — Серая Вуаль всё же попыталась взять своё, частично выполнив задачу. Ведь ничем иным, поразившим правую руку, это быть и не могло. Войти в симбиоз, да? А что дальше? Пожалуй, он поостережётся узнавать, а когда наступит следующая необходимость применения ультимативной, — как оказалось, не совсем, — защиты, то Уильям всё же постарается не падать без сознания после, дабы избежать нежелательного слияния, которое непонятно, что за собой несёт. И да, не «если», а именно «когда». Лживых иллюзий Моррисон по данному поводу не строил. Внезапно накрыла неимоверная усталость. Он уснул, так и не убрав карандаш, вымотанный скорее не физически, а бесконечным прокручиванием чужих и одновременно своих, слишком личных воспоминаний, терзаемый лёгкой диссоциацией и дереализацией. На следующее утро отец пришёл уже не один. Мать выглядела плохо — это удалось распознать без малейших проблем, стоило только взглянуть. Слёзы, поспешные объятия, в которых было больше страха, чем тепла, настойчивые попытки уговорить оставить аврорат. На последнем он съехал с темы, отбрехавшись, что сейчас не хочет это обсуждать. Когда наконец дверь за ними закрылась, и палата снова опустела, он попробовал встать. Всё тело отозвалось неловкой и непривычной слабостью, но не подвело. Несколько осторожных шагов и удалось дойти до «окна», если данную иллюзию вообще можно таковым назвать. Ненадолго задержался там, глядя на искусственный пейзаж, созданный волшебством: лазурное море, белый песок, безупречное спокойствие. Декорация для пациентов, чтобы не думали лишнего, чтоб его. Бесполезная хрень. Также, пожалуй, можно и вознести молитву магической медицине: вытащить его с откровенно патового положения, буквально собрав по кускам, часть из которых была создана заново, свести влияние демонического заклинания в теле на нет, — после него, кстати, никаких следов не осталось, — и, по сути, оживить гарантированный труп за жалкие две недели. Слов цензурных нет, одно сплошное восхищение. Ещё через день, когда обычных посетителей к нему до сих пор не пускали, а восстановление шло неожиданно быстро, — магическая медицина творит невероятные чудеса, раз ему залатали такие раны, да-да, он готов повторять это не один раз! — в палате появился новый гость: куда более необычный и уж точно нежданный. Альбус Дамблдор. Или правильнее по полным титулам и имени? Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, бывший профессор трансфигурации, нынешний директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, кавалер ордена Мерлина первой степени, Великий волшебник, Верховный чародей Визенгамота, Президент Международной конфедерации магов и владелец милого фамильяра феникса. Шатен ничего более не забыл добавить?.. Уильям недоумённо проморгался, затем приподнялся на подушках и вежливо кивнул, не спеша начинать говорить. — Как вы себя чувствуете, Уильям? — Поинтересовался директор, останавливаясь у кровати. — Намного лучше, сэр. Целители уверяют, что всё идёт как они и прогнозировали. Если честно, ожидал худшего. Но, полагаю, вы здесь не только ради визита вежливости. Что привело вас ко мне? Дамблдор мягко и устало улыбнулся, огладив рукой свою длинную бороду. — Я решил навестить недавнего выпускника, который умудрился за рекордно короткий срок оказаться в самом центре событий. А заодно уточнить несколько деталей о том, что произошло в Канноке. Слишком многое там вызывает вопросы, не стану скрывать. Уильям пожал плечами, мол, «надо так надо». — Тогда спрашивайте, раз уж пришли именно за этим. Директор не стал ходить вокруг да около и довольно быстро перешёл к сути. Его интересовал общий ход событий и, отдельно, всё, что касалось состояния самого Уильяма и того, как он до него дошёл. — Расскажите, как всё произошло. От начала и до того момента, как вы оказались здесь. Моррисон выдохнул и на несколько секунд прикрыл глаза, собирая цепочку фактов в одно целое. — Опущу начало с демоном, которое вам наверняка и так известно, полагаю. Когда нас разделили, то я столкнулся с тройкой Пожирателей. Они действовали слаженно, но недолго. Двое в какой-то момент отделились, попытались сменить позицию. Осталась одна. Да, женщина. Пальцы слегка сжались на краю одеяла, но голос остался таким же невозмутимым. — Её я по итогу яростной схватки практически добил. Чары летели точно в цель, оставалось меньше десяти метров до её кончины. И вот тогда появился Волдеморт. Тот ещё жуткий тип, между прочим. Дальше всё просто — один удар, и меня… снесло. Без красивых дуэлей и прочей чуши, пф-ф. Даже понять ничего не успел. Дамблдор слушал внимательно, не перебивая. Когда рассказ закончился, он медленно кивнул. — Вы не избегаете его имени, — проницательно подметил директор. — Многие на вашем месте предпочли бы обходные формулировки. Уильям хмыкнул, без злобы, а лишь с усталым пренебрежением. — Прятаться за кличкой — удел тех, кто трусливо боится посмотреть в глаза своему прошлому. Когда человек называет себя так, будто это имя цепного пса или какого сутенёра, уважения к нему не возникает. По крайней мере, уж точно не из страха, — и снова тактично умолчал о том, как язык не повернулся грубить, когда встретил Риддла лицом к лицу. Разные вещи, понимать надо! Моррисон посмотрел прямо на директора, который подавил смешок