Подарок

Спустя семь лет Солнце клонилось к закату, окрашивая фасад большого загородного дома в теплые золотистые тона. Дом стоял на холме, окруженный высоким забором с колючей проволокой и камерами наблюдения, которые, впрочем, были искусно замаскированы под садовые фонари. От былой крепости осталась лишь необходимая защита — старые привычки умирали тяжело. На просторной веранде с видом на бескрайний сад царил хаос. Игрушечные машинки, разноцветные кубики и, кажется, один носок неизвестного происхождения оккупировали все доступное пространство. В центре этого великолепного беспорядка сидел Бан Чан, бывший глава синдиката «Черный Феникс», а ныне — главный переговорщик на семейном совете и добровольный архитектор башен из конструктора. — Папа, ты неправильно ставишь красный блок! — раздался звонкий голосок. Пять лет, альфа. Бан Чонхо был точной копией отца: те же серьезные темные глаза, та же привычка хмуриться, когда что-то идет не по плану. Но в отличие от Чана, Чонхо не умел скрывать эмоции — сейчас его маленькое лицо выражало глубочайшее возмущение. — Красный должен быть сверху, потому что это сигнальная башня, — терпеливо объяснял Чан, водружая кубик на шаткую конструкцию. — Нет, красный — это кровь врагов, его надо в основание! — Чонхо топнул ногой. Чан замер. Рядом с ним двухлетний омега Бан Чанмин, пухлый и вечно лохматый, с восторгом наблюдал за братом. Чанмин был полной противоположностью старшего: улыбчивый, спокойный и абсолютно счастливый просто сидеть в куче игрушек. Увидев, что отец отвлекся, он радостно плюхнулся на башню, разрушив ее до основания. — Чанмин! — взвыл Чонхо. — Аахах! — заливисто рассмеялся младший, разбрасывая кубики. Чан прикрыл глаза рукой, чувствуя, как где-то в глубине черепа начинает пульсировать жилка. За годы работы в криминальном мире он выдерживал допросы с пристрастием, засады и пули. Но двое его собственных детей оказались тем испытанием, к которому он не был готов. — Что здесь происходит? Голос Минхо прозвучал как спасительная сирена. Чан обернулся и увидел мужа, стоящего в дверях с подносом, на котором дымились чашки с чаем. На Минхо был огромный свитер (когда-то принадлежавший Чану, но давно признанный собственностью омеги), домашние штаны с котами и тапочки в виде зайцев. Его волосы, отросшие и мягкие, были небрежно собраны в маленький хвостик. В руке он держал деревянную ложку — видимо, только что от плиты. Чан смотрел на него и думал: этот человек — причина всех его слабостей. Именно из-за него он семь лет назад начал постепенно отходить от дел, передавая империю проверенным людям. Из-за него он согласился на этот дом, на этот сад, на эту жизнь, где главными врагами стали потерянные носки и несъеденная каша. — Чанмин сломал башню, — доложил Чонхо, насупившись. — Он не специально, он маленький, — Минхо поставил поднос на стол и ловко подхватил младшего на руки. Чанмин тут же вцепился в ложку, которую принесла мама (папа, но Чанмин упорно называл Минхо «мама», чем тот был тайно польщен). — Все специально, когда им это выгодно, — проворчал Чан, начиная собирать кубики. Минхо фыркнул, усаживаясь в кресло-качалку с Чанмином на коленях. — Это ты про детей или про себя? Чан бросил на него предостерегающий взгляд, но Минхо лишь улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то заставила короля преступного мира впервые за долгие годы почувствовать, как сердце пропускает удар. — Чонхо, иди сюда, — позвал Минхо. — Чай с печеньем. Мальчик тут же забыл о разрушенной башне и подбежал к отцу, забираясь на второй стул. Чан пододвинул свой стул ближе, чтобы быть рядом. Несколько минут они пили чай в тишине, нарушаемой лишь птичьими трелями и довольным сопением Чанмина, который умудрился вымазаться в печенье с ног до головы. — Сегодня звонил