Парадокс выбора

Пятый курс Гриффиндора и Слизерина сидел, как на иголках, в длинной и чуть прохладной аудитории трансфигурации. Минерва МакГонагалл не нуждалась в искусстве устрашения — достаточно было её взгляда, чтобы по телу пробежали мурашки. Вылитая бабайка. Её тон сегодня был особенно строг, резкий, будто удар палочкой по дереву, а слова — как заклятия, от которых нельзя было отмахнуться. Ну, в общем, строже обычного. — Напоминаю вам, — сказала она, выверяя каждую интонацию, — что экзамен СОВ по трансфигурации включает не только письменную часть и демонстрацию техник, но и решение ситуационных задач. Это значит, что вас будут оценивать не по шаблону, а по вашей способности мыслить, применять и импровизировать. И поверьте мне, если вы будете пытаться превратить чайную ложку в мышь, а получите крысу без лап — экзаменатор отнюдь не будет в восторге. Некоторые ребята заскрипели перьями, делая яркие пометки. Часть студентов переглядывалась с лёгкой паникой. И так всегда — на каждое упоминание экзаменов, будто голуби пугаются. Сегодняшнее занятие посвящалось углублённому разделу — продвинутой трансформации неживого в живое. Та самая область, где уже начинались серьезные риски и — по мнению МакГонагалл — «потенциальные последствия, не поддающиеся полной отмене». Тема на грани трансмутации и искусственной жизни, требующая тонкой работы и предельной концентрации. Ну, на грани была бы, если закрепить результат — а так, лишь искусная имитация. Для повторения которой нужно сломать себе мозги формулами, но всё же имитация. На демонстрационном столе, как всегда идеально прямом, уже стояли три бронзовых кубка, несколько зачернённых котелков, два пронумерованных кирпича и клетка с белой крысой. Мило. — Ваше задание, — продолжила профессор, обойдя класс и став за кафедру, — взять любой из предложенных объектов и трансформировать его в живой эквивалент. Крысу же — в другой вид, если уверены в своих силах и хотите повысить баллы. С максимальной степенью приближения к реальному биологическому виду. Оцениваться будет не только результат, но и стабильность формы, а также обратимость процесса. Пожалуйста, без оживших котелков, которые начнут убегать по полу. Уильям взял небольшой металлический куб, потяжелее, и медленно положил его перед собой. В мыслях — рассыпанные схемы, формулы, попытки вспомнить лекции по теории эволюции форм, по составу материи, и, главное — по глубокой связи между замыслом мага и структурой создаваемого объекта. Путаница в голове поддерживалась и постоянным отвлечением мыслей на что угодно, кроме занятия. Благо, быстрая медитация из пары вдохов и выдохов помогла сконцентрироваться. Не идеально, конечно, но даже так — результат окклюменции на лицо. «Vita Inerti» — именно с этой формулы начинается любая качественная трансформация неживого в живое, если использовать чары вербально. Уильям прищурился, прокручивая в голове образы: кровеносная система, рефлексы, пульсация тканей… магическая имитация жизни через преобразование молекулярной структуры объекта. Не настоящий организм, конечно. Но живой в пределах временного цикла. Трансфигурация не была его приоритетным предметом, которому он уделял хоть сколь-либо лишнего времени, однако на более продвинутом уровне, чем остальные его сокурсники — попытался изучить. Всегда пригодится умение создать дом из хлама посреди грёбанного ничего. Он поднял палочку, сделал короткий, точный взмах и, почти не дыша, произнёс: — Vita Inerti Formatis. Металл дёрнулся. Куб вздрогнул, словно от боли, поверхность пошла рябью. Он засиял холодным светом, вытянулся, приобрёл что-то похожее на позвоночник… и вдруг на парте оказалась мышь, с металлическим отливом в шерсти, подрагивающая, дышащая, будто по-настоящему. Она прожила всего несколько минут — ровно до того момента, как Уильям аккуратно направил