от такого сравнения, и его взгляд стал острее. — Окажите милость, — уже тише попросил парень. — Просветите меня. От чего я умер… дважды? Не сложно заметить, что ваша сила, сила Волдеморта и, полагаю, Гриндевальда — это что-то за пределами адекватных представлений о магии. Трое за чуть меньше, чем столетие. Настолько превосходящих обычного волшебника, что тот рядом с вами — буквально червь под ногами. В чём причина такой монументальной разницы? Внутри мелькнула короткая мысль: сейчас его вполне могут вежливо, но жёстко отправить куда подальше. Намёком, взглядом, сменой темы. Вопрос слишком прямой, слишком неудобный. Но любопытство уже перевесило осторожность. Ответ был нужен не из праздного интереса — слишком многое теперь зависело от этого «почему». Он ведь тоже хочет стать таким же сильным… когда-нибудь, но желательно поскорее, если за это не придётся платить чрезмерно высокую цену. Дамблдор некоторое время молчал, спокойно разглядывая собеседника, будто прикидывая, с чего именно стоит начинать. Затем печально усмехнулся, ответив: — Да нет в этом никакого секрета, Уильям. Он чуть качнул головой, отбрасывая налёт таинственности, и уже обычным, ровным голосом продолжил: — Всё упирается в природный потенциал и редкую удачу, благодаря которой такое дарование вообще может родиться и, что важнее, дожить до зрелости, не сломав себя по дороге. Но давайте углубимся, чтобы не осталось недопонимания. Директор сделал небольшую паузу, давая словам осесть в голове. — Думаю, вам известно, что до одиннадцати лет тело юного волшебника не производит магию самостоятельно. Оно лишь пропускает через себя энергию, циркулирующую в атмосфере, постепенно адаптируя эфирное тело. Это подготовка, фундамент. При поступлении в Хогвартс начинается следующий этап — ребёнок впервые запускает собственную генерацию магии. Его «ядро», как то любят называть некоторые исследователи, активизируется. Приятный голос было интересно слушать, а уж тема и подавно сконцентрировала на себе всё внимание «новорождённого», если считать Смерть за новое начало. — До шестнадцати лет происходит стабилизация. Контроль, выравнивание потоков энергии в теле, то есть уход спонтанных магических выбросов, привыкание к собственной силе. Именно поэтому в этот период так много времени уделяется базовым упражнениям, а опасные, «тяжеловесные» чары откладываются. Не из-за трусости или любого другого фактора, а из-за физиологии. С шестнадцати же лет начинается самый бурный рост ядра. Объём энергии, которым может оперировать подросток, увеличивается кратно — при одном важном условии. Если его постоянно нагружать. Дамблдор чуть приподнял палец, делая акцент на сказанном. — У каждого есть свой предел естественного и активного роста. Кто-то упирается в него раньше, кто-то позже. Принцип прост: без нагрузки — застой, с нагрузкой — развитие. И вот здесь мы подходим к главному. Старик слегка подался вперёд. — К моменту, когда достигается пик природного потенциала, заложенного в нас, тело больше не способно вместить в себя больше магии в прежнем виде, не навредив себе же. И тогда количество начинает переходить в качество. Энергия не исчезает — она сжимается. Уплотняется. Это многократно повышает исходную мощность, податливость и простоту творимых чудес. Из-за уплотнения запускается каскадный рост. В теле высвобождаются дополнительные резервы за счёт самого преобразования, и они тут же заполняются новой силой, производимой ядром. Я называю этот процесс эволюцией. Однако, есть ключевой нюанс — необходимо пробить барьер, который и отвечает за начало совершенствования. У кого-то эволюция занимает год. У кого-то — десятилетия. Всё зависит от того, какие действия предпринимаются в этот период. Магию необходимо постоянно нагружать, держать под давлением, заставлять её уплотняться снова и снова. Это очень тяжелый и долгий процесс. А после завершения преобразования, необходимо развивать и новообретённое могущество, уже полностью пересобранное в теле на совершенно ином уровне качества, ибо принцип остаётся всё тем же. Альбус ненадолго замолчал, затем подвёл итог: — В конце этого пути, достигая финала эволюции, и рождаются те самые… одарённые силой личности. Что я, что Волдеморт — мы лишь дошли до закономерного финала развития, на который способно человеческое тело при определённых исходных данных и упорстве. В палате снова повисла тяжёлая тишина от осознания того, что услышанное слишком многое объясняло и слишком многое обещало на будущее, а также порождало ещё больше вопросов. Уильям молчал несколько минут, переваривая услышанное. Не демонстрируя внятных эмоций, но внутри всё это аккуратно раскладывалось по полочкам, соединяясь с тем, что он уже видел и пережил на собственной шкуре. В конце концов он облегчённо выдохнул и с признательностью посмотрел на директора. — Спасибо, — искренне поблагодарил парень. — Это… многое объясняет. Тогда следующий логичный шаг. Что идёт дальше? Когда и развитие после эволюции достигает пика? Есть ли у этого процесса потолок, или мы просто упираемся в новые пределы тела и разума? И таким образом выходит, что с Волдемортом вы равны в силе, так? Он чуть сдвинулся на подушке, привстав, ибо разговор внезапно стал куда важнее физического дискомфорта от излишней нагрузки. — И