Последний из Этерна. Книга I: Философский камень

Письмо было настоящим. Не потому, что бумага оказалась плотнее школьной тетради, не потому, что чернила лежали на ней слишком ровно, а края были ровными, будто их никогда не касались чьи-то небрежные пальцы. И даже не потому, что печать исчезла сама, растворившись под его рукой так, словно бумага узнала его раньше, чем он успел ее развернуть. Настоящим письмо делало то странное чувство, которое поднималось изнутри, пока Александр смотрел на первые строки. Как будто до этой минуты жизнь состояла из вещей, пусть неприятных, пусть скучных, но понятных - подъем, завтрак, школа, кровать у окна, осенний дождь, разговоры в столовой, миссис Уилсон с ее сухим голосом и вечными очками на кончике носа. Все было серым, иногда тяжелым, но зато знакомым. А теперь в это знакомое кто-то впустил тонкую трещину. Через нее тянуло воздухом из другого мира - не теплого и не доброго обязательно, но другого настолько, что прежняя жизнь уже не могла стать прежней. Миссис Уилсон сидела напротив, не сводя с него внимательного взгляда. - Смит? - негромко позвала она. Он моргнул, будто вынырнул. - Можно… я прочитаю? - Для этого я тебе его и отдала. Голос у нее был спокойный, но Александр все равно уловил в нем натянутость. Не тревогу даже, а настороженность человека, который столкнулся с чем-то, чему не может подобрать место в своей аккуратной, привычной системе мира. Он перевел взгляд обратно на лист. На самом верху, ровным, почти печатным почерком, было написано: Школа чародейства и волшебства «Хогвартс» Ниже шло еще что-то, но Александр не сразу смог читать дальше. Не потому, что не знал слов. Наоборот - слова были простыми, понятными, знакомыми. Именно это и сбивало. Если бы в письме обнаружились сложные канцелярские обороты или, наоборот, глупая шутка от старших мальчишек, было бы проще. Но в этих нескольких словах не чувствовалось ни одной известной ему интонации. Ни лжи. Ни издевки. Ни назидательности взрослых. Только спокойная, необъяснимая уверенность. Он продолжил читать. Строки шли одна за другой, и чем дальше, тем сильнее ему казалось, что в кабинете становится холоднее. Не по-настоящему. Батарея под окном все так же постукивала, чайник на тумбочке, который миссис Уилсон иногда включала к вечеру, продолжал едва слышно потрескивать. Но холод все равно был. Тот самый, похожий на зимний воздух. Тот, который не неприятен коже, но почему-то проясняет мысли до болезненной ясности. Миссис Уилсон выдержала ровно столько, сколько смогла. - И что там? Он поднял голову. Вопрос был совершенно нормальный. Но ответить на него сразу не получилось. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что сами слова звучали бы слишком нелепо здесь, среди папок, сушеных яблок и старой карты области. - Там написано… - начал он и замолчал. - Ну? - Что меня приглашают в школу. Она удивленно моргнула. - В какую школу? Он посмотрел на первую строчку снова, словно проверяя, не исчезла ли она за эти несколько секунд. - В Хогвартс. Миссис Уилсон молчала. - Где это? - Не знаю. - Ты слышал раньше? - Нет. - И что это за школа? Александр опустил взгляд на лист. - Здесь написано… школа чародейства и волшебства. Пауза, повисшая после этих слов, оказалась такой глубокой, что в ней отчетливо щелкнули часы на стене. Один раз. Потом второй. Миссис Уилсон медленно сняла очки. - Что? Он сам уже слышал, как это звучит. Не просто странно. По-детски. По-сказочному. Так, как не говорят всерьез в кабинете директора районного детского дома осенним днем. - Школа чародейства и волшебства, - повторил он тише, будто от этого слова станут разумнее. Миссис Уилсон протянула руку. - Дай-ка мне. Он без спора отдал письмо. Она читала дольше, чем он ожидал. Не пробегала глазами, не искала очевидный подвох, а именно читала, медленно, с той сосредоточенностью, с какой привыкла проверять медицинские