Вне рейтинга

Тишина в ванной становилась осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Мерный звук «кап-кап-кап» сменился тихим, едва слышным шелестом — это жизнь Украины уходила в белую чашу ванны, окрашивая её в пугающий багрянец. Багрянец, который казался ему сейчас самым честным и красивым цветом в мире. Мать за дверью продолжала бесноваться. — Я слышу, что ты там! — её голос сорвался на визг. — Хватит лить воду! Ты думаешь, если ты устроишь истерику, я разжалоблюсь? Я потратила тысячи на твой имидж! Ты выйдешь оттуда, и мы поедем к директору, даже если мне придется тащить тебя за волосы! Украина едва заметно шевельнул веками. Слова матери долетали до него словно через слой ваты. Они больше не ранили. Они были просто шумом, частью того мира, который он только что покинул. В этом шуме больше не было места для его страха. «Пусть кричит, — вяло пронеслось в угасающем сознании. — Теперь это... не моя проблема». Он чувствовал странное, блаженное облегчение. Голод, который грыз его изнутри месяцами, наконец-то утих. Пустота в желудке сменилась тяжелым, свинцовым покоем. Ему казалось, что он наконец-то заполнил эту бездонную дыру внутри себя. Не едой, не оценками, не похвалой матери, а этим теплым, красным покоем. Перед глазами снова поплыли Доска Почета и лицо Америки. Но теперь они были размытыми, смешными, неважными. — Я... стер... вас, — прошептал он, и его губы, уже тронутые синевой, сложились в подобие слабой, торжествующей улыбки. В этот момент за дверью раздался тяжелый, размеренный шаг отчима. Гул ударов матери стих, сменившись его глухим, властным голосом: — Уйди, — бросил он женщине. — Я сам с ним поговорю. Украина вздрогнул. Этот голос, этот шаг... Они были единственным, что всё еще могло пробить его покой. Паника на секунду вспыхнула в груди, сердце забилось в безумном, рваном ритме, выталкивая последние капли крови быстрее. Он представил, как отчим сейчас выломает дверь, как его сальные руки коснутся его... — Нет... — выдохнул Украина, пытаясь сжаться в комок, но тело его не слушалось. Руки были невесомыми, ноги — чужими. Он зажмурился. «Быстрее... пожалуйста, быстрее...» — умолял он темноту внутри себя. Ручка двери дернулась. Один раз. Второй. — Парень, открой, — голос отчима был пугающе спокойным. — Ты же знаешь, я всё равно войду. И тогда разговор будет другим. Украина почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Она была последней. Последней каплей страха. Последней каплей жизни. Свет в ванной начал меркнуть. Потолок поплыл, стены начали сдвигаться. Звук голоса отчима стал тягучим, искаженным, как зажеванная пленка. Мир вокруг него окончательно рассыпался на пиксели. Осталась только тишина. Та самая, звонкая, абсолютная тишина, о которой он мечтал. В ней больше не было Доски Почета, не было Америки, не было матери, не было отчима. В ней не было голода. Была только чистота. Идеальная, вечная чистота пустоты. За дверью послышался сильный удар. Дерево треснуло. Отчим ударил плечом снова. Но Украина этого уже не слышал. Он наконец-то стал тем, кем его так долго хотели видеть все вокруг — идеальным, неподвижным и абсолютно пустым.