ещё, по поводу заклинаний. Я правильно понимаю, что с ростом качества энергии обычные чары становятся кратно эффективнее? Меньше затрат, больше результата. И что в таком состоянии куда проще создавать собственные заклинания под конкретную специализацию, если весь их концепт изначально строится под более… плотный и подходящий материал для созидания? В голосе не было излишнего восторга или жадности, только один деловой интерес человека, который увидел систему и теперь хотел понять её границы. И, возможно, как далеко по ней вообще можно зайти. Дамблдор тяжело вздохнул, и в этом вздохе легко читалась одновременно усталость и тихое удовольствие. — Неуёмное у вас любопытство, — проворчал он с мягкой укоризной. — И, к слову, это скорее достоинство, чем порок. Увы, что идёт дальше, мне неведомо. Я могу лишь строить предположения. Возможно, следующий шаг — это уже наполовину энергетическое существование. Если вновь пройти через подобную эволюцию… — слабо пожал плечами. — «Божественность», если угодно. А может быть, и вовсе нечто, для чего у нас просто нет слов. Не исключено и другое: что за этим пределом нет ничего. Пустота. Финал пути. Но как человек, который искренне любит волшебство, я предпочитаю верить в иной вариант. Что за гранью воображаемого могущества начинается лишь новое восхождение. К более высоким вершинам. Быть может, даже не в рамках одного мира. А касательно уровня сил… у каждого это качество уплотнения своё, и даже достигнувшие пика трансформации и того, что за ней, два мага никогда не будут равны между собой. Альбус снова посмотрел на Уильяма, уже внимательнее. — В любом случае, за всю историю нашего мира не существовало ни одной личности, прошедшей этот рубеж. И поверьте, будь такая — её имя осталось бы навсегда в известной нам истории. Потому я весьма обоснованно сомневаюсь, что это изменится в ближайшем будущем, ведь масштабы творимой магии не увеличиваются с прошедшими веками — сейчас чисто технически невозможно сотворить ритуал, который может изменить законы реальности на едином континенте: помешают другие, нужные ингредиенты… вымерли, скажем так, да много факторов. Но в прошлом? О, такое было возможно, ещё до технологического прогресса магглов, которые стали доминирующей силой на планете. Так и появился остров Забвения, который неподалёку от нынешнего Советского Союза, к слову. Касательно же вознесения, то, возможно, единственным исключением был Мерлин. Но и здесь мы имеем дело лишь с легендами, которым более полутора тысячи лет. Согласно им, он был запечатан из-за великого предательства своей ученицы — Вивиан, «Владычицы Озера». Если это правда, то истину мы так никогда и не узнаем. А касательно заклинаний… да, всё верно. Быстро покопавшись в материале когда-то изучаемой истории магии, парень быстро понял, о каком острове Забвения была речь: в двенадцатом веке произошла какая-то крупная магическая война древних родов того времени, и на отдельно взятом клочке суши к северу от местоположения СССР уже в настоящем, провели ритуал, по итогам которого остров окутал непроглядный серый туман, прячущий в своих недрах целые горы Песков Времени, которые, опять же, непонятно как там оказались. Из-за влияния основного ингредиента при сотворении Маховиков, поход туда, даже если бы не было тумана, — который буквально стирает личность пришедшего, распыляя на такое же туманное облако и делая частью себя, — это гарантированный суицид. Стоит ступить там ноге человека, и его сразу размотает одновременно по множеству временных линий, банально навсегда выписав из известной человечеству истории. Директор слегка улыбнулся и задал последний вопрос с легкой ноткой ехидцы: — Я утолил твоё любопытство, Уильям? Моррисон впечатлённо кивнул, не обращая никакого внимания на странный заскок собеседника, когда он может то перейти на «ты», то обратно на «вы» и наоборот. — Спасибо за объяснение. И за то, что вообще пришли. Дамблдор ответил тёплой, по-настоящему довольной улыбкой. — Я действительно беспокоился, — без притворной скромности признался тот, — за жизнь одного из самых талантливых выпускников Хогвартса. Будьте во всеоружии, Уильям. Тёмные времена наконец пришли. Не на подходе, не где-то за горизонтом — они уже здесь. И они не пощадят никого, кто окажется недостаточно подготовленным. Я жду от вас великих свершений и искренне верю, что вы достигнете по-настоящему впечатляющих высот. Не останавливайтесь. Ни при каких обстоятельствах. Путь волшебника не про комфорт — он про выбор, который приходится делать снова и снова. Знаете, за двадцать семь лет на посту директора я видел многое. И могу сказать без колебаний — я горжусь тем, что из стен Хогвартса выходят такие всесторонне развитые люди. Он уже направился к выходу, и у самой двери обернулся: — Удачи вам. И скорейшего выздоровления. Короткий кивок — и директор откланялся, оставив палату в полной тишине. Эволюция. Качественное улучшение. Дамблдор просто взял — и выложил всё это перед ним. Спокойно, без нажима, без намёков и двойного дна. Тайну, за которую другие маги, не задумываясь, убивали бы, вырезали семьи, стирали следы существования. И сделал это так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Но Уильям-то прекрасно понимал ценность такой информации. Ну охренеть. С