справки, архивные запросы и любые бумаги, от которых могли зависеть детские судьбы. На ее лице одна за другой сменились несколько эмоций: недоумение, сухое раздражение, недоверие и - наконец - то выражение, которое появлялось у нее редко и только в по-настоящему непонятных случаях. Озадаченность. - Чародейства, значит, - сказала она так, будто слово было испачкано чем-то липким. - Очень смешно. Но в голосе не было смеха. Она перевернула лист, осмотрела конверт, поднесла его ближе к глазам, снова посмотрела на печать, которой уже не было. - Это невозможно. - Почему? - Потому что так не бывает. Александр не стал говорить, что еще минуту назад сам думал бы точно так же. Миссис Уилсон нажала кнопку на столе. Через пару секунд в кабинет заглянула мисс Эванс. - Да? - Посмотрите, пожалуйста, - сказала директор, протягивая письмо. - Только скажите честно, это похоже на идиотскую шутку или я просто устала? Мисс Эванс подошла ближе. Она всегда двигалась мягче, чем остальные взрослые в приюте, будто подсознательно боялась кого-то задеть локтем. Взяла лист, пробежала глазами первые строки и вдруг непроизвольно улыбнулась - не насмешливо, а изумленно, будто увидела что-то абсурдное и удивительно красиво оформленное одновременно. - Ничего себе. - Это не ответ, - резко сказала миссис Уилсон. - Нет, не ответ, - согласилась та и стала серьезнее. - Но… я не знаю, кто бы мог так сделать. - Старшие? - Нет. Не их уровень. И не школьный. - Типография? - Бумага странная. И чернила тоже. Александр слушал их, сидя неподвижно. Ощущение было такое, словно речь шла о ком-то другом. О мальчике из соседнего района. О ребенке с несуразной фамилией и письмом из невозможной школы. - Смит, - сказала наконец миссис Уилсон. - Ты никому об этом пока не говори. - Почему? - Потому что я сначала хочу понять, что это такое. - А если это не шутка? - Тогда тем более не надо. Это было, наверное, разумно. Но внутри все равно шевельнулось раздражение. Не злость даже. Не протест. Просто упрямое, очень тихое чувство, что письмо почему-то принадлежит ему больше, чем ее сомнения. - Я могу оставить его у себя? - спросил он. Обе женщины посмотрели на него. Миссис Уилсон поджала губы. - На ночь - да. Но утром принесешь мне снова. - Зачем? - Потому что я так сказала. Он хотел возразить. Уже почувствовал, как слова поднимаются к горлу - резкие, лишние, совсем не детские. Но остановился. Спорить сейчас было бессмысленно. - Хорошо. Мисс Эванс, словно пытаясь разрядить напряжение, сказала мягче: - Может быть, это приглашение в какую-нибудь частную школу с необычным названием. - И с “чародейством”? - сухо спросила миссис Уилсон. - Ну… маркетинг бывает странным. Никто не улыбнулся. Александр сложил письмо обратно в конверт, спрятал во внутренний карман свитера и вдруг очень ясно ощутил бумагу сквозь ткань. Не физически только. Как будто письмо продолжало тихо существовать не в кармане, а где-то рядом с сердцем, чуть ниже ключицы, отзываясь прохладой на каждое движение. - Иди, - сказала миссис Уилсон. - Ужин через полчаса. Он встал. У самой двери директор окликнула его снова: - Смит. Он обернулся. - Если это чья-то шутка, мы разберемся. Александр кивнул. Но, выходя в коридор, уже знал - нет. Это не шутка. Он не мог бы объяснить почему. Да и не пытался. Просто знал. Вечер в приюте тек по своим обычным руслам. На первом этаже ругались из-за мокрых ботинок. На втором девочки из старшей группы что-то вполголоса напевали, заплетая друг другу косы перед ужином. На кухне звенела посуда. В игровой младшие строили из деревянных кубиков что-то шаткое и важное. По телевизору в общей комнате шла какая-то передача, где серьезные люди говорили о хлебе, ценах и ремонте дорог, как будто во всем мире не было ничего существеннее. Только для Александра все звуки стали чуть отдаленными. Не глухими. Не мутными. Скорее как если бы между ним и привычной жизнью вдруг