My sister is an Alien

Спустя десяток лет Джон Леннон мог с гордостью сказать: "Моя сестра — инопланетянка!"

***

      Ливерпуль был городом, где даже надежды пахли мокрой известью и дешëвым табаком. Джон Леннон торчал у окна в доме на Мэнлав-авеню, разглядывая серый кисель неба. В его голове уже вовсю гремела музыка, та живая и вëрткая музыка, всё никак не сходящая с кончиков пальцев, но реальность вокруг была пугающе тихой и слишком плоской. Так они ничего не запишут и к ноябрю.       — Джон, спустись. К нам приехали, — голос тëти Мими прозвучал странно. В нëм не было привычной стали, только сухая, ломкая растерянность.       Обычно она орёт, подумал Джон. И он сам частенько орал ей в ответ. Он мог бы кинуть ей что-то резкое и "ленноновское": что он сегодня не выйдет, что он заболел, что пошло оно к чёрту, и что семью не выбирают. Он вспомнил маму, её мягкий звонкий взгляд и обыденное "Джон!" и закрыл окно.       В гостиной на резном викторианском стуле сидела девушка. Она не села в единственное уютное кресло, ещё с далëкого детства облюбованное Джоном, хотя оно было свободным. На ней было пальто странного, «бензинового» отлива, а в руках она перекатывала идеально круглый, ярко-синий камень, который, казалось, подсвечивал её ладони изнутри. Джон невольно поморщился. Ему показалось, он почувствовал холод.       — Это Эйс, — Мими нервно поправила очки, не подходя к гостье близко. — Она твоя сводная сестра, Джон. Так вышло. Ей нужно… побыть здесь.       Джон замер на пороге. Его захлестнула волна глухого раздражения, смешанного с острой болью ещё не зажившей раны. Ещë одна ложь, ещë один осколок его и без того переломанной семьи. Он ждал слëз, объяснений или неловких объятий, но девушка даже не моргнула. Она смотрела не на Джона, а куда-то сквозь него — туда, где за его спиной висела старая картина. Дощатый пол скрипнул. Кажется, тëтя Мими впервые захотела исчезнуть.       — У тебя в кармане спит песня, — вдруг сказала девушка. Голос был негромким, но он заполнил комнату, как будто включили радио на пустой частоте. — Но ей там тесно. Джон нахмурился. В кармане его куртки действительно лежал скомканный листок с уже порядком заезженным наброском перечëркнутого текста, но откуда ей было знать?       — Мими, что это за цирк? Она что, из этих… которые гадают по рукам на ярмарках?       Мими вздрогнула и бросила на Эйс быстрый, почти испуганный взгляд. Тëтя вела себя так, будто в комнате находилась не какая-то почти чужая девчонка, пережиток потерянного прошлого, а оживший оголенный провод под напряжением. Она то и дело начинала поправлять салфетки на столе, лишь бы не встречаться с Эйс глазами. Было ясно: Мими знает о ней что-то, что не укладывается в рамки обычного ливерпульского приличия. Того самого прилизанного приличия, пропитавшего всё в Мендипсе насквозь.       — Не говори так, Джон, — прошептала Мими, отчаянно пытаясь скроить нечто похожее на её привычный строгий взгляд. — Просто присмотри за ней пять минут, я… мне нужно поставить чайник.       Тëтя буквально выбежала из комнаты, едва не зацепившись плечом за косяк. На кухне что-то щелкнуло, и скрипнули ножки стула у окна. Можно было почувствовать, как она осела вниз, прижимая тканевый платочек к идеально накрашенным губам. Нет, это уже было слишком.       