на неё расформирующее заклинание. Мышь замерцала и вернулась к своему изначальному виду, чуть дымящемуся, будто горячему кубику. Неплохо, хоть и без огонька. Создавать всякую живность ему уж точно не по нраву, в отличие от роскошной мебели. МакГонагалл, проходя мимо, сдержанно кивнула: — Хорошая работа, мистер Моррисон. Обратимость — на должном уровне. Но в следующий раз попробуйте меньше концентрироваться на симметрии позвоночника. У вас почти получилась рептилия, а не млекопитающее. Он лишь кивнул, выдохнув. Рядом Адам пытался заставить кирпич зашевелиться, а Фрэнк, ухмыляясь, создал странное существо с лапами жабы и ушами от чайника. Уильям только покачал головой. Если честно, даже на фоне этого абсурда — получившийся результат вдохновлял хотя бы его наличием. Прелесть магии этого мира — в её доступности. Не в смысле силы или вседозволенности, а в том, что большинству магических действий здесь можно научиться… просто по учебнику. Без мастера, без менторства, без особой школы за спиной. Взять палочку, понять основу, проговорить нужное — и если воля крепка, а намерение достаточно чёткое, то всё получится. Иногда не сразу, но получится. Это пугало и завораживало одновременно. Ведь, если подумать — разве это не наивно до безобразия? Шестнадцатилетние подростки учатся подчинять стихии, трансформировать предметы, управлять чужим телом. И всё, что для этого нужно — немного практики, правильное произношение и общая идея как работает магия. Это будто бы игра по понятным правилам. Очень древняя, очень опасная, но всё же — игра. Конечно, были исключения. Некоторые направления требовали куда больше, чем просто «попробуй и повтори». Те же тёмные искусства — в особенности ритуалы, чары крови, подчинения воли или проклятия. Там всё куда тоньше и опаснее. Цена ошибки — порой не просто шрам, а нечто куда глубже. Без учителя туда лучше не соваться, не зря они в своё время становились искусством закрытым, почти запретным. Но в остальном — магия была удивительно послушна тем, кто действительно хочет её понять. Хоть Флитвик, хоть Дамблдор, хоть он сам — все начинали с одного: палочка, воля, формула. И с каждой успешной попыткой ощущение возможностей росло. Конечно, сравнение смехотворное — но сам факт того, что он может использовать Аваду на Директоре, лишь накрутив себя окклюменцией и убить (утрировано, конечно, но смысла не меняет), по сути, сильнейшего мага столетия — был абсурдом. Это не должно так работать. Вот не должно и всё тут. Но оно работает. Бред, короче. По крайней мере, Моррисону не пришлось ломать свой мозг наизнанку ради постижения непостижимого и прочего метафизического бреда. В чем-то его такая простота даже устраивала, хоть из-за этого ту же Аваду уже в него сможет кинуть каждый второй идиот. Палка о двух концах, однако. Сами будни тянулись однообразной вереницей, будто кто-то заел пластинку, и теперь она снова и снова повторяет один и тот же отрезок. Утро — завтрак в шумном зале, потом учеба: заклинания, трансфигурация, ЗОТИ, порой отвратительно скучные, порой вызывающие искренний интерес (очень-очень-очень редко). Затем обед, снова занятия, домашка и вечерние посиделки. Расписание, конечно, меняется — но суть всё та же. Моррисон привык, что ритм жизни Хогвартса иногда становится почти механическим, и можно даже не думать особо — и всё же он не мог не замечать: что-то в их компании изменилось. Стало… легче. Поттер и Эванс больше не устраивали ледяных бойкотов друг другу на счастье остальным, Барнс после истории с Эммелиной (или истерики Уильяма, да, он может это признать перед самим собой, что его просто выбесили) притих, Адам снова погрузился в работу над очередной абстрактной мазнёй, от которой, как он уверял, пахло гениальностью. Фрэнк же в последние дни сиял. Словно под ним был спрятан личный фонарь или выиграл в лотерею