повисла прозрачная стеклянная перегородка. Он видел все то же самое, слышал, понимал, отвечал, ел за ужином перловку с подливой, кивал Бену, который делился новостями о том, как старшеклассников завтра поведут в библиотеку. Но в груди у него все это время лежало письмо, и каждую минуту оно словно напоминало: ничего уже не совсем по-прежнему. После ужина он поднялся в спальню раньше остальных. Это было редкостью. Обычно в это время их держали внизу - кто-то делал уроки, кто-то сидел в игровой, кто-то мыл кружки и подоконники в рамках дежурства. Но сегодня мисс Эванс, встретив его на лестнице, только посмотрела внимательно и сказала: - Иди. Ты бледный. - Все хорошо. - Все равно иди. Только не засыпай до проверки. Он кивнул и поднялся к себе. В комнате еще никого не было. За окном уже совсем стемнело. Дождь не прекратился, только стал тише, ровнее - словно снаружи кто-то без устали пересыпал по стеклам мелкий песок. На подоконнике чернела герань. В вечернем свете она казалась почти черной, но листья все равно держались живыми, будто внутри них текла собственная упрямая теплая кровь. Александр сел на кровать, вытащил конверт и разложил письмо на коленях. Теперь он читал медленнее. По-настоящему. Его действительно приглашали в школу. Не в частную, не в спортивную, не в музыкальную. В школу чародейства и волшебства «Хогвартс». Сообщали о зачислении. Перечисляли необходимые книги и принадлежности. Объясняли, что в случае, если ученик воспитывается у магглов или не знаком с особенностями волшебного мира, к нему придет представитель школы для разъяснений. Александр перечитал этот абзац трижды. “Если ученик не знаком с особенностями волшебного мира…” Слова оставались такими же. Он не был уверен, что верит в них. Но и не верить уже не получалось. Может, это и есть самое страшное в по-настоящему необычных вещах - они не требуют от тебя мгновенной веры. Они просто входят в реальность так тихо, что ты однажды обнаруживаешь: спорить с ними поздно. Он перевернул лист. На обратной стороне оказался список. Чернила были все те же - темные, ровные, как будто их выводила рука человека, не способного ошибиться ни в одной букве. Три комплекта простых рабочих мантий (черных). Одна простая остроконечная шляпа (черная) для дневного ношения. Одна пара защитных перчаток (из кожи дракона или аналогичного по прочности материала). Один зимний плащ (черный, с серебряными застежками). Александр моргнул. Потом еще раз. Остроконечная шляпа. Кожа дракона. Он едва не рассмеялся. Не потому, что было смешно. От напряжения. От ощущения, что голова не поспевает за происходящим и пытается уцепиться за самую нелепую деталь, лишь бы не думать о целом. Он пробежал список дальше: учебники по заклинаниям, истории магии, зельеварению, трансфигурации, травологии. Телескоп. Весы. Котел. Котел. Письмо лежало у него на коленях, прохладное и невозможное. - Ну и что это? - раздался голос от двери. Александр вздрогнул. В комнату, шумно сопя после беготни по лестнице, ввалился Бен. Следом за ним - Ник и еще двое мальчишек. Все мокрые после умывания, с полотенцами на шеях, с красными ушами и оживленными лицами. Александр машинально сложил лист. Слишком поздно. Ник, как всегда, заметил все первым. - Письмо, что ли? - Не твое дело, - ответил Александр ровнее, чем чувствовал себя на самом деле. - О-о, значит, точно письмо. Бен плюхнулся на свою кровать. - Это то, про которое миссис Уилсон тебя вызывала? - Может быть. - От кого? - Не знаю. Ник уже стоял рядом. - Покажи. - Нет. - Жадина. - Не жадина. -Тогда чего? Александр поднял на него взгляд. Иногда этого хватало. Не всегда. Но часто. Сегодня - тоже. Ник помедлил, фыркнул и отступил на шаг. - Да ладно. Как хочешь. Он ушел к своей тумбочке, но оглядывался еще несколько раз. Александр знал этот взгляд. Интерес, смешанный с досадой. В приюте любые тайны были на вес золота, потому что своя