Джон остался с ней один на один. Девушка наконец подняла на него глаза — огромные, зеленющие, в кого, интересно, такие, подумал он, прозрачные, в них отражалась не комната, а бесконечная серая муть ливерпульского дня, лоск дорогущей гостиной и Джон. Растрëпанный, злобный и нервный.       — Почему ты носишь эти ужасные очки? — спросила она, ещё раз обведя комнату потерянным пустым взглядом. — Я думала, ты будешь красивее.       — Я просто плохо вижу, — огрызнулся Джон, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — А ты, я смотрю, щедра на комплименты.       Эйс легко пожала плечами. Её пушистые каштановые волосы были в полном беспорядке и в блестящей гостиной Мендипса казались чьей-то кривой шуткой, жалким розыгрышем. Она медленно встала, качнулась на каблуках, прошла по ковру туда-сюда, заглянула в буфет и с отсутствующим видом продельфировала обратно. Её движения были лишены земной тяжести, она словно не переносила вес с ноги на ногу, а просто плыла в пространстве. Джон плюхнулся в кресло, сжав потëртые подлокотники руками и не спуская с неё глаз. Тикали бездушные часы над камином.       Она чокнутая, думал он. Из "этих", наверняка. Моя сестра — фрик из телека. Моя сестра — фрик. Моя сводная сестра, поправил себя Джон. Сводная.       Она подошла к окну, за которым медленно начинался настоящий потоп — тяжëлые, злые капли ливня застучали по стеклу. Где-то громыхнул гром. Джону очень-очень захотелось остаться где-нибудь в доме номер 20 по Фортлин‑роуд, сгорбившись на полу комнаты Макки и лениво слушая его болтовню. Что угодно, только не это, чёрт возьми.       — Люди здесь такие грустные, — Эйс приложила ладонь к стеклу, и Джону показалось, что капли дождя с той стороны на мгновение замерли, испугавшись её прикосновения. — Вы думаете, что одиноки, потому что звëзды далеко. Но звëзды — это просто ваши соседи, которые забыли выключить свет.       — Ээ.. Да. В общем и целом. Ты живëшь на Бломфилд‑роуд, да? Эй.. Эй! Ты куда собралась? — Джон дëрнулся с места, когда Эйс внезапно направилась к входной двери. — Там ливень, ты вымокнешь до нитки за секунду! Мими сейчас принесет чай! Это была его спасительная соломинка. Мими, которая бросила их и почти не подавала признаков жизни с кухни. Эйс взялась за ручку двери и обернулась. На её лице промелькнуло что-то похожее на жалость — древнюю, как сами скалы.       — Мне лучше уйти прямо сейчас, Джон. Я приду к вам завтра? У меня есть звёздные крекеры. Можно? Мне жаль, что так вышло с мамой.       — Да постой ты! — крикнул он, когда дверь уже распахнулась. — Придурошная!       Холодный ветер швырнул в лицо Джону горсть ледяных капель. Эйс шагнула на крыльцо, лениво спрыгнула по ступенькам и пошла прочь по Мэнлав-авеню. Джон выскочил вслед за ней, ожидая увидеть, как она сожмется от холода, укутается в свой безразмерный свитер с дурацким узором, вернётся обратно, а он отчитает её как примерный старший брат, но девушка шла легко и прямо, не ускоряя шаг. И ливень, который должен был превратить её пальто в тяжелую гудронно-чëрную тряпку, казалось, просто не замечал её. Она уходила вдаль, оставаясь будто бы сухой посреди всеобщего потопа, пока её маленький силуэт не растворился в сером мареве улицы, а Мими не выглянула с кухни, тревожно окидывая гостиную растеряным взглядом покрасневших глаз.       — Где.. Где она? Джон?? Она ушла? Джон!       Но он остался стоять на пороге, глухой к перепуганным крикам Мими, чувствуя, как внутри него начинает вибрировать какая-то новая, странная, тонкая пугающая нота.

