Альфа-цыпленок

Феликс просыпается, окутанный манящим запахом. Он ещё толком не успел проснуться, но тело уже двигается на чистых инстинктах. Запах сладкий и такой влекущий, что Феликс не знает, чего он больше хочет: закусать спящего омегу, отлюбить или затискать в объятьях. Этот запах одновременно похож и не похож на течный. Тогда, две недели назад, Хёнджин без предупреждения пришёл к нему с набитой спортивной сумкой. Растрёпанный, разгорячённый, будто после тренировки, и с таким возбуждающим запахом, от которого у Феликса моментально рот заполнился слюной, а член стал наливаться кровью. Хёнджин сердито прошёл в гостиную, плюхнулся на диван и молча на него уставился. Феликс, чувствуя почти осязаемое раздражение омеги, боялся задать вопрос, чтобы не спровоцировать. Но ситуация была предельно непонятная. И Хёнджин явно желал, чтобы Феликс её решил. Знать бы только, в чём собственно проблема. А ещё запах, который становился всё более тягучим, и проблема в штанах самого Феликса всё более очевидной. Хёнджин, так и не дождавшись от Феликса какой-то реакции, помимо поднятых бровей и внимательного выражения лица, тяжело вздохнул. — Ну, ты же читал про хорьков? — Хёнджин, давай не будем. Я понял, стереотипы — это плохо. Но в целом же сработало? — Что там было написано про течку? Феликс покраснел, начиная догадываться, к чему этот разговор. Взглянул на Хёнджина, на его сумку, небрежно скинутую в проходе. Ещё раз принюхался, уже не пытаясь скрыть свой интерес. В душе встрепенулись надежда с предвкушением. В штанах встрепенулось тоже. — Омеги-хорьки часто не могут выйти из течки без вязки... — Именно, мой милый альфа. А теперь, будь добр, возьми уже ответственность. О да, Феликс взял. Он брал столько раз, что сам уже и не помнил. Дурман в мыслях от течки Хёнджина был похлеще, чем от собственного гона. Он забыл обо всём, внешний мир перестал иметь значение. За что получил выговор на работе. А после ещё один, когда спустя три дня явился на съёмки. Потрёпанный вид в ярких засосах и укусах плохо сочетался с его ролью мальчика-одуванчика. А Хёнджин так и остался у Феликса, что того более чем устраивало. Просто омега постепенно перетаскивал в квартиру одежду, баночки, кучу подушек и покрывал, так что постель всё больше начинала походить на гнездо. И сейчас Хёнджин, такой красивый и такой беззащитный, спал в центре подушечного безобразия. За эти две недели Феликс обнаружил, что ещё одна хорячья особенность Хёнджину соответствовала: он крепко спал. Нет, не так. Он очень крепко спал. Поэтому сейчас совершенно не реагировал на бесцеремонные обнюхивания. Сперва Феликс, влекомый запахом, зарывается носом в загривок. Но этого оказалось мало, поэтому он опускается всё ниже, заодно стягивая одеяло с желанного тела, пока не утыкается носом в расщелину между аппетитных ягодиц. Именно там запах самый концентрированный, но Феликс всё ещё не может опознать его. Это не запах смазки, хотя её оттенок тоже вплетён в общий аромат, это не знакомый уже аромат самого Хёнджина. Точнее, он. Но немного другой, изменившийся. И этот запах наполняет нутро каким-то глубинным восторгом. Феликс не может сдержаться и, отодвинув бедро омеги в сторону, начинает его вылизывать. Хёнджин сперва дёргается во сне, но после расслабляется, будто давая зелёный свет на ласку, и Феликсу от этой покорности совершенно сносит голову. Он тщательно вылизывает сам вход, делящийся с ним терпкими каплями, широким языком несколько раз проходится по всей промежности, но этого ему мало, поэтому он переворачивает податливое тело на спину и берёт в рот полувставший член. Хёнджин быстро твердеет и, всё ещё не проснувшись, начинает подаваться навстречу. Через пару минут интенсивных движений Феликс понимает, что этого всё ещё недостаточно. Ему хочется разделить этот момент с омегой. Поэтому он выпускает член изо рта, но продолжает ласкать его рукой и поднимается к шее, покусывая её в аккуратных, но настойчивых попытках разбудить своего спящего