Хёнджин, — негромко сказал Минхо, вытирая щеку младшего салфеткой. — Говорит, что с японцами всё гладко, но китайцы начали шевелиться. Чан отставил чашку. На секунду в его глазах мелькнул прежний холодный расчет, тот самый, который когда-то заставлял врагов дрожать. Но он тут же погасил его, взглянув на детей. — Пусть Сынмин разбирается. Я не лезу. — Я знаю, — Минхо посмотрел на него с легкой насмешкой. — Просто информирую. На всякий случай. — На какой «всякий случай»? — Чан прищурился. — На случай, если тебе захочется снова пощекотать нервы, — Минхо невозмутимо откусил печенье. — Я же знаю, ты скучаешь по адреналину. Только не говори, что эти кубики тебя полностью удовлетворяют. Чан медленно перевел взгляд на гору разноцветных блоков, затем на Чонхо, который строил из печенья башню на столе, и на Чанмина, который только что засунул ложку в ухо плюшевому кролику. — Удовлетворяют, — сказал он твердо. Минхо рассмеялся — звонко, открыто, запрокидывая голову. Этот смех всё еще действовал на Чана магически: хотелось улыбнуться в ответ, притянуть к себе, поцеловать эту смешную родинку под глазом. — Папа, можно я пойду играть в сад? — Чонхо спрыгнул со стула, сверкая глазами. — Дядя Джисон обещал показать, как стрелять из рогатки! — Никаких рогаток, — одновременно сказали Чан и Минхо. Чонхо надул губы. — Но дядя Джисон сказал... — Дядя Джисон сам еще ребенок, — отрезал Чан. — Сходи, покорми уток в пруду. И не подходи к забору. — Там камеры, я знаю, — Чонхо закатил глаза с такой интонацией, будто ему напомнили прописную истину. Он чмокнул Минхо в щеку, махнул рукой Чану и убежал в сторону сада, где у калитки уже ждал один из охранников — бывший боец Чана, теперь в основном занимавшийся тем, что вылавливал Чонхо из кустов. — Он точная твоя копия, — усмехнулся Минхо, провожая сына взглядом. — Упрямый, серьезный и уже сейчас пытается командовать. — Он альфа, — просто ответил Чан. — Это нормально. — А Чанмин — мой, — Минхо поднял младшего повыше, и тот радостно захлопал в ладоши, оставляя липкие следы на свитере. — Такой же спокойный и... ой. Чанмин, недолго думая, запустил ложкой в голову Чана. Минхо осекся, покраснел. — Спокойный, говоришь? — Чан вытащил ложку из своих волос и поднял бровь. — Это он в меня, — отмахнулся Минхо, пряча улыбку. Вечер опускался на дом мягкими сумерками. После ужина, когда дети были наконец-то уложены (Чонхо потребовал три сказки и проверку под кроватью на монстров, Чанмин уснул на пятой минуте чтения), Чан и Минхо остались на веранде одни. Чан сидел в кресле, Минхо расположился у него между ног, прямо на полу, прислонившись спиной к его коленям. Чан машинально перебирал его волосы, распуская хвостик, и смотрел на звезды, которые вдалеке от города были видны особенно ярко. — Скажи, — вдруг тихо спросил Минхо, — ты жалеешь? Чан замер. — О чем? — О том, что ушел. Что стал... домашним, — Минхо не смотрел на него, теребя край пледа. — Твои люди до сих пор называют тебя «господин». А ты сидишь здесь и строишь башни из кубиков. Чан молчал несколько долгих секунд. Потом наклонился, обхватив Минхо за плечи, и прижался губами к его макушке, вдыхая знакомый с первого дня запах ванили и горького миндаля. — Я никогда не был так счастлив, как сейчас, — сказал он тихо, но твердо. — Эти кубики... они важнее любой сделки. А эти двое... Он замолчал, подбирая слова. — Они — лучшее, что у меня есть. После тебя. Минхо наконец поднял голову, и в его глазах блестели слезы, которые он тут же попытался спрятать. — Ты стал сентиментальным, Бан Чан, — проворчал он, но голос дрогнул. — Глава мафии, а несёшь такую чушь. — Это ты так на меня влияешь, — Чан улыбнулся, и в этой улыбке не было ни холодности, ни расчета — только бесконечная нежность. — Испортил мне репутацию. — Твоя репутация и так была