протяжным свистом и неприятными фантомными болями выпустив воздух из лёгких длинным выдохом, шатен откинулся на подушку и с силой закрыл глаза, удерживая их сомкнутыми до тех пор, пока под веками не начали проступать цветные пятна. Голова гудела. Слишком много всего навалилось за последнее время — события, решения, разговоры, выводы, которые невозможно было просто отложить на потом. Зато теперь всё стало куда проще в одном конкретном месте. Он знал путь. Не абстрактно, не на уровне догадок — чётко и ясно. И это знание само по себе работало как дополнительный якорь. Лениться больше не получится, да и желания такого не возникало, справедливости ради. Цена вопроса была слишком очевидной. В эти сутки больше никто не заходил, кроме Андромеды — приставленного к нему врача, отвечающего за восстановление. Осмотр, несколько коротких фраз, профессиональная сдержанность. Ничего лишнего. Дальше дни потекли однообразно. Визиты родителей. Короткие, иногда неловкие беседы с Тонкс — Блэк. Рисование, чтобы занять руки. Скука, которая временами давила сильнее боли. Редкое чтение, когда удавалось сосредоточиться. Пространные монологи в пустоту, на которые никто не отвечал, да и не должен был. Эванс, к его удивлению, так и не появлялась. Хотя её бы без проблем пропустили. Мысль мелькнула, задержалась, попыталась зацепиться — а вдруг что-то случилось? Тут же он сам себя одёрнул. Если бы произошло хоть что-то серьёзное, ему бы сообщили. Без вариантов. Решив не накручивать себя по поводу и без, Уильям просто продолжил идти на поправку. День за днём. Спокойно и последовательно, как примерный пациент, совершенно не желающий задерживаться в сим чудесном месте ещё сколь-либо долго. Разглядывая себя в принесённом по его просьбе зеркале, он вынужденно присвистнул — шрамы вышли что надо. На левой руке тянулась мелкая белёсая сетка, почти сливавшаяся с кожей, заметная лишь под определённым углом. Живот и часть груди пересекали более серьёзные, неровные линии — без симметрии и самую малость отталкивающе даже после правки чарами, — которые крайне плохо воздействуют на последствия тёмного волшебства, осквернённого негативными эмоциями, когда такая магия успела впитаться в тело, и в таком случае вопрос об отсутствии следов после Вуали снова всплывает на поверхность, — словно кто-то работал наспех и без сантиментов. И, в довесок, небольшой шрам на правой скуле, уходящий от середины щеки вниз, чуть ли не до шеи. Не зря говорят, что такие «аксессуары» мужчину не портят. Моррисон, признаться, поначалу сам себя испугался — отражение выглядело непривычно жёстче, взрослее. Но ничего уродливого в этом не было. Скорее наоборот — всё смотрелось на удивление… уместно. Спасибо магической медицине уже в третий раз. Поднять хоть мёртвого с койки, собрать по кускам и при этом оставить минимум следов — отдельный вид искусства. В обычном мире за такое пришлось бы жить с куда менее презентабельным результатом. Здесь же — лишь напоминание о том, что цена была заплачена, и платил её он сам. На второй неделе его пребывания здесь, когда октябрь практически подошёл к концу, а Лили так и не появилась, беспокойство стало по-настоящему ощутимым, но он его не показывал — ни словом, ни жестом. Хотел разобраться сам, без посредников и догадок, когда всё же парня выпишут отсюда. В ту солнечную пятницу к нему заглянули родители, а после них ещё один гость — Фелиция. Она неловко вошла, будто сомневалась, стоит ли вообще переступать порог, поздоровалась и сразу же снова неловко кашлянула, собираясь с духом. — Я подсяду? Моррисон на мгновение завис, вспомнив одну старую, крайне неуместную шутку. Дикий хохот пришлось давить буквально титаническим усилием воли. Лицо осталось спокойным, разве что в глазах мелькнуло что-то живое. Он молчаливо, жестом пригласил её присесть на край кровати. Стулья, блин, оставить в палате забыли, ну и персонал, тц-тц-тц… — Как ты вообще? И как там остальные… после всего этого. Фелиция на мгновение отвела взгляд, скорее всего сомневаясь, стоит ли говорить дальше, затем всё же продолжила: — Держатся как умеют, — прикусив губы и отведя взгляд в сторону, она неуверенно выдавила: — Оксенруфт погиб. Слова повисли в воздухе тяжёлым якорем. Моррисон не перебил лишними сейчас возгласами, лишь чуть сильнее сжал пальцы левой руки на простыне. — Он ушёл так, как всегда хотел, — добавила блондинка с печальной улыбкой. — В бою, дрался до самого конца. Кроме него… ещё около двух десятков обычных авроров. Те, что прибыли позже, с заметным опозданием. Я их уже не застала. — Чёрт, — тихо выругался Уильям, тут же подумав про Фрэнка с Адамом. Нет, новичков не должны выпускать против Пожирателей, так что… — Да. Влетело в итоге всем, даже нашему отделу, фр-мх, — презрительно фыркнула Нортвуд. — Разборы, отчёты, давление сверху. Никто не остался в стороне. Девушка тихонько поёрзала на краю кровати, словно разговор стал физически осязаем и начал душить. — До того, как я тебя нашла и перенесла в больницу, к месту уже подтянулся Орден Феникса, — без малейшей радости от такой новости ядовито усмехнулась собеседница. — И знаешь, что самое прекрасное? Никто из нас о нём предупреждён не был. Вообще. — То есть они просто… появились? — Именно. С какого-то чёрта, как будто так и было