у гоблинов, хе. Уильям заметил это за ужином, когда Лонгботтом в третий раз за вечер мечтательно уставился куда-то в сторону, лениво ковыряя запечённую картошку вилкой. — Знаешь, Фрэнк, — произнёс он без всякой подоплёки, просто между делом, накалывая очередную порцию бекона на вилку, — ты выглядишь как человек, у которого в жизни тотальный успех. И на нашем фоне — будто звезда сияешь. — Ага, — отозвался Адам, усмехнувшись, — «победитель по жизни» у нас тут один, и это ты, как ни странно. Фрэнк потупился, но не особо скрывая улыбку. Плечи его чуть повели вперёд. — Ну, — начал он неохотно, — просто… всё как-то само стало получаться. Белая полоса в жизни, считайте. — Алиса, да? — Спокойно уточнил Моррисон, подливая себе сока. — Перепало всё-таки? — Ч-что? — Нелепо покраснев, он явно понял намёк. — Не неси бред, Уил, ради Мерлина. — А вдруг он прав, а? Гляньте как засмущался, бедняга, — с лисьей улыбкой встрял Эдвин, подначивая друга. — Да идите вы оба, придурки, — притворно обиженно пробурчал Фрэнк, однако довольное лицо выдавало его с головой. Ну, хоть у кого-то в жизни всё чудесно. Парень лишь надеется, что так у его товарища и дальше всё будет. Славный малый ведь. Когда ужин подходил к концу, Уильям задержался в зале, всё ещё размышляя, как провести вечер. Желания снова лезть в учебники не было никакого — в последнее время он и так уделял слишком много внимания собственным связкам заклинаний, не говоря уже об окклюменции. Задолбало его всё. Тот прогресс, которого он достиг, закрепился: окклюменция движется ударными темпами, хоть не так быстро, как хотелось бы. Но это давалось ценой эмоционального выгорания, и сейчас хотелось чего-то простого, человеческого, живого. Например поваляться на диване и захавать парочку пирогов. Он вышел в коридор, и как раз там его перехватил знакомый силуэт — Алан Рикман, имя которого все ещё вызывает в нём какие-то ассоциации, помимо нынешнего знакомства. Староста Когтеврана остановился аккуратно в проходе, вежливо и не навязчиво. — Моррисон, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, не отвлекаю? — Нет, не особо, — Уильям поднял бровь. — Что-то случилось? — Вовсе нет. Сегодня вечером — встреча нашего факультативного кружка. Чары, нестандартные структуры, немного рунологии. Мы обычно в «Трёх Метлах» собираемся, там неформальная обстановка. Подумал, может, тебе будет интересно. Ты всё-таки один из тех, кто действительно этим увлечён. Моррисон чуть качнул головой, чувствуя, как тяжкий вздох хотел вырваться сам собой. Ладно. Пироги пирогами, а налаживание связей — по расписанию. Всяко полезнее будет, чем потом трясти калориями в Выручай-комнате, тренируясь. — Спасибо за приглашение, Алан. С удовольствием присоединюсь. У меня как раз был вечер без плана. Уильям пришёл чуть позже назначенного времени — не из вредности, просто путь до Хогсмида занял больше, чем ожидал. Внутри «Трёх Метел» было оживлённо, но в дальнем углу, чуть отгороженном от основного зала полкой с пыльными бутылками, сидела небольшая компания. Первым он заметил Алана, тот уже что-то рассказывал вполголоса двум другим когтевранцам — парню и девушке с густыми, заплетёнными в тугую косу волосами. Близнецы, что-ли? Рядом с ними, чуть небрежно развалившись на стуле, полулежал ещё один юноша с льняными, аккуратно уложенными волосами и широкой улыбкой, от которой у Уильяма заверещал индикатор слащавости. Конечно, парень его узнал — Гилдерой Локхарт. Тот самый, кто даже в повседневном разговоре умудряется говорить так, будто его слушает стадион. Ему даже доводилось слышать пару забавных историй про блондина во время последних месяцев. Из соседнего кресла поднялась пуффендуйка — спокойная, сдержанная, с добродушным выражением лица. Поприветствовав всех, он присел на свободное место, и в первые минуты чувствовал себя чужаком — так, будто влез в уже устоявшийся коллектив. Все были знакомы друг с другом, а в случае Локхарта — ещё и чересчур охотно делились мнением о собственных заслугах. Моррисон никогда особо не любил вливаться в уже существующие компании, но в данном случае интерес победил его внутреннего интроверта. Алан же быстро взял ситуацию в руки — задал тему для обсуждения: как можно с помощью бытовой магии компенсировать отсутствие рунической стабильности в сложных заклинаниях. Это было ближе к тому, что интересовало Уильяма — и вскоре, переборов неловкость, он включился в разговор. Обсудили несколько подходов к усилению чар, обошли тему создания собственных заклинаний, затронули упрощение сложных магических структур без потери эффекта. Локхарт попытался вставить историю о «том самом случае, когда его собственное импровизированное заклинание спасло жизнь гвинейской ведьме», но кроме лёгкой улыбки ему ничего не ответили — Алан грамотно свернул его в сторону теории. Да и понятно было, что сопляк не был ни в каком Гвинее, да и вообще вне Британии, скорее всего. Общими словами, беседа оказалась насыщенной — не столько откровением, сколько полезной тренировкой мышления и полезными знакомствами, которые он хоть и вряд ли использует, но мало ли. Не было ощущения, что обсуждают магию ради пафоса. Пуффендуйка высказала несколько идей о сочетаемости чар с зельями, один из когтевранцев поделился черновиком своих теоретических записей о преобразовании энергопотоков. Уильям не всё понял, но кое-что записал себе в голове на будущее. К концу вечера ему всё ещё казалось, что он здесь немного чужой. Не потому, что его кто-то отталкивал — просто атмосфера напоминала клуб, в который он попал по чистой случайности. Но, несмотря на это, беседа была стоящей, и он пообещал себе — если позовут в следующий раз, скорее всего, придёт. Ранняя весна в Хогвартсе будто застряла в переходе: снег всё ещё сковывает землю, деревья стоят голыми, а небо чаще затянуто тучами, чем сверкает солнцем. Время стало вязким — будто кто-то растянул его в длинную, одинаково-серую ленту. Дни текли один за другим, не оставляя следа в памяти, и Уильям начал терять ощущение ритма. В таких условиях особенно остро ощущалась отстранённость от мира — и особенно важными казались новости, приходящие извне. В этот день он снова сидел у окна в гостиной Гриффиндора, прижав к колену свежий выпуск Пророка. Газета была оформлена как специальный выпуск, с жирным заголовком во весь верхний разворот: «МИНЧУМ ВОПЛОЩАЕТ ОБЕЩАНИЯ: БОЛЬШЕ ДЕМЕНТОРОВ, ЖЁСТЧЕ КОНТРОЛЬ! Лондон, 3 марта. Специальный корреспондент Рита Скитер. Как и было заявлено в предвыборной кампании, новый министр магии Гарольд Минчум не намерен терять времени. Спустя менее двух месяцев после вступления в должность, его кабинет в сотрудничестве с Отделом магического правопорядка официально утвердил законопроект «О расширении охраны особо охраняемых преступников», что де-факто означает: к тюрьме Азкабан будут прикомандированы ещё три сотни дементоров, намеренно отобранных из резервных групп при границах Северного моря и Оркнейских островов. — «Это не только про безопасность. Это про уверенность каждого волшебника в том, что тьма не пройдёт снова по нашим улицам», — заявил министр на брифинге, прошедшем утром в центральном атриуме Министерства. — «Я не стану искать компромиссов с теми, кто выбрал преступление. Магия должна быть опорой, а не оружием. Дементоры — эффективный инструмент, и мы обязаны его использовать». По неподтверждённым данным, новые отряды дементоров уже переброшены на восточные бастионы острова, а в самой тюрьме введён внутренний протокол временного обнуления, ограничивающий доступ к ментальным и эмоциональным отголоскам заключённых, что, по словам министерских чиновников, «минимизирует влияние их нестабильного состояния на режим