Цвет её кожи.

Эвита.

Песок еще не нагрелся. Безусловно, для нее это было лучшее время суток. Эвита сидела на краю каменного выступа, свесив ноги в пустоту, и смотрела, как первый луч солнца касается верхушек скальных игл Рейта'ну. Она любила выскользнуть из Келку, пока все спят, залезть на скалу и смотреть как просыпается Пандора. Эва всегда будет особенной. Пять пальцев. Отсутствие хвоста. Её человеческая кожа, с редкими синими полосами в конце концов заставляла задуматься о своем существовании. Она ли это? Зачем Эйва наделила её этим? Для чего? Для вечных мучений и стебов со стороны ее же “друзей” и собственного брата? За свои 19 лет, она уже давно приняла дар Эйвы, да и привыкла. Хотя внешне она полностью На’Ви: такие же глаза, правда один голубой, а другой золотистый, те же уши, тот же нос, тот же рост. Так зачем же она родилась? Эйва так и не отвечала ей. Рядом послышался шорох. Легкий, но уши Эвиты дернулись, улавливая смещение песка под чужой стопой. Она не обернулась. Знала ведь кто. — Солнце только встало, а у тебя уже лицо будто сок кактуса Лар'пи выпила, — раздался позади ломающийся голос брата. Рядом плюхнулся ее младший брат Тарвон. Шестнадцать лет, вечный источник шума и проблем. В отличие от нее, он был чистокровным На'ви. Высокий, стройный, с кожей цвета темного индиго и четкими, яркими полосами, которые сейчас нервно мерцали в такт его болтовне. Четыре пальца на ногах также свисали вниз, как и пять Эвы. Они разные, но такие родные. —Тебе заняться нечем, Тарвон? — спросила она, не отводя взгляда от горизонта. — Не-а. Все уже проснулись. Мама сказала, что бы я шел помогать укладывать сети для путешествия. Не. Это скука смертная! А у тебя тут вид хороший. Эва промолчала. Мама. Биологически, она ей не мама. Эва родилась от небесного человека. От женщины. Эва не помнила её. Только запах — резкий, какой то металлический, чужой. А мама Зейва’ри пахла иначе: родными травами, молоком тарнита и таким родным теплом. Именно она подарила Тарвона ее отцу, Оло’эйктану Атока’ри. И именно она никогда не делала различий между своим шестнадцатилетним сыном-сорванцом и светлокожей дочерью мужа с глазами разного цвета. Это её дети, и за них она порвёт. — Смотри, - Тарвон ткнул пальцем в небо, где начали кружить первые икраны. — Моя Рэй'са скоро тоже полетит. Я слышал, у Меткайина вода везде. Вообще везде. Негде присесть. Как мы там праздновать будем? Утонем еще. — Не утонем, если ты опять не влезешь своим пронырливым носом в какую-нибудь передрягу. Я то тебя знаю. — Скучная ты сегодня. Я хочу посмотреть на их деревню. Говорят, она из костей и висит над водой. Представляешь? - Тарвон вскочил на ноги, балансируя на самом краю. — Эва, а ты чего такая? Неужто боишься лететь в незнакомое место? Или... Я понял! Его глаза, оба ярко-желтые, вспыхнули хитрецой. — Ты боишься что там будут На’Ви из других кланов. С хвостами. И они увидят что у тебя его нет. Да ладно, сестренка, ты не переживай, ты же знаешь, я за тебя горой. Или может ты стесняешься? Там же будет много воинов, может тебе и жениха присмотреть? Такого что б смотрел не на хвост, а… ну… в глаза? Хотя с твоими глазами это сложно, куда смотреть то? В правый или в левый? Эвита резко выбросила руку и ухватила его за кончик уха. Тарвон взвизгнул. — Ай! Больно же! — Будет еще больнее, если не перестанешь трещать, - спокойно сказала она, но в голосе прорезались стальные нотки, те самые, благодаря которым Тарвон понимал что сейчас не до шуток. — Следи за своим языком, пока я его тебе не укоротила. — Все, молчу, молчу! — замахал он руками. - Но ты все равно