***

      Утро началось не с рок-н-ролла, а со звука, который Джон меньше всего хотел слышать в субботу в восемь утра — ритмичного постукивания синего камня о край дорогущего фарфорового блюдца.       — Эсс! Прекрати это! — Джон ворвался в кухню, на ходу пытаясь застегнуть упрямую пуговицу на рубашке. — Это не музыка, это пытка для моих барабанных перепонок. И почему ты ешь яичницу… пальцами?       Девушка, которую Джон окрестил коротким «Эсс» (отчасти из-за странного имени сестры, отчасти из-за своего ослиного упрямства), подняла голову, тряхнув копной отливающих ржавчиной волос. В утреннем свете её кожа казалась тягучего медового цвета.       — Эти вилки сделаны из металла, который помнит только холод шахты, Джон, — спокойно и назидательно ответила она, отправляя в рот кусочек хрустящего бекона. — Руки помнят тепло жизни. Это логичнее.       — Логичнее было бы не заставлять меня краснеть перед всеми подряд! — Джон плюхнулся на стул, поспешно хватая последний тост. — Мими сказала, что ты идëшь со мной. Она боится оставлять тебя одну, вдруг ты решишь взорвать наш камин или угнать тачку дяди Джорджа. Ты просто чумная!       — Я не чумная, чума закончилась в четрынадцатом веке, — Эсс посмотрела на него своим немигающим, наглым взглядом. — Твои друзья… они вибрируют так же шумно, как ты?       — Они вибрируют как нормальные люди, Эсс! — Джон раздраженно отодвинул тарелку, опуская кружку с недопитым чаем в раковину. — И, бога ради, надень что-нибудь человеческое. Эти твои… это вообще что? Твоë пальто выглядит так, будто его сшили из бензиновой плëнки на луже. Люди в Ливерпуле не носят одежду, которая выглядит как мусорный мешок!       Эсс посмотрела на рукава своего свитера, попавшие в тарелку и перепачканные маслом.       — Это не одежда. Это память о доме. Но если тебе страшно, я могу надеть что-нибудь из того пыльного шкафа. Что-нибудь серое, — она фыркнула. — Как ваши мысли.       — Мне не страшно, мне стыдно! — выпалил Джон, но его гнев прервал резкий звук: цзынь! Оконное стекло жалобно звякнуло. Потом ещë раз. Цзынь!       Джон выглянул в окно. Внизу, на садовой дорожке, обсаженной рядами расцветающих роз, стоял Пол Маккартни. Он как раз замахивался, чтобы запустить в стекло очередной мелкий камушек. Рядом с ним, засунув руки в карманы и ëжась от утренней сырости, переминался с ноги на ногу Джордж Харрисон.       — Леннон! Ты там уснул или превратился в памятник своему эго? — крикнул Пол, щурясь на солнце. — Выходи, мы проторчали здесь полчаса!       — Иду я, иду! — рявкнул Джон, в спешке хватая гитарный чехол.       В кухню влетела тëтя Мими, на ходу поправляя шаль. Она выглядела так, будто одновременно не спала всю ночь, решала кроссворды и курила Кентукки.       — Джон! Возьми зонт! И присматривай за Эйси! — Она подскочила к девушке и начала суетливо наматывать на её шею колючий шерстяной шарф дядюшки Джо. — Дорогая, на улице сыро, у нас тут не… не там, откуда ты пришла. Надень хотя бы это. И не пугай мальчиков своими фокусами, умоляю.       Эсс послушно застыла, пока Мими пыталась застегнуть на ней старое пальто поверх её безобразного свитера.       — Почему вы так боитесь холода? — тихо спросила Эсс. — Холод — это просто отсутствие движения.       — В Ливерпуле холод — это отсутствие угля в камине и лишние фунты на врача! — отрезала Мими, выталкивая их в коридор.       Джон схватил Эсс за руку и буквально потащил за собой к выходу.       — Пошли. Только молчи, ладно? Если они спросят, кто ты, я скажу, что ты моя кузина из… из очень далëкого пригорода. Очень. Очень. Далëкого. Ну, шевелись!       Когда они вышли на крыльцо, Пол и Джордж застыли. Пол перестал подбрасывать камушек, а Джордж даже забыл закрыть рот. Они смотрели на Эсс, которая, несмотря на намотанный Мими клетчатый шарф и тяжëлое мужское пальто, умудрялась выглядеть так, будто она сейчас просто подпрыгнет и полетит над разбитым асфальтом Мэнлав-авеню, как первая весенняя птичка.       — Это что, твоя.. кузина? — Пол подозрительно прищурился, переводя взгляд с Джона на девушку. — Она… э-э… необычная.       — Это Эсс, — буркнул Джон, подталкивая её вперед. — И не спрашивайте лишнего, у меня и так утро не задалось. Пошли на репетицию, пока я не передумал быть рок-звездой.       Эсс посмотрела на Пола, потом на Джорджа. Её шарф медленно разматывался, выбиваясь из-под пальто.       — У вас в головах звучат колокольчики, — сказала она вместо приветствия, улыбнувшись им нежно. — Но один из них немного треснул. Не волнуйтесь, это можно исправить.       Джордж и Пол переглянулись. Джон прикрыл глаза рукой.       — Я же просил… просто… молчать.