охраны». Несмотря на всё сказанное, решение вызывает острые дебаты в ряде магических сообществ. Напомним, что дементоры не находятся под полным контролем Министерства, их сотрудничество опирается на сложную систему договоров и магических соглашений, составленных в начале XIX века. Некоторые специалисты опасаются, что усиление их роли в системе безопасности может привести к обратному эффекту: росту числа коллапсов у заключённых, психологическим нарушениям у младших авроров и ещё более сильной изоляции Азкабана от общественного контроля. Тем временем сам министр Минчум, по его собственным словам, «только начал приводить в порядок запущенные уголки магического правопорядка». В ближайшие месяцы, как стало известно нашему изданию, ожидается запуск сразу трёх программ: реформирования оборота артефактов, пересмотра системы лицензирования зелий повышенной категории и учреждение Постоянной следственной комиссии по делам магглорожденных. Последний пункт также не остался без общественных волнений — никому не нравится, если за ними будут следить, даже ради их собственного блага. Детали законопроекта не оглашаются. — «Время действовать. Время быть сильными. И я не собираюсь отступать», — заявил министр в завершение». Рита Скитер, специально для «Ежедневного Пророка». Парень медленно сложил газету, проведя пальцем по чёткой линии сгиба. Бумага чуть хрустнула, и в этом звуке прозвучало нечто окончательное — как будто статья была не информацией, а приговором. «Чушь», — подумал он. Не то чтобы он не верил, что дементоры могут удерживать порядок — в краткосрочной перспективе, может, и да. Но каждый, кто хотя бы немного разбирается в человеческой психике, понимает: страх — это топливо с ограниченным сроком горения. Оно может вспыхнуть, даже выдать мощный рывок… а потом заглушить саму машину и выйти из-под контроля. И всё же главный вопрос, что не давал ему покоя, не был связан с дементорами. Его тревожило другое — тишина. Слишком уж гладко всё сейчас с виду. Ни слухов о нападениях. Ни упоминаний о «таинственных исчезновениях». Ни подозрительных взрывов в приграничных деревнях. Никаких тревожных заголовков на последних страницах о повреждённых хранилищах, украденных артефактах или странных следах магии в сельских районах. Даже Рита Скитер, обычно не упускающая шанс разжечь пожар вокруг чего угодно, писала исключительно про политику и реформы, что само по себе было тем ещё сюром. А ведь если Пожиратели и впрямь существовали в том виде, в каком он знал — а он знал, — то сейчас они точно не сидят, сложа руки. Скорее, они затаились. Смотрят, как новая власть трясёт дерево, и считают — сколько яблок упадёт без их на то участия. Министерство сдвинулось в сторону силы, и, что страшнее в перспективе — в сторону безапелляционной, односторонней силы. Минчум не ищет союзников. Он декларирует приказы, не пытаясь ничего объяснить, а как известно — такая политика никогда не блистала успехом в прошлом. И, как всегда, такие лидеры уверены, что у них всё под контролем. Но история, которую он «помнил», говорила совсем иное. Этот фарс закончится плохо. Вроде массовый бунт дементоров, их побег или перехват контроля… точно вспомнить не получается, а лезть и уточнять сейчас в дневник, — который находится на дне сундука в общежитии, к которому ещё подняться нужно, — слишком лень. Уильям и так ни на что не повлияет, просто не того размера жаба в этом болоте. Учебные будни потекли дальше, как медленно тянущееся заоконное небо — серое, сонное, но по-своему уютное. Внутри всё оставалось по-прежнему: расписание, столовка, бесконечные задания. И, пожалуй, именно эта рутина стала своеобразным спасением — на фоне тревожного политического фона, затишья перед чем-то, что ещё даже не показалось на горизонте. Хогвартс жил. Жил как всегда. Марлин сияла — совсем не из-за баллов по