личная жизнь здесь почти не существовала. Стоило появиться письму, пакету, новой вещи или просто необычной интонации взрослого - и все сразу начинали прислушиваться, принюхиваться, строить догадки. Потому что чужое необычное всегда слегка скрашивает собственное однообразие. Александр убрал письмо под подушку и встал. - Ты куда? - сразу спросил Бен. - В умывальную. - Ты же уже ходил. - Еще схожу. На самом деле ему просто нужно было на минуту выйти одному. В коридоре пахло мокрым полотенцем, зубной пастой и полиролью для полов. В конце коридора горела одна тусклая лампа, делая стены желтоватыми и какими-то особенно ветхими. Александр дошел до умывальной, но заходить не стал. Остановился у окна на лестничной площадке и прижался лбом к холодному стеклу. На улице было темно. Во дворе качели медленно скрипели под дождем, хотя ветра почти не было. Лужи отражали редкие фонари. За оградой, где начиналась улица, время от времени проходили люди - размытые, темные, короткие в свете ламп. Обычный осенний вечер. Обычный мир. Никакого волшебства. Никаких замков, мантий и драконьей кожи. И все же письмо было у него. Он закрыл глаза. И вдруг очень ясно, отчетливо почувствовал что-то живое совсем рядом. Не звук. Не движение. Именно живое. Он открыл глаза и увидел на наружном карнизе маленькую серую кошку. Откуда она там взялась, было непонятно. Дворовые коты иногда шныряли возле кухни, особенно зимой, но на втором этаже, под дождем, на узком мокром карнизе - редко. Кошка сидела, поджав лапы, и смотрела прямо на него. Не испуганно. Не просительно. Спокойно. Александр машинально приоткрыл створку окна. В лицо ударил холодный влажный воздух. - Ты чего здесь? - спросил он вполголоса. Кошка моргнула. Потом, совершенно не колеблясь, шагнула ближе, будто только этого и ждала. Ее шерсть была слипшейся от дождя, усы влажными, а глаза - желтыми, слишком ясными в темноте. - Глупая, - сказал он еще тише. - Замерзнешь. Он протянул руку. В норме дворовая кошка шарахнулась бы. Но эта только понюхала пальцы и ткнулась в них мокрым лбом. В груди, там, где весь вечер лежала сдержанная тревога, вдруг стало чуть теплее. Странное ощущение. Совсем небольшое. Как если бы мир, который с утра вдруг начал расползаться на две нестыкующиеся части, на секунду решил показать: не все в нем враждебно. Есть и что-то узнаваемое. Пусть даже это всего лишь мокрая кошка на карнизе. Александр осторожно погладил ее между ушами. Кошка заурчала сразу. Не громко. Хрипловато, как урчат уличные животные, у которых в жизни было слишком мало поводов доверять, но если уж доверили - то целиком, без оглядки. Он постоял так несколько минут, забыв о времени, о письме, о том, что через пять минут должна быть вечерняя проверка. Только гладил мокрую шерсть, чувствуя под пальцами тепло живого тела. И вдруг понял, что голова больше не болит. Не просто легче стало. Боли не было совсем. Он замер. В тот же миг кошка коротко мяукнула, словно недовольная тем, что его рука остановилась, и снова потерлась о пальцы. - Смит! - крикнули из коридора. - Ты где? Это была мисс Эванс. Александр вздрогнул, закрыл форточку и, бросив кошке последнее виноватое: “Иди отсюда, пока не околела”, - пошел обратно. Когда он обернулся уже у двери в спальню, карниз был пуст. Ночью ему приснился лес. Не тот, который он видел когда-то на картинках или во время летних выездов за город. Этот лес был старше. Тише. Глубже. Там пахло мокрой корой, травой после дождя и чем-то морозным, хотя снег еще не выпал. Деревья стояли высокие, темные, с серебром на ветвях, будто кто-то осторожно коснулся их инеем, не дожидаясь зимы. Александр шел между ними босиком. Под ногами был не холод, а мягкая, влажная земля. Где-то впереди мерцал синий свет - не яркий, не зовущий, просто существующий. Иногда он становился ближе, иногда уходил, прячась за стволами. И еще был голос. Не слова. Скорее ощущение, что