***

      Репетиция в тесном гараже превратилась в испытание для нервов Джона. Пока парни пытались выжать драйв из стареньких усилителей, Эйс вела себя так, будто попала на выставку доисторических артефактов.       — Джонни, почему этот ящик плачет? — спросила она, указывая на фонящий комбик.       — Он не "плачет", Эсс, он поёт рок-н-ролл, чёрт возьми! — огрызнулся Леннон, поправляя очки. В следующую минуту она уже увлеклась барабанами Ринго, перекладывая его тарелки так, чтобы они ловили робкие блики от пыльных окон. Риччи, совсем недавно присоединившийся к группе и не привыкший ещë к странностям Леннона, занудству Пола и молчаливости Джорджа, в недоумении замер с палочками в руках.       — Э-э, Джон, твоя сестра пытается построить из моей установки солнечные часы? — осторожно спросил он.       Эйс замерла, пойманная с поличным, встретившись взглядом с Ринго. Она явно смутилась — её мягко очерченные щëки приобрели едва заметный жемчужный отлив.       — У тебя очень добрые круги под глазами, — прошептала она, рассматривая его. — Они как кольца Сатурна, только грустные. Ринго расплылся в широкой улыбке.       — Ну ты и чудная, Звёздочка, — хмельно усмехнулся он. — Ладно, подвинься, дай старине Ринго немного пошуметь.       Она сидела у него коленях, жутко мешала и нажимала ногой на педаль бочки, когда он разрешал. Когда с репетицией было покончено, компания шумно и беспорядочно вывалилась на улицы Ливерпуля. Вечерний город, обычно серый и суровый в холодном марте, под лучами заходящего солнца казался почти волшебным. Парни дурачились: Джон и Пол наперебой пародировали прохожих, а Джордж, заметив фургончик с мороженым, вдруг решил проявить галантность.       — Держи, Звёздочка. Это самое холодное, что есть на этой планете, не считая сердца тëти Мими, когда Джон опаздывает к ужину, — хмыкнул Харрисон, протянув ей рожок. Эйс смотрела на мороженое так, будто ей вручили живой пудинг на тонких ножках. Она лизнула его и зажмурилась.       — Холодное.. Очень вкусно. Спасибо, Джордж!       Они дошли до берега реки Мерси и уселись на краю причала, свесив ноги над тëмной водой. Ливерпуль затихал, окутываясь фиолетовыми сумерками.       — Знаете... — тихо произнесла Эйс, и её голос почти растворился в плеске воды о сваи причала. Она не смотрела на ребят, её взгляд был прикован к едва заметной серебристой точке в вышине. — Там, то есть, на звëздах, совсем нет тишины. От неё не болит голова. Это... как будто вся Вселенная дышит.       Она поджала колени к подбородку, и её фигура в огромном несуразном пальто показалась совсем крошечной на фоне пустынного порта.       — Иногда мне снится, что я просто стою на краю вечности, а мимо проплывают города из чистого света. И там не нужно слов, чтобы тебя поняли. Ты просто думаешь о тепле — и оно касается твоих плеч. Вы здесь так мечтаете о славе, о том, чтобы вас услышали... А там всё уже услышано. Каждая ваша песня. Даже та, которую вы ещë не придумали, уже летит где-то между Юпитером и Марсом! Уже летит. Я часто думаю: а помнят ли звезды нас так же сильно, как мы помним о них? Наверное, им тоже бывает одиноко в этой пустоте, и они светят так ярко просто для того, чтобы кто-то в Ливерпуле посмотрел вверх и улыбнулся.       Она замолчала, и парням показалось, что воздух вокруг неё на мгновение стал прозрачнее и холоднее, а далекий свет звëзд на мгновение отразился в её зелёных глазах не бликом, а целым живым созвездием.