***

Канада сидел на жестком стуле, вглядываясь в лицо Украины, освещенное мертвенно-бледным светом медицинских приборов. В палате пахло озоном, спиртом и чем-то приторно-сладким — возможно, цветами, которые притащили сюда для создания видимости «заботы». Он смотрел на бинты, через которые уже начали проступать розовые пятна сукровицы. В фильмах в такие моменты герой должен чувствовать разрывающую грудь боль, желание прижать к себе, защитить, исцелить. Но Канада чувствовал только пустоту. Странную, тяжелую и холодную. Он вспомнил ту ночь. Кровь на своих руках. Скользкий кафель. Тот животный ужас, который он испытал, выламывая дверь. Он отдал Украине всё свое тепло, всю свою поддержку, пытаясь вытащить его из бездны. А Украина... Украина просто нажал на лезвие, не подумав о том, что он оставляет после себя. — Ты эгоист, — тихо, почти шепотом произнес Канада. Его голос не дрожал. — Ты даже не представляешь, какой ты эгоист. Украина медленно открыл глаза. В них еще плескался туман от седативных препаратов. Он посмотрел на Канаду, ожидая увидеть там привычное спасение, но наткнулся на зеркальную гладь безразличия. — Кан... — Украина попытался пошевелить пальцами, но рука была словно чужая. — Пожалуйста... забери меня... Канада не шелохнулся. Он поймал себя на мысли, что этот жест, этот жалобный стон больше не вызывает в нем ничего, кроме раздражения. Ему казалось, что его использовали. Что все его чувства были просто топливом для чужого саморазрушения. Украина не хотел спасаться — он хотел, чтобы кто-то смотрел, как он тонет. И Канаде надоело быть зрителем в этом театре боли. — Забрать тебя? — Канада усмехнулся, и эта усмешка была горькой, как желчь. — Куда? Чтобы ты вскрылся в моей ванной? Чтобы я каждое утро проверял, дышишь ты или нет? Украина замер. Паника, о которой он думал мгновение назад, сменилась ледяным осознанием: мост, по которому он собирался бежать, рухнул. — Я... я не хотел... — начал Украина, но Канада перебил его, резко встав со стула. Скрежет ножек о линолеум прозвучал как выстрел. — Нет, ты именно этого и хотел. Ты хотел очиститься, верно? Ну так поздравляю, ты очистился. Теперь вокруг тебя вообще ничего нет. Даже меня. Канада подошел к окну и посмотрел на ночной город. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно «остыло». Та нежность, которую он лелеял, превратилась в пепел в ту секунду, когда он увидел Украину в ванне. Любовь не может жить там, где один человек постоянно пытается стереть себя из реальности, заставляя другого удерживать его силой. — Знаешь, что самое смешное? — Канада обернулся, его взгляд был жестким и сухим. — Америка — подонок. Твоя мать — чудовище. Но они хотя бы живые. А ты... ты добровольно превратил себя в манекен. И я больше не хочу любить куклу. Он подхватил свою куртку со спинки стула. Украина смотрел на него широко открытыми глазами, в которых медленно разгорался настоящий, первобытный ужас. Он понял: Канада не просто уходит. Канада отпускает его руку, оставляя его один на один с отчимом, матерью и этой проклятой Доской Почета. — Выздоравливай, — бросил Канада уже у самой двери. — Надеюсь, ты найдешь свою пустоту. Но меня в ней не будет. Дверь закрылась с негромким щелчком. Украина остался один. Писк монитора участился, сигнализируя о начале приступа паники, но теперь не было никого, кто мог бы сжать его ладонь и сказать, что всё будет хорошо. В коридоре послышался цокот каблуков матери. Она возвращалась. Украина зажмурился, впиваясь ногтями в ладони, но чувствовал только глухую, безнадежную тишину. Канада был его последним шансом на жизнь, а теперь он стал его последним свидетелем. И этот свидетель ушел, не оглянувшись. Дверь в палату распахнулась почти сразу после того, как стихли шаги Канады. На пороге стояла мать. Она уже успела переодеться в строгий черный костюм, словно заранее примерила на себя роль скорбящей, но всё еще властной вдовы собственного престижа. — Ну что, налюбовался на своего спасителя? — она прошла вглубь комнаты, даже не глядя на лицо сына. Её внимание было приковано к бумагам на тумбочке. — Твой канадский дружок сбежал быстрее, чем крыса с тонущего корабля. Я видела его в коридоре. У него был вид человека, которого стошнило прямо на выставке антиквариата. Украина молчал. Он чувствовал, как внутри него что-то физически рвется. Паника, которая до этого была просто страхом, теперь превратилась в удушье. Без Канады эта комната стала не местом лечения, а камерой пыток. — Слушай меня внимательно, — мать наклонилась к самому его лицу. От неё пахло дорогим табаком и горьким миндалем. — Через два часа приедет частная перевозка. Мы не поедем домой. Твой... — она запнулась, подбирая слово, — поступок заставил нас принять меры. Ты отправляешься в «Тихую гавань». Это закрытая клиника. Там у тебя не будет ни маркеров, ни лезвий, ни замков на дверях. И уж тем более никаких «друзей». — Мам... пожалуйста... — Украина попытался схватить её за рукав, но его пальцы, лишенные сил, лишь беспомощно скользнули по дорогой ткани. — Не надо туда... я буду... я буду есть, обещаю... я буду идеальным... — Поздно обещать, когда ты уже испортил декорации, — она брезгливо отряхнула рукав. — Ты подвел министерство. Ты подвел семью. И твой отчим... — она сделала паузу, и в её глазах на секунду промелькнуло нечто похожее на сталь. — Он очень расстроен. Он считает, что тебе нужно «особое» воспитание, раз ты решил поиграть в мученика. Он будет навещать тебя там каждую неделю. Лично. Холод. Настоящий, могильный холод затопил легкие Украины. Он понял, что клиника — это не спасение. Это место, где у него не будет даже ванной, чтобы запереться. Где отчим сможет входить к нему в любое время, и никто не услышит криков за звуконепроницаемыми стенами элитной больницы. В этот момент в дверях показался отчим. Он не вошел полностью, просто привалился к косяку, сложив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и маслянистый, медленно прошелся по забинтованным рукам пасынка, по его дрожащим губам. — Ну что, герой, — негромко произнес мужчина, и в его голосе слышалось предвкушение. — Доигрался? Теперь ты полностью в нашей власти. Никакой школы. Никаких лишних глаз. Только ты, врачи и... семья. Украина задыхался. Монитор над кроватью сорвался на непрерывный визг. Он судорожно огляделся по сторонам, ища хоть какую-то опору, хоть тень Канады, хоть отражение Америки — кого угодно, кто был бы «живым» в этом морге. Но палата была пуста. Он вдруг отчетливо понял, что Канада был прав. Он сам выстроил эту пустоту вокруг себя. Он так долго хотел исчезнуть, что мир наконец-то исполнил его желание. Он исчез для всех, кроме своих палачей. — Нет! — Украина рванулся на кровати, пытаясь сбросить капельницу. Игла больно вырвалась из вены, брызнув кровью на белый пододеяльник. — Нет, я не поеду! Позовите врача! Позовите Канаду! — Успокой его, — бросила мать через плечо, направляясь к выходу. — Мы ждем внизу. Машина скоро будет. Отчим медленно отделился от косяка и вошел в палату, закрывая за собой дверь на защелку. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Украина забился в подушки, глядя на приближающуюся тень. Его паника достигла пика, переходя в ту стадию, когда крик застревает в горле комом. Он снова был в той самой ванной, только теперь лезвия не было. Были только руки. Его собственные слабые, порезанные руки и огромные, жадные руки мужчины перед ним. — Тише, малыш, — прошептал отчим, наклоняясь над койкой. — Теперь нам никто не помешает. Теперь ты действительно... чист. Отчим присел на край кровати, и матрас прогнулся под его тяжестью, заставляя Украину беспомощно качнуться в его сторону. В палате, пахнущей стерильной чистотой, внезапно воцарился другой запах — тяжелый аромат дорогого табака, коньячного перегара и пота, который Украина узнал бы из тысячи. Этот запах всегда означал начало кошмара. Мужчина протянул руку и медленно, с наслаждением провел шершавой ладонью по бледной, почти прозрачной щеке парня. Украина вздрогнул, его кожа покрылась липким потом, а к горлу подступила тошнота. — Ты такой хрупкий, — прошептал отчим, и его дыхание обожгло ухо Украины. — Словно из фарфора. Ломаешься при каждом прикосновении, но всё равно терпишь. За это ты мне и нравишься. Украина закрыл глаза, пытаясь провалиться в темноту, уйти в то забытье, которое дарили таблетки Америки. Но реальность была слишком острой. Он вспомнил, как это случилось в первый раз. Ему было двенадцать. Мать уехала на очередной прием, оставив его «под присмотром». Тогда он тоже лежал в своей кровати, только в руках у него был учебник истории, а не бинты. Отчим вошел тихо. Он не кричал, не применял силу — он просто сел рядом и начал говорить о том, какой Украина «особенный». Его руки, огромные и тяжелые, скользнули под одеяло, и мир двенадцатилетнего мальчика рухнул. Украина тогда оцепенел, как пойманная птица, не понимая, почему его тело предательски замерло, а голос пропал. С тех пор каждый такой «сеанс воспитания» оставлял на душе невидимые ожоги, которые он позже пытался выжечь голодом и лезвиями. Сейчас, в больничной палате, отчим действовал смелее. Он знал, что Канада ушел, а матери плевать. Он бесцеремонно запустил руку под больничную рубашку, нащупывая выступающие ребра. Его пальцы, холодные и влажные, блуждали по истерзанному телу, словно оценивая ущерб. — Смотри на меня, — приказал отчим, нажимая пальцем на свежий шов на запястье. Украина вскрикнул от резкой боли, и в глазах мужчины вспыхнул нездоровый азарт. — Больно? Хорошо. Боль напоминает тебе, что ты принадлежишь мне. Не школе, не матери, и уж точно не тому слабаку Канаде. Он навалился всем телом, прижимая Украину к матрасу. Вес мужчины казался неподъемным, он выдавливал остатки воздуха из легких. Украина