сегодня злая. Она отпустила его. Тарвон отполз на шаг, потирая ухо, но улыбка не сходила с его лица. Он не умел обижаться. Наверное, это было его единственным достоинством. — Иди к матери, — велела Эва. — Помоги с сетями. — Ладно, — буркнул он и вдруг, перед тем как спрыгнуть с уступа на тропу вниз, замер. Его голос стал тише, почти серьезным. — Знаешь, Эва. Я просто пошутил. Но... чувствую. Там, у воды, что-то случится. — Что именно? — она усмехнулась, вставая. — Не знаю. Влюбишься. Или подерешься. Или и то, и другое, - он подмигнул и исчез в расщелине, оставив за собой лишь облачко пыли. Эвита осталась одна. ‘Чувствует он’ — мысленно передразнила она брата. Ветер пустыни трепал ее длинные, распущенные волосы. Еще одно отличие. Она подошла к краю скалы, туда, где висел ее икран. Ви’ан. Его имя означало «яркий». Так и есть. Чешуя цвета ржавчины и охры, идеальная маскировка среди каньонов. В отличие от лесных или горных икранов, у Ви’ана перепонки на крыльях были толще и жестче, способные выдерживать абразивный песок бурь. Когда Эва приблизилась, зверь приоткрыл один глаз — точь-в-точь такого же оранжевого цвета, как ее правый. Она прижалась лбом к его теплой морде. Церемония Цахейлу прошла для нее раньше, чем для многих. В четырнадцать лет. Отец тогда сказал: «Ты докажешь, что дух сильнее плоти». И она доказала. Ви’ан убил бы ее. Он разорвал бы глотку любому другому. Но когда она связала его челюсть и почувствовала первое биение общего сердца, Эва поняла - это единственное существо на Пандоре, которое никогда не заметит, что у нее нет хвоста, пять пальцев, странная кожа и разноцветные глаза. Это единственный ее друг. Пять пальцев. Это как больная тема для На’Ви. Хотя почему? Она не понимала. Ей нравились её пальцы. Аккуратные, и главное — удобные. Удобно держать тетиву. Натяжение выходило плавнее, а стрела ложилась ровнее. Никто из молодых в её клане не сравниться с ней по меткости. Не нравились потому что это пальцы небесных людей? Таких как её биологическая мать. Она была одной из них. Ученых. По словам отца, она видела красоту Эйвы и полюбила Атока’ри. Но умерла сразу после родов. Просто человеческое тело не выдержало. Или, как шептались старые На’Ви у костра, Эйва не приняла чужачку за то, что та посмела родить ребенка от Оло’эйктана. В последнее время, Эва думала что же их ждет там, у Меткайины. Кланы соберутся вместе после Великой Битвы. Отец говорил об этом с воодушевлением. «Единство». Ха, красивое слово. Но Эва понимала: ее появление вызовет пересуды. Весь её внешний вид, а золотистые тату Рейта’ну на теле, обозначающие ее статус дочери вождя — добьют. Полукровка. Демон. Чужачка. Золотые линии наносили соком жуков — боль была, конечно, адская. Эва лишь жмурилась, когда мастер наносил их иглой. Тарвон орал так, будто ему эту иглу под кожу засовывают полностью. Эва вскочила на шею Ви’ана. Зверь встрепенулся, расправил широкие кожистые крылья. Внизу, у подножия скалы, уже кипела жизнь. Клан готовился к полету. Множество икранов чистили перепонки, воины проверяли сбрую, женщины укладывали в корзины дары для Меткайина: вяленое мясо степных тапиров, прочные ткани и самое ценное - воду пустыни, запечатанную в пузыри из желудков скальных прыгунов. Вода Рейта'ну ценилась за чистоту и минеральный вкус. Она увидела отца, что уже усаживался на своего икрана, и маму. Её семья. — Ну что, полетели, — погладив Ви’ана, они рванули в воздух. Уверенности уже не было. Она чувствовала приближение ее будущего дискомфорта от нахождения в «Празднике». Слова Тарвона засели в мыслях. «Чувствую… Влюбишься или подерешься».