красавца. — Хёнджинни, детка, доброе утро... Чувствует, как дыхание омеги учащается, слышит тихий стон, а потом растерянное: — Фе... ах... ликс... — Джинни, малыш, ты невозможный, — Феликс приподнимается на локте, приостанавливая ласки, и заглядывает в расфокусированные от возбуждения и не до конца прошедшего сна глаза. — Хочу тебя... всегда хочу, но сейчас просто до одури... Хёнджин не отвечает, но раскрывает бёдра шире и подтягивает ноги к груди в немом приглашении. И Феликс с глухим выдохом подхватывает эти стройные ноги под коленями, любуется открывшимся видом. Хёнджин, весь такой жилистый, подкачанный, в этой позе максимального раскрытия выглядит очень уязвимо. Таким хочется обладать, такого хочется оберегать, о таком хочется заботиться. — Ну же, чего ждёшь? — Хёнджин поджимает свои невозможные губы, и Феликс, не выдержав этой картины, легко проникает в податливый вход сразу на всю длину. Хёнджин откидывает голову на подушки и протяжно стонет, а Феликс замирает, боясь кончить от переизбытка ощущений. И лишь получив кивок-разрешение, начинает аккуратно двигаться. Сегодня ему хочется дарить нежность: он осыпает омегу поцелуями, переплетает пальцы и плавными медленными толчками доводит обоих до пика. После они долго нежатся в постели. Желание удовлетворено, но запах не отпускает. Хёнджина хочется нежить, ласкать, а ещё кормить — потому что голодное ворчание хорячьего желудка слушать невыносимо. С трудом отлепившись от пары, Феликс ускакивает на кухню. На работу они собираются дольше обычного, так как Феликс продолжает крутиться рядом, постоянно обнюхивая омегу, а Хёнджин в ответ шутя отпихивает его голову. По дороге в метро Феликс осознаёт, что толпа сегодня раздражает больше обычного. Слишком много людей, которые подходят неприлично близко. Да, метро — это уже неприлично близко, и плевать, что сейчас утро и людям на работу. Ведь они могут толкнуть Хёнджина, да и вообще. Феликс непроизвольно перемещается так, чтобы Хёнджин оказался у стенки, а сам альфа стоял между ним и толпой. Пару раз даже непроизвольно взрыкивает на особо бесцеремонных, на что получает удивлённые взгляды уже от Хёнджина. В ответ на поднятые брови немного тушуется, а в голове уже разворачивается калькулятор. Интересно, хватит ли гонорара за будущую роль на подержанную машину. Кажется, у Хёнджина есть права. В студии Феликс вертится рядом, предлагая то воду, то кофту, то сбегать за перекусом, так что в конце концов Хёнджин уже не выдерживает и спрашивает, что случилось. Но Феликс и сам не может ответить. Просто так чувствует. Но вскоре ему приходится уехать на собственное расписание. Дома Феликс с нетерпением ждёт своего омегу, готовит ужин, но Хёнджин задерживается. На сообщения в «Какао» получает: «Всё нормально, дома поговорим». Тон сообщения настораживает, но от этого «дома» на душе разливается тепло. Когда Хёнджин наконец приходит, этот чудесный запах горчит. Он вяло отвечает на объятия и молча садится за стол. За эти две минуты Феликс уже успевает придумать слишком многое, но прежде чем успевает озвучить хоть одну версию, омега протягивает листок со снимком УЗИ, на котором тёмное пятно и две точки. Непонятно, что он там должен увидеть, но это явно важное, так что Феликс внимательно изучает и видит подпись. Дата сегодня, пациент Хван Хёнджин. Диагноз — двуплодная беременность. Минута ошеломления — и осознание, что означает этот новый изменившийся запах, откуда это непреодолимое желание заботиться. Восторг поднимается из самого сердца, и Феликс с глупой улыбкой поворачивается к Хёнджину. Тот явно напряжён, смотрит со смесью страха и надежды, но, увидев реакцию, расслабляется. Запах перестаёт горчить, и Феликс утыкается носом в живот омеги. Его собственные феромоны распускаются и сплетаются с феромонами омеги в один теплый коктейль. Феликс поднимает голову, смотрит в глаза Хёнджину и улыбается. Тот перебирает перья у него на голове и улыбается в ответ, а Феликс чувствует себя самым счастливым альфой на свете.