чувствовал каждое движение его тяжелого тела, слышал сопение и причмокивание. Это было не соитие — это было осквернение руин. Отчим впился губами в его шею, оставляя грязные, липкие следы, и Украина почувствовал, как по его бедру течет что-то горячее. Это было максимально мерзко: звук шуршащих простыней, ритмичный скрип койки и ощущение полной, абсолютной беззащитности. Украина смотрел в потолок, на мигающую лампу дневного света, и молил только об одном — чтобы его сердце, и так едва работающее, наконец остановилось. Когда всё закончилось, отчим поднялся и брезгливо вытер руки об угол простыни. — Собирайся, — бросил он, поправляя ремень. — В клинике у нас будет гораздо больше времени. Там никто не придет на помощь, даже если ты решишь перерезать себе горло. Украина лежал неподвижно, глядя в пустоту. Он чувствовал себя грязным пятном на ослепительно белом кафеле. Его тело больше не принадлежало ему — оно было лишь полем боя, которое он окончательно проиграл. Музыка в голове Америки, холод Канады, крики матери — всё это слилось в один гулкий, монотонный шум, в котором он наконец-то окончательно исчез. Дверь за отчимом закрылась, но его присутствие всё ещё висело в воздухе густой, удушливой пеленой. Украина лежал на смятых простынях, не в силах даже прикрыть обнаженное, истерзанное тело. Кожа в тех местах, где её касались пальцы мужчины, горела огнем, словно по ней протащили наждачную бумагу. Внутри него что-то окончательно выключилось. Паника, которая ещё недавно заставляла сердце биться о рёбра, сменилась мертвенным, серым штилем. Он смотрел на пятно крови на пододеяльнике — оно медленно подсыхало, становясь коричневым, похожим на грязь. — Вставай. Пора, — голос матери из коридора доносился как из-под толщи воды. Украина медленно сел. Каждый вдох отдавался резью в животе. Он посмотрел на свои руки — тонкие, испещренные шрамами и свежими разрезами. Они казались ему чужими, принадлежащими какому-то мертвецу, которого по ошибке забыли закопать. В палату вошли двое санитаров в безликой серой форме. Они не смотрели ему в глаза. Для них он был просто «грузом», объектом транспортировки. Они бесцеремонно подхватили его под локти. Украина не сопротивлялся. Его вели по длинным, бесконечным коридорам больницы, мимо постов медсестер, мимо палаты, где кто-то смеялся, мимо автомата с едой, один вид которой вызывал у него судорожный спазм в пустом желудке. На выходе из больницы его ждал черный фургон с затонированными стеклами. Мать стояла рядом, проверяя что-то в телефоне. Она даже не подняла головы, когда его заталкивали внутрь. — Мы едем в «Тихую гавань», — бросила она водителю, садясь на переднее сиденье. — Окна не открывать. Фургон тронулся. Украина прижался лбом к холодному стеклу. Мимо проплывали знакомые улицы, парк, где они когда-то гуляли с Канадой, здание Академии. Он видел силуэт Америки, стоящего на крыльце школы. США что-то увлеченно рассказывал толпе, и Украина кожей чувствовал, что темой этого разговора был именно он. Свежая сплетня, яркая вспышка, которая скоро угаснет, оставив после себя лишь пепел. «Тихая гавань» оказалась старинным особняком за высоким забором, опутанным колючей проволокой. Здесь не было цветов. Только подстриженные до состояния мертвого пластика газоны и тишина, от которой закладывало уши. Его провели в комнату. Белые стены, привинченная к полу кровать и окно с решеткой, выходящее на глухой лес. На двери не было ручки с внутренней стороны. Только маленькое окошко для наблюдения. — Ужин принесут через час, — сказал санитар, закрывая дверь. — И помни: здесь не любят капризных мальчиков. Если не будешь есть сам — будем кормить через зонд. Твой отчим настоял на «интенсивной терапии». Украина остался один. Он сел на край кровати и обхватил себя руками. Тишина этого места была страшнее криков матери. В этой тишине он слышал только свое собственное, рваное дыхание и фантомный скрип кожаного ремня отчима. Он подошел к окну. Далеко за лесом садилось солнце, окрашивая небо в цвет той самой крови, которая залила его ванну. — Теперь я действительно... чист, — прошептал он, глядя на свое отражение в стекле. Но из отражения на него смотрел не «золотой мальчик» и не отличник. На него смотрело существо с потухшими глазами, в которых больше не было даже желания умереть. Осталась только бесконечная, зияющая дыра, которую больше нечем было заполнить. Ни едой, ни любовью, ни болью. Он лег на жесткий матрас и закрыл глаза. Впереди была вечность в этой «гавани», где каждый вторник его будет навещать отчим, а мать будет получать отчеты о его «выздоровлении». Украина свернулся калачиком, пряча лицо в ладонях. Где-то в глубине его сознания Америка всё ещё нажимал на кнопку «Play», и голос Канады шептал: «Я не смогу». Но теперь это было не больно. Теперь это было просто частью тишины, которая медленно, слой за слоем, засыпала его прахом.