задумано! Фелиция говорила с отчётливым оттенком ехидства в голосе, явно входя во вкус рассказа. — Вот просто представь: тяжелейший бой, мясо, хаос — и тут вырисовываются какие-то левые волшебники, при том не авроры. И оказываются они там раньше наших, которые, как выяснилось, вообще не могли прийти вовремя, потому что ублюдки Пожиратели саботировали сигнал. Она поморщилась, наверняка заново прокручивая всё это в голове. — Если захочешь, потом почитаешь отчёты. А то я… — плечи едва заметно дёрнулись, — не очень хочу всё это пересказывать. Сам понимаешь. Моррисон задумчиво пробормотал себе под нос: — Вот как… — посмотрев девушка прямо в глаза, шатен с не скрываемой признательностью продолжил: — В любом случае, спасибо тебе. За то, что спасла мою жизнь. Я твой должник. Серьёзно, Фелиция. Спасибо. Нортвуд спокойно кивнула, принимая сказанное как само собой разумеющееся, после чего тонко улыбнулась: — Для друзей я просто Фел. — Чуть прищурилась. — Мы ведь друзья, а, дважды труп? Уильям состроил забавное, как ему показалось, выражение лица, ответив с заметной иронией: — Если не против дружить с ожившей нежитью — то да, вполне себе друзья. Для своих просто Уил. Фелиция хмыкнула и, будто вспомнив что-то важное, полезла в карман, вытаскивая целый пакет со сладостями. — Я тебе тут контрабанду пронесла. Без нормальных угощений тут ведь загнуться можно. — Она сунула пакет ему в руки, после чего, не теряя задора, добавила: — Кстати, долго ты ещё тут валяться собираешься, м-м? Без тебя в отделе вообще делать нечего. Даже потренироваться толком не с кем. Все ходят, будто до сих пор с кладбища не вышли. Здоровая доля цинизма до сих пор никому не вредила, ась? Вестимо, что так. — Ещё пару дней, — прикинув сроки, назвал примерную дату Моррисон. — Потом обязаны выписать, а там уже и обратно на работу. Одарённая в деле сношения мозгов дама привстала, коротко хлопнула его по плечу — без сюсюканья, как с каким-нибудь калекой или серьёзно раненым, а чисто по-дружески. — Я рада, что ты решил не уходить после всего этого от нашей дружной компании. — Блондинка направилась к выходу, на пороге обернулась, забавно махнула ладошкой. — Давай, Уил, скоро свидимся. Мне ещё кое-куда заскочить надо. Дверь закрылась, а в палате осталась странно уютная и не давящая мыслями о прошлом тишина — редкий гость в последние недели. В последний раз посидев с родителями в палате — болтая о всяких пустяках, как если бы ничего из ряда вон выходящего и не случилось, — он чинно оформил выписку из Святого Мунго. Вышел оттуда в превосходном состоянии: полностью боеспособный, внешне собранный, и лишь где-то глубоко внутри терзаемый тем ворохом переживаний, который не лечится даже самыми навороченными зельями. Две клинические смерти на теле после всех процедур не отражались, но вот на голове и мыслях её посещаемых — да, ещё как. Дом встретил его не типичной картиной вялотекущей жизни, как парень подспудно ожидал. Едва он шагнул внутрь, как в нос ударил густой, тяжёлый запах огневиски. Настолько плотный, что Уильям против воли нахмурился. Алкоголь в больших количествах он не переносил — и не из принципа, а банального отвращения к спаиванию. Бесшумно пройдя на кухню, он остановился и высоко вскинул брови в немалом таком удивлении. Небольшой беспорядок. И пять… нет, восемь пустых литровых бутылок с элитным алкоголем. Некоторые аккуратно составлены у стены, другие брошены как попало. О как. Значит, вот оно что. Причина, по которой Лили не навещала его все эти дни, становилась предельно ясной. Была, скажем так… не в кондиции. М-да-а-а-а… Не став разбираться с этим сразу, он оставил кухню как есть и поднялся на второй этаж. Пальцы скользнули по перилам — тонкий слой пыли. Воздух спёртый, всё ещё пропитанный спиртом, будто дом давно не проветривали. Непорядок, тц. Дверь спальни оказалась тихо открыта, и Моррисон замер там, где стоял. Мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы целиком обработать поступающее через глаза изображение: бутылки были везде. На тумбочках, на полу, у стены. Какие-то полупустые, несколько вовсе нетронутых, а ещё вонь, разом отбившая нюх. Слишком много спирта. И посреди этого хаоса — Лили. Спящая, в одних тонких трусах, с растрёпанными волосами, одеяло сброшено на пол, дыхание ровное, но от неё так и несёт перегаром. Уильям стоял неподвижно, не делая ни шага вперёд. Ни спонтанной злости или любой другой ярко негативной эмоции не было, парень банально… не знал поначалу, как реагировать на такое. Это явно не «пара вечеров» для успокоения нервов, а полноценный срыв и длительный запой, после которого печень умоляет о том, чтобы её отпустили из заложников. Наконец, определившись с царящими в голове порывами и подавив сильнейшее желание выругаться — он искренне презирал саморазрушительный алкоголизм во всех его проявлениях, — Уильям достал волшебную палочку. Ту самую, что каким-то чудом уцелела и была найдена в том аду совершенно случайно. Одного взгляда на неё хватило, чтобы остатки хорошего настроения после выписки испарились без следа. Слишком сильное напоминание о произошедшем в Канноке. Одно движение — и бутылки исчезли, растворившись под влиянием Evanesco. Второе — и свежий воздух грубо вытеснил застоявшийся, пропитанный спиртом душок, будто