если сделать еще несколько шагов, то станет понятно что-то очень важное. Не про лес. Не про сон. Про него самого. Он почти дошел до поляны, когда где-то совсем рядом вскрикнула птица. И сразу же лес изменился. Свет погас. Воздух стал тяжелым. Под ногами что-то хрустнуло - не ветка, а тонкий лед. Александр резко обернулся, и в тот же миг за деревьями вспыхнуло белое. Не тепло. Холодно. Ослепительно. Как снег под лунным светом, если бы этот снег умел гореть. Он проснулся. Комната была темной, только в окне серел ранний рассвет. В груди колотилось сердце. За окном действительно начиналось утро. Очень раннее. Настолько, что даже самые шумные мальчишки еще спали, уткнувшись в подушки и одеяла. Бен тихо сопел. Кто-то в дальнем углу скрипел зубами. Радиатор под окном привычно пощелкивал. Но сон не отпускал. Александр сел на кровати и сразу почувствовал, что под подушкой что-то холодное. Письмо. Он вытащил его, провел пальцем по краю конверта и вдруг понял, что тот сухой и прохладный, будто лежал не под головой всю ночь, а на камне у открытого окна. Он сам не знал, зачем снова развернул лист. Может, просто проверить, что текст не исчез. Не изменился. Остался таким же невозможным. Он дошел до строки про представителя школы и задержался на ней взглядом. Почему-то именно сейчас эти слова вдруг показались важнее всего остального. …к вам будет направлен сотрудник Хогвартса, который объяснит порядок поступления… То есть кто-то действительно придет. Сюда. В приют. К нему. Не письмо само по себе было самым странным. А то, что за ним, похоже, должен был последовать живой человек. Человек, для которого все это - Хогвартс, мантии, котлы, чары - не шутка и не бред. От этой мысли стало одновременно страшно и… легче. Страшно - потому что тогда мир действительно менялся. Легче - потому что если это безумие, то хотя бы не безумие наедине. На соседней кровати Бен заворочался и сонно пробормотал: - Смит… ты чего не спишь… - Сплю. - Врешь… - Спи. - Ага… Он снова затих. Александр убрал письмо, лег обратно, но уснуть уже не смог. Смотрел на сереющее окно и слушал, как приют медленно, нехотя просыпается вместе с дождливым утром. Где-то стукнула дверь. Кто-то закашлялся в коридоре. Внизу, на кухне, задвигали кастрюлями. Все было обычным. И все же под этой обычностью уже что-то менялось. К завтраку он спустился немного раньше остальных. Столовая еще только наполнялась, и в полупустом помещении было слышно, как на кухне льется вода в чайники. Миссис Уилсон сидела за одним из дальних столов и разбирала бумаги, привычно щурясь поверх очков. Увидев Александра, она поманила его к себе. - Письмо принес? Он молча достал конверт. Она взяла его, но не убрала сразу в папку, а еще раз посмотрела на адрес, потом на него самого. - Спал? - Не очень. - Почему? - Не спалось. Это был не вполне ответ, но и не ложь. Миссис Уилсон будто хотела сказать что-то еще, но в столовую уже входили дети, и момент ушел. Она только кивнула ему на его обычное место. - Иди завтракай. Сегодня была манная каша. Ник скривился. Бен заявил, что это “вообще не еда”. Девочки за соседним столом шептались о завтрашней контрольной. А у окна стоял маленький цветок в треснувшем горшке - не герань, другой, с тонкими бледно-зелеными листьями. Еще вчера он висел вялой тряпочкой, и миссис Картер с кухни говорила, что пора выбрасывать. Сегодня листья почему-то поднялись. Александр заметил это сразу. И почему-то отвел взгляд. Не от страха. Скорее от неприятного ощущения узнавания. Когда он был совсем маленьким, воспитательницы рассказывали, что с ним вечно случались странные мелочи. Не в смысле бед, а наоборот. Как-то раз зимой он, едва научившись ходить, расплакался у окна, где стоял засохший от жары фикус, а наутро на нем обнаружились два новых листа. В другой раз у повара на кухне перестала болеть обожженная рука после того, как он, еще пятилетний, взял ее