никудышной, — Минхо повернулся и забрался к нему на колени, обхватывая руками за шею. — Зато теперь все знают, что у самого страшного альфы города самое слабое место — это его омега и двое сорванцов. — Только не говори никому, — прошептал Чан, касаясь губами его губ. — А то придут и отберут. — Пусть только попробуют, — Минхо прикрыл глаза, отвечая на поцелуй. — Я им носы поразбиваю. Чан тихо засмеялся, прижимая его к себе крепче. Где-то в доме раздался приглушенный плач — Чанмин, видимо, снова сбросил одеяло и требовал, чтобы его накрыли. Чан вздохнул, но не сдвинулся с места. — Сейчас Джисон подойдет, он сегодня дежурит, — пробормотал Минхо, не открывая глаз. — Джисон спит в своей комнате уже час, — усмехнулся Чан. — Тогда Чонхо... — Чонхо спит с включенным ночником и даже не пошевелится. Они переглянулись, и Минхо с сожалением сполз с колен. — Ладно, иду. Но это в последний раз. — Ты так говоришь каждый вечер, — заметил Чан, поднимаясь следом. — Потому что каждый вечер ты не идешь сам, — парировал Минхо уже из дверного проема. Чан догнал его в коридоре, схватив за руку, и, развернув к себе, прижал к стене. — Я иду, потому что хочу быть с ними, — сказал он низко, глядя в глаза. — И с тобой. Всё время. Минхо, даже спустя столько лет, покраснел от такого взгляда. Он ткнул Чана кулаком в грудь — легонько, чисто для проформы. — Иди уже, папочка. А то Чанмин сейчас весь дом разбудит. Они вместе зашли в детскую, где младший действительно лежал с открытыми глазами, раскинув ручки в разные стороны. Увидев родителей, он просиял и залепетал что-то на своем детском языке. Чан подошел первым, поправил одеяло, погладил сына по пухлой щеке. — Спи, маленький, — сказал он, и его голос, обычно стальной и непреклонный, стал неожиданно мягким. Чанмин ухватился за его палец и, довольно вздохнув, закрыл глаза. Минхо стоял в дверях, наблюдая за этой сценой, и чувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Он вспомнил тот день, когда его, связанного, привели в кабинет к самому опасному человеку в городе. Вспомнил свой страх, свою дерзость, свое нежелание сдаваться. И подумал, что иногда самые страшные хищники оказываются самыми нежными отцами. Если им повезет найти правильного омегу. — Идем, — позвал его Чан, выключая ночник. — Еще успеем выпить чаю перед тем, как Чонхо снова решит, что ему нужно в туалет. — Он альфа, он должен спать всю ночь, — Минхо взял мужа за руку. — Он альфа, которому пять лет, — Чан усмехнулся. — Ему можно. Они вышли в коридор, и Минхо, остановившись, притянул Чана за воротник домашней футболки. — Слушай, — сказал он серьезно, глядя прямо в глаза. — Я тоже ни о чем не жалею. Ни о том дне, ни о том, что разбил нос твоему охраннику. Ни о том, что остался. Чан обнял его, уткнувшись носом в макушку. — Знаю, — прошептал он. — Ты мне каждый день это доказываешь. Тем, что всё еще здесь. Что не сбежал, когда я стал скучным домоседом. — Ты никогда не будешь скучным, — Минхо хихикнул. — Даже когда будешь строить башни из кубиков. — Особенно когда строю башни из кубиков, — согласился Чан. Они пошли на кухню, взявшись за руки, и по пути Минхо отпихнул ногой забытый Чонхо рюкзак, а Чан ловко поймал кружку, которую чуть не скинул со стола проходивший мимо кот (да, Минхо всё-таки добился котенка, и теперь огромный черный кот по кличке Суни распоряжался в доме не меньше, чем его хозяева). За окном зажглись первые звезды, а в доме было тепло, светло и пахло печеньем, чаем и любовью. Той самой, которая когда-то началась с дерзкого взгляда и холодной усмешки, а превратилась в то, ради чего стоит просыпаться каждое утро. Даже если просыпаться приходится в шесть утра под крики «Папа, Чанмин снова стащил мой конструктор!» и громкое мурлыканье кота, требующего завтрак. Это и было их тихое счастье.