дом проветривали целые сутки подряд. Оставив Эванс пока дремать, он занялся уборкой. Методично, без спешки, но и каких-либо перерывов на отдых. Комната за комнатой, этаж за этажом. Простая, чисто механическая работа неожиданно помогла собраться с мыслями, разложить внутренний шум на понятные категории. Правда, к какому-то внятному решению это не привело. Когда дом наконец пришёл в порядок, вариантов дальнейших действий осталось не так уж и много. Он вернулся в спальню, на мгновение задержался у кровати и всё же наложил на неё антипохмельные чары со всей деликатностью, которую сейчас мог из себя достать. Только после этого протяжно выдохнул, растерев лицо ладонями, готовясь к явно не самому приятному разговору, которого избежать уже не выйдет. Уильям осторожно коснулся её плеча, мягко, но настойчиво начиная тормошить. Пробуждающие чары он даже не рассматривал — у них был слишком… выразительный эффект. Сейчас это точно сделало бы только хуже. Сквозь сонные стоны, когда сознание наконец догнало происходящее, она резко раскрыла глаза и попыталась сесть. Движение вышло рваным и неуклюжим — Лили запуталась, потеряла равновесие и уже начала заваливаться на пол, но Уильям успел подхватить её прежде, чем та ударилась. Она несколько раз неверяще проморгалась, уставившись на него, словно на оживший мираж. Губы дрогнули. — Уил?.. Ответа не последовало, и парень просто обнял её, прижав к себе, уткнувшись лицом ей в шею, предварительно отключив лёгким порывом магии себе обоняние. Ладонь легла на спину, мягко, размеренно поглаживая. Этого хватило, чтобы всё то скрытое внутри девушки напряжение, скопившееся за мучительно долгие недели, разом рухнуло. Истерика вспыхнула поразительно резко. Она ревела, цепляясь за него, не разбирая слов, будто боялась отпустить хоть на секунду. Минуты тянулись — пять, может больше, — пока всхлипы постепенно не сошли на нет. Всё это время он не разжимал объятий, тихо нашёптывая успокаивающие слова, какие только придут на ум в такой ситуации. Когда дыхание Эванс наконец выровнялось, Лили заговорила — сбивчиво, торопясь, явно боясь, что не успеет всё сказать: — Я… я так волновалась. А когда ты не вернулся… потом твой отец… они не пускали меня к тебе. Я… я не знала, что делать. А потом тебя не было. Не было и не было, и… — Рыжеволосая судорожно вдохнула и прошептала последние слова, сжимая его ещё сильнее, почти что до лёгкой боли. — Ты правда живой? Руки на его спине сомкнулись крепче, создавая ощущение, что одних объятий могло оказаться недостаточно, чтобы убедиться в этом окончательно. Уильям прекрасно понимал её состояние. Реакция на его появление, дрожь в руках, то, как она держалась за него, словно стоит только отпустить — и всё рассыплется. Он говорил с ней серьёзно, спокойно, раз за разом возвращая к одной простой мысли: его нельзя просто взять и отобрать из её жизни, что бы ни случилось. Кружил вокруг неё как наседка какая, не давая снова уйти в самобичевание и панику. Про алкоголь они договорились поговорить потом, отдельно от всего этого. Жёстко, если понадобится. Моррисон слишком хорошо знал, куда ведёт такая дорожка, — его, ха, до пули в висок довела, — и отпускать это на самотёк не собирался. Но не сейчас, ибо всё внимание в данный момент было только на самой Эванс. Позже, когда разговор зашёл о том, что ему снова придётся вернуться в аврорат, она чуть ли не мгновенно вновь вошла в истерический раж. Голос сорвался, эмоции хлынули через край, посуда пошла под руку, как удобный инструмент влияния в переговорах. Настоящая истерика от бессилия что-либо изменить, а до манипулятивных ультиматумов девушка даже в такой ситуации не собиралась опускаться. И всё же, шаг за шагом, он смог успокоить рыжика, просто объясняя, почему иначе нельзя и почему он всё равно вернётся. Напряжение от всего случившегося никуда не исчезло, оставшись на фоне дожидаться удобного момента, но главное, к счастью, между ними было проговорено и принято. Однако, видеть Лили такой… беззащитной и, что самое главное, грустной — было невероятно печально и мерзко на душе. Вот прям до отвращения к самому себе. Остальное они решили… иначе, скажем так, более радикальным методом. Близость вышла… страстной, практически что отчаянной, и в этом тоже была своя терапия — показать девушке, что вот он, целый и невредимый, живой и чертовски настоящий, а не всего-лишь плод её воспалённого алкоголем воображения. Всё же, бурный секс хорошо мозги прочищает девушкам от всякой ненужной пакости. Лили потом долго не могла прийти в себя, цепляясь за него, каждый раз проверяя — не исчез ли. Самое важное — с её состоянием всё было более-менее в порядке. Хрупко, неровно, но не критично. Привязанность к нему — болезненно сильная, да. Это он тоже видел и не обманывался по чём зря, и лишь надеялся, что со временем она пойдёт на спад. Работу ей всё же нужно было найти, и при том как можно скорее. Сидение в четырёх стенах явно шло ей во вред, а Уильям предпочитал решать проблемы до того, как они снова выходят из-под контроля, выливаясь в неприятные последствия от собственного бездействия. Так, за домашними хлопотами и редкими кошмарами — обрывками трагедии из другой жизни, которые он упрямо игнорировал, не давая им пустить корни, — прошло ещё пять дней. И на