пробникам экзаменов, а по причине куда более значимой для неё: кубок по квиддичу почти был у них в кармане. Команда играла слаженно, уверенно, и хоть Поттер и выделывался, как обычно, на поле, результат был — и это всё, что интересовало МакКиннон. Она чуть ли не летала, даже когда стояла на земле. Фрэнк уже не прятался. Алиса — сдержанная и немного язвительная, когда смущена — теперь шла с ним рядом куда чаще. Они не держались за руки, не смотрелись влюблёнными идиотами, но в том, как они сидели за столом, как смеялись или переглядывались — в этом было нечто устойчивое и комфортное с виду. Было приятно наблюдать за их взаимодействием друг с другом. Барнс… ходил угрюмый. Учёба придавила его не хуже тролля: эссе, зачёты, подготовка к экзаменам — всё навалилось разом. Да ещё и преподаватели будто сговорились: каждый считал, что именно его предмет достоин ста процентов внимания. Иногда он заходил в гостиную с видом, будто только что провёл три часа в кабинете пыток, а потом, молча, заваливался в кресло, подпиравшее боковину камина. С романтикой у него тоже не клеится — устал, взял перерыв или реально одумался, кто его разберёт. Адам продолжал творить, начав новый холст после окончания предыдущей картины — всё та же абстракция, всё то же искажённое восприятие реальности, которое он, по его словам, ловил «между мыслями». Периодически он выдёргивал Уильяма из чтения, размышлений или разбора собственных чар, таща показать мазки, перспективу, ритм цвета — и, несмотря на внутреннюю усталость, тот всегда оставался вежлив. А иногда и правда находил что-то впечатляющее. Сам Уильям, кажется, просто… существовал. Двигался от кабинета к кабинету, заполнял страницы и заклинал чернильные пятна, не замечая, как дни текут мимо. Его дела, размышления, небольшие эксперименты с заклинаниями — всё это стало фоном. Привычной тенью, которую не чувствуешь, пока не посмотришь под ноги. Такое чувство, будто он впадает в состояние сомнамбулы каждую весну — когда нагрузка на учеников возрастает многократно, особенно с приближением СОВ. Иногда, правда, в его распорядке появлялась переменная по имени Лили Эванс. Она буквально вытаскивала его наружу, будто знала, что если этого не сделать — он сам по себе никуда не выйдет. «Проветрись, а то совсем мхом порос», — говорила она и, не дожидаясь возражений, брала под руку и вела в Хогсмид. Там — горячий шоколад, витрины, шум, гомон, пар от дыхания. Иногда присоединялись и остальные. Парень действительно был ей благодарен за то, что девушке банально не плевать на него, раз вон как дёргает постоянно. Обеденное время в Большом зале в один из мартовских дней шло по обычному расписанию: за столами шум, смех, звон посуды, ароматы тушёной баранины и тыквенного пюре перемешивались в тёплом воздухе. Студенты неспешно обедали, кто-то читал на ходу учебники, кто-то лениво ковырялся в пироге, кто-то, как Уильям, просто наслаждался паузой между бесконечными задачами, познавая сущность бытия. И вдруг — глухой хлопок, смачно-вязкий, словно надорвалось нечто органическое, а следом за ним — оглушительный визг, перемежающийся с криками. Все головы, как по команде, повернулись к столу Слизерина. Оттуда уже несло чем-то мерзко-химическим, острым и густым, как если бы подогрели компост. Возле самого центра стола сидел Уилкис с размазанной по робе тёмно-зелёной массой, которой активно отмахивался, задыхаясь и бормоча проклятия. Перед ним на столе валялось потрёпанное письмо с надорванным сургучом и безвредно покачивавшейся совиным перышком рядом — не оставляя сомнений, что это было посылкой. — Навозная бомба… — мрачно констатировала Лили, сразу нахмурившись и бросив быстрый взгляд в сторону Поттера с Блэком. В зале началась натуральная суматоха. Учителя вскочили со своих мест — профессор Слагхорн с ужасом в глазах, Минерва брезгливо