ладонями и серьезно спросил: “А сейчас?” Тогда над этим просто посмеялись. Детские совпадения. Чего не бывает. Потом странности стали тоньше. Почти незаметными. Но никуда не исчезли. На уроках в школе, если рядом кто-то плакал слишком долго, Александру самому начинало ныть в груди, словно чужая печаль искала в нем место. Когда кто-то серьезно болел, он мог заранее понять это по одному взгляду или по тому, как менялся воздух рядом с человеком - не температурой, не запахом, а чем-то еще, чему он не находил названия. Животные шли к нему чаще, чем к остальным. Даже дворовые. Даже злые, цапучие кошки, которые обычно никому не доверяли. А растения… Он не любил думать о растениях. Потому что это уже было слишком явным. Тот же цветок у окна в столовой. Три недели назад почти умерший фикус в коридоре. Герань на подоконнике в спальне. Мята на огороде приютской дачи, которая почему-то росла у его грядки гуще, чем у всех остальных. Все это можно было объяснить случайностью. По отдельности - да. Но не вместе. И письмо теперь тоже оказалось частью этого “вместе”. После завтрака их построили у выхода. Дождь наконец перестал, но небо висело низко, тяжелыми серыми пластами, и от сырости зябли пальцы даже в карманах. Мисс Эванс уже собиралась повести младших к автобусу, когда входная дверь приюта открылась. На пороге стоял мужчина в почтальонской куртке. Самый обычный на вид. Сумка через плечо, мокрый от утренней сырости воротник, усталое лицо человека, который видел слишком много чужих домов и слишком мало собственных выходных. - Детский дом номер семь? - спросил он. - Да, - отозвалась вахтерша. - Письмо. Он полез в сумку. У Александра внутри что-то резко, неприятно сжалось. Миссис Уилсон, стоявшая у лестницы, тоже напряглась. Это было видно по тому, как она выпрямилась и чуть выставила вперед подбородок. Почтальон вынул конверт. Точно такой же. Та же бумага. Те же чернила. То же невозможное спокойствие в самом факте его существования. - На имя… - он прищурился. - Александра Смита. В столовой кто-то ахнул бы от такой сцены. Здесь же просто повисла тишина. Детская, взрослая, общая. Как будто все разом перестали понимать, по каким правилам работает утро. Миссис Уилсон подошла первой. - Минутку, - сказала она. - Такое писем уже было одно. Почтальон посмотрел на нее без малейшего интереса. - Мне передали доставить. Я доставляю. - Откуда? - Откуда письмо? Я что, читаю их, по-вашему? В его голосе не было никакой особой загадочности. Обычная усталость, обычное раздражение человека, которого задерживают на маршруте. И это почему-то делало все еще более странным. Миссис Уилсон обернулась. - Смит. Подойди. Александр подошел. Второй конверт лег в его руку. И снова - холод. Не ледяной. Не мертвый. Просто очень ясный. Почтальон уже повернулся к двери, когда мисс Эванс вдруг спросила: - Простите… а вы раньше у нас бывали? Он оглянулся. - Нет, кажется. - Просто… - У меня еще девять адресов, - сказал он и вышел. Дверь захлопнулась. На мокром стекле на секунду мелькнул его силуэт, потом исчез. - Это уже ненормально, - пробормотала миссис Уилсон. - Может, розыгрыш? - неуверенно предложила мисс Эванс. - С двумя одинаковыми письмами? - Ну… - Идите в школу, - сказала директор таким тоном, будто пыталась удержать порядок хотя бы голосом. - Все по местам. Но порядок уже слегка треснул. Дети косились на Александра. Ник смотрел откровенно, почти с завистливым азартом. Бен - испуганно и восхищенно одновременно. Даже самые младшие улавливали что-то необычное, хотя не понимали сути. Александр стоял с письмом в руке и почему-то думал только об одном: если пришло второе, значит, придет и тот, кто должен объяснить. Внутри все холодело от этой мысли. И все же где-то под холодом жило нечто еще. Не радость. Не надежда. Скорее ощущение, что мир, который все эти годы держал его на расстоянии, наконец разглядел его лицо. И идет ближе.