шестой ему пришло письмо. От Адрианы. Уильям и без того собирался задать ей несколько крайне неприятных вопросов о Канноке, так что конверт вскрыл сразу, не собираясь томиться в неведении. Текст был довольно-таки коротким, сухим и только по делу: «Свобода действий сильно ограничена, встречи придётся отложить на когда-нибудь потом. Не было никакой возможности предупредить. Береги себя, нужно подналечь на тренировки. В сражениях избегай серебряной маски с особым спиральным узором, ты его узнаешь сразу, иначе убьёт клятвой». И всё. Никаких извинений, более детальных предупреждений кроме рисунка на чёртовой маске. Пф-ф… Вернер, как всегда, в своём репертуаре, тц. Чтоб её Нагайна облизала за такое поведение! Уильям устало протёр глаза пальцами, после чего на всякий случай перечитал ещё раз и аккуратно сложил всё обратно в конверт. Судя по тону письма, контроль за членами Пожирателей Смерти оказался многократно усилен. Риддл, как и ожидалось, начал закручивать гайки. Неприятно — да. Удивительно — ни разу. Скорее наоборот: если бы всё осталось по-прежнему после Каннока и всех событий до него, вот это как раз выглядело бы странно. Предупреждение он запомнил намертво, не идиот ведь. Серебряная маска. Спираль. Клятва. Фу-ф, ну, вроде нормально. Письмо исчезло в коротком всполохе пламени, появившемся на ладони и столь же быстро испарившемся, стоило пеплу опасть на пол. Стерев и его следом, Уильям сел, опёрся локтями о колени и на пару секунд закрыл глаза. Выбора не было. Тренироваться придётся ещё жёстче, хотя, казалось бы, куда дальше? Но, как говорится, совершенству нет предела, а сном можно и пренебречь в связи с такой ситуацией. Похоже, игра действительно выходила на следующий уровень. И отставать в ней — означало не просто проиграть, а откинуть душу с гарантией. Печально, но ладно. Теперь, как уже известно, дальнейший путь был предельно ясен, а лишних иллюзий и надежд Моррисон и так не любил строить, чтобы разочаровываться в собственных же надуманных выводах касательно всего. Через два дня обратно на службу, а значит, это короткое окно нужно было использовать с умом. Он проводил с Лили столько времени, сколько та могла выдержать — и даже больше. Внимание требовалось постоянно, будто его всё ещё могли отнять в любой момент. Рыжик не отходила от него ни на шаг, цеплялась взглядом, жестами, прикосновениями. И да, между ними, казалось, что щёлкнул какой-то тумблер: напряжение, копившееся неделями, вылилось в резкий всплеск постоянного желания и позывов презренной плоти. Настолько заметный, что игнорировать его было бы глупо. Самое время для воспитательной беседы про алкоголь, как раз после хорошего времяпровождения Эванс становится прямо-таки оплотом послушности, готовая внимать каждому его слову, млея от наслаждения. Совместить приятное с полезным — почему бы и нет? А ещё… если уж говорить честно, в голове крутилась одна сомнительная мысль. Напиться до потери памяти. Впервые в этой жизни. Может, дерьмовое похмелье окажется пережить проще, чем бесконечный хоровод мыслей об Изабелле и Софии. Остаётся надеется, что хотя бы на сутки в голове станет тише, а эти воспоминания перестанут грызть его изнутри. *** Уильям сидел на кухне, обхватив кружку с чаем, и наблюдал, как Лили задумчиво ковыряется в блинчике. Разговор шёл ни о чём — о погоде, о доме, о том, как быстро летят дни, — пока она наконец не собралась с духом. — Я всё-таки решила, — произнесла она, не поднимая взгляда. — Нашла место, где смогу помогать людям. И чтобы… — короткая пауза, — и чтобы было безопасно. Как ты и хотел. Парень внимательно слушал, подбадривающе взяв её ладонь в свою и слегка сжав ту. — Я собираюсь пойти в больницу Святого Мунго. Врачом. Лили всё же посмотрела на него и добавила с тихой, упрямой ноткой: — Чтобы, если что, латать таких придурков, как ты, которым постоянно нужно влезать в неприятности на своей поганой работе. Уильям отставил кружку и воззрился на неё с видом глубоко оскорблённой невинности. — Вообще-то у меня отличная работа, — справедливо возмутился шатен. — Там платят целую гору галлеонов. Подумаешь, иногда приходится драться с помешанными на тёмных искусствах говнюками. Издержки профессии, знаешь ли. Лили протяжно выдохнула, закрыла глаза и, судя по всему, мысленно досчитала до пяти. Потом открыла их и сказала максимально ровно: — Я не хочу ничего слышать о твоей работе. В принципе. Вот прям вообще. Понял, Уил? Он лишь пожал плечами, принимая такое незамысловатое условие. — Ладно. Тогда я напишу отцу, он поможет тебе устроиться без этой километровой очереди из бездарей, которые тоже туда ломятся. Заодно подскажет, что почитать заранее. Лили благодарно кивнула, аккуратно откусила ещё кусочек блинчика и наконец довольно улыбнулась. Сегодня, к слову, Уильям был прямо-таки в ударе касательно готовки: простые жареные блины со сметаной оказались куда действеннее любых других проявлений заботы. Любой даме будет приятно знать, что её мужчина — всесторонне развитый, умелый во всём и везде, да даже приготовить нечто вкусное, если что, запросто сможет. Закончив завтрак, он попрощался, поцеловал Лили на прощание и вышел из дома. Короткая аппарация — и вестибюль отдела встретил его привычным запустением и шикарной обстановкой. После выписки и