прикрылась платком. Кое-где поднялся хохот, особенно у гриффиндорского стола, хотя и там большинство старались не смотреть в ту сторону — запах доходил быстро. Уильям флегматично прикрыл глаза рукой и выдохнул. — Ну начинается, — пробормотал он себе под нос, накладывая чары головного пузыря. Всяко его нос целее будет. Также поступили и большинство его соседей, последовав примеру парня. Виновников, конечно, не нашли. Письмо оказалось написано магическим пером и не имело явных следов чар, а сова — серая, обычная — давно упорхнула обратно, растворившись в небе за окнами зала. Только пустая обёртка и бомба, сработавшая очень эффектно. Но никто не сомневался, по крайней мере из гриффиндорцев, которые, однако, все как один молчали. Подозрения витают над определённой группой лиц — тех, кто носит красно-золотую форму, громко смеётся и редко пропускает шанс «немного повеселиться». И даже несмотря на отсутствие доказательств, атмосфера ощутимо сдвинулась: слизеринцы начали коситься, шептаться. Один конфликт тлеет, другой начинает разгораться. Не одни львы такие догадливые. «Отголоски войны начинаются с мелочей», — пронеслось в голове Уильяма. И он уже знал, что через пару дней, а может и раньше, ему снова придётся что-то «разруливать» или просто заранее озаботиться щитовыми чарами круглосуточно. Месть Слизерина наверняка не заставит себя ждать.

***

Моррисон сидел в своей комнате, подложив под спину подушку и укрывшись мягким пледом, чтобы не мёрзнуть — каменные стены Хогвартса даже весной отдавали сыростью. Луна висела над горизонтом, освещая комнату мягким серебряным светом сквозь чуть приоткрытую штору. На столе тлела свеча, сбоку стоял пустой стакан, в котором недавно был тёплый чай. В камине потрескивал огонь. Никаких книг, никаких пергаментов, только он сам и практика окклюменции. Глаза закрыты. Дыхание замедлилось. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Всё по заветам монахов, хе-хе. Сначала он услышал свои собственные мысли — привычные, как фоновый шум: «не забыл ли он подготовить эссе по зельям», «почему Поттер ведёт себя так странно в последнее время», «что-то не так с газетами — слишком тихо», «как Лили отреагирует на подарок весной»… Нет. Не об этом. Он заставил себя представить нейтральный образ. Гладь воды. Прозрачная, ровная, без ряби. Лёгкий пар над ней. Покой. Начал вдыхать глубже, медленнее. Сердце — в ритме дыхания. Он находился внутри воображаемого озера. Все мысли — это капли, что падают на поверхность. В его власти — не допустить ряби. Минуты шли. Появлялись фантомы: то голос матери, смеющейся на заднем дворе дома, то сцена дуэли с Сириусом, то тот день у Чёрного озера, где он увидел Снейпа с Краучем… Каждую такую мысль он вытеснял. Сперва — с трудом. Потом — быстрее. Он ощущал, как мозг привыкает, словно мышцы, которые напряглись и потом нашли устойчивое положение. Пространство внутри головы становилось гладким, стерильным. Пустым, но не мёртвым. Он не вытеснял себя — он просто создавал заново, как белый лист. Прошёл час, который парень даже не заметил. Когда открыл глаза — пламя свечи чуть дрожало от сквозняка, но в нём не было тревоги. Только тишина. Своего рода покой. Он ощущал лёгкую дрожь в конечностях — мышцы отвыкли от долгого неподвижного сидения, но это была привычная плата, как и головная боль, уже привычная. Он протёр лицо ладонями, чувствуя, как кожа холодна на ощупь, как будто его только что вынули из воды. Глубокой, ледяной, но очищающей. Четыре часа подряд. Без прорывов. Без образов. Без эмоций. Идём на рекорд, однако… Он не был уверен, может ли кто-то его прочесть в этот момент. Да и проверять не захотел бы — свои мысли дороже. Но он знал: с каждым разом щит становился крепче. Хоть до сколь-либо приемлемого уровня ему ещё минимум года полтора пахать, как папа Карло. Тяжелы будни в фэнтези…