возвращения к службе тренировки стали заметно жёстче. Грюм в паре с Данном, казалось, всерьёз вознамерились вылепить из него и Нортвуд настоящие машины смерти, не гнушаясь методами, которые иначе как истязанием не назовёшь. После гибели Оксенруфта атмосфера в коллективе просела, но время, как водится, делало своё. Люди возвращались к рутине, к злости на усталость от вечных тренировок, к привычному рабочему темпу. Этот раз исключением не стал. В одну крайне муторную среду ноября Морисон успел лишь перекинуться парой слов с Кларой, которая снова утонула в бумагах за стойкой администратора, устроившись в своём шикарном резном кресле с закосом под старину. Дальше — раздевалка, руки быстро двигались сами по себе, в голове минимум мыслей. Но стоило ему шагнуть в комнату отдыха, как пришлось тут же разворачиваться на сто восемьдесят градусов и топать прямиком к арене. Причина была проста и до боли знакома. — Капитан уже ждёт, — бросил Эндрю с таким выражением, что сразу становилось понятно — явно понимал на собственном опыте, во что это выльется. Чтоб его черти загрызли. На арене их снова заставили страдать против Аластора. И в этот раз Грюм не стал вбивать пару в пол сразу — что, по местным меркам, уже считалось невиданной щедростью. Бой вышел довольно-таки интенсивным, полным агрессивных действий. Пять минут без передышки, с постоянным напряжением, когда нельзя ни расслабиться, ни ускориться без риска схлопотать по полной. Моррисон и Нортвуд работали слаженно, чуть ли не машинально за столько прошедших спаррингов — прикрытие, смена позиций, давление, короткие окна для атаки. Всё шло на максимальную эффективность. Когда Капитан наконец дал отбой, оба буквально рухнули на скамью. Дыхание сбивалось, мышцы горели, форма липла к коже. Грюм, как водится, потратил ещё пару минут, вываливая на них очередную порцию крайне «полезных» советов, после чего счёл миссию выполненной и гордо ушёл в свой кабинет, заниматься проклятой бюрократией. Как только они остались одни, Уильям, уставившись в потолок, выдавил убитым голосом: — Как думаешь, когда он уже решит нас прикопать где-нибудь по-тихому и перестанет мучить, а, Фел? Фелиция насмешливо промычала, даже не повернув головы. — Смешная шутка, Уил. Уже прям падаю со смеху. Ха. Ха. — Да ладно тебе, — он криво усмехнулся. — Просто пытаюсь не сидеть в гнетущем молчании и осознании собственной слабости. — Пока что я осознаю только то, — ехидно отозвалась блондинка, — что от тебя несёт потом. Используй очищающие, блин. Уильям громко хмыкнул, лениво поднял палочку и всё-таки исполнил просьбу. — Не знаю насчёт пота, — с широкой улыбкой протянул Моррисон, — но касательно тебя уверен, что ты воняешь слабостью. Нортвуд возмущённо поперхнулась, издав нечленораздельный звук, отдалённо напоминающий: — Ньях?.. — После чего резко повернулась к нему. — Прости?! — Я прощаю тебя… — невозмутимо молвил шатен, окинув её полным высокомерия взглядом. — Дарт Фелиция. Фелиция закатила глаза, шутливо толкнула его в плечо и поднялась со скамьи. — Я в душ. Чары — это, конечно, хорошо, но всё равно не то. Она бросила взгляд через плечо, одним эффектным движением откинув выбившиеся волосы обратно за спину. — И тебе рекомендую. — М-мф, — согласно покивал Уильям, тоже поднимаясь. Типичный день в аврорате. Без тревоги из-за Пожирателей или любой другой швали, и это уже само по себе было неплохим результатом. А в середине ноября впервые случился экстренный вызов, ради которого действительно понадобились силы отдела быстрого реагирования. И, что особенно примечательно, это были не любители чёрного цвета и маскарада. Уильяма, который теперь стабильно работал в паре с Фел, без лишних обсуждений включили в группу. Задание оказалось на удивление приземлённым: задержание крупной партии мелкосортных контрабандистов, тянувших особенно ценные ингредиенты через Ла-Манш. Даже по самому грубому подсчёту — на тысячи галлеонов. Наводку дали французские коллеги. Именно они и засекли нелегалов, так что на берег вышли уже с чётким пониманием, где, когда и кого брать. Контрабандисты, к удивлению, решили дать бой — короткий, неравный, без шансов на победу. Зачем только, спрашивается?.. Пару попыток дернуться, несколько неуклюжих чар — и всё закончилось так, как и должно было. Повязали, да и всё тут. А вот дальше началось настоящее испытание. Тонны бумаг. Отчёты, приложения, сверки, уточнения, дубли отчётов. На каком-то этапе Уильям вдруг начал понимать ту самую лёгкую двинутость бедной Клары. В один момент — милейшей наружности и души девушка, ромашку, и ту не способна обидеть. В другой — фурия, способная орать так, что и Аластор предпочёл бы сделать вид, что срочно вспомнил о неотложных делах, лишь бы не быть объектом этого гнева. Особенно если кто-то накосячил в бумажках. Так что Моррисон заполнял всё предельно внимательно. Каждую строчку и каждый пункт. Исключительно из чувства самосохранения, да-да, и никак иначе! К счастью, после того побоища Пожиратели больше не высовывались. Ирония ситуации была в том, что при всей мясорубке тогда не удалось взять ни одного врага в плен. Да что там — даже по смертям не было стопроцентной уверенности, но вот серьёзно раненые точно были. Неуловимые и не убиваемые, как тараканы, Мерлин продырявь их блин!