***

      Утро в доме на Мэнлав-авеню напоминало затянувшийся акт из комедии абсурда. Джордж Харрисон, в своем лучшем пиджаке и с начëсом, напугавшим до смерти миссис Харрисон, на который ушло полфлакона лака, уже битый час пытался прорвать оборону тëти Мими, не пускавшей его даже на порог.       — Миссис Смит, мы просто пойдëм в парк Сефтон! — Джордж старался придать голосу максимум невинности. — Подышим воздухом, я научу Эсс танцевать джаз.. Там все танцуют по пятницам! Это же образовательный процесс!       — Я знаю ваш «образовательный процесс», Харрисон, — Мими сурово поджала губы, не выпуская из рук швабру, которая в её руках выглядела как скипетр власти. — Вы опять притащите её в какой-нибудь подвал слушать ваш грохот, который вы называете музыкой. А девочка и так… особенная. Ей нужен покой, а не ваши прыжки.       Пока Джордж отвлекал «стражу», Джон и Пол заперлись в комнате на втором этаже, давясь от смеха. Они решили, что Эйс слишком серьезно относится к своим космическим материям, и пора бы ей познакомиться с чисто английским чувством юмора. Чумная. План был прост и по-детски жесток: они соорудили перекошенное жизнью «привидение» из старой простыни и ведра, снабдив конструкцию тугой пружиной, которая должна была выстрелить из шкафа, как только Эйс потянется к ручке. Весь вчерашний день Мими раскладывала её "новые вещи" по полочкам с маниакальной педантичностью, которая так и не прижилась в шкафу Джона.       — Если она из сумасшедшего дома, её проберëт до костей, — шептал Пол, натягивая леску. — А если нет — просто посмеëмся.       — Ринго, ну чего ты кислый такой? — Джон толкнул Старра локтем, когда тот вошëл в комнату. — Это же просто шутка.       — Она не поймëт, Джонни, — Ринго хмуро смотрел на леску. — Для неё «страх» — это, наверное, когда звезда гаснет, а не когда дырявое ведро падает на голову. Оставьте её в покое, она же… она же как стекло.       Джона было уже не остановить. День пролетел в суете: репетиции, споры о новых аккордах и мелкие перепалки. Эйс весь день ходила тихая, словно предчувствуя что-то. Она честно помогала Мими с глажкой, но утюг плевался кипятком и шипел, и её неуверенно выставили вон, попросив заняться чем-нибудь у себя. Тëтя до сих пор впадала в странное состояние мрачной тоски или пугающей неловкости, когда её племянница бродила где-то неподалёку.       В тишине наспех приготовленной спальни её и поджидала ловушка. Когда из темноты шкафа с грохотом вылетело белое нечто, Эйс не закричала. Она просто замерла, уронив синий камень. Джон выглянул из-за шторы, но практически сразу же нырнул обратно: для Мими, вбежавшей на шум, картина, открывшаяся взгляду, стала последней каплей. Разгромленная комната, измазанная чем-то простыня и Эйс, стоящая посреди хаоса с абсолютно пустым взглядом.       — Довольно! — сорвалась Мими. Её голос сломался, она сглотнула, сжав губы. Нет, Джули, видит бог, я старалась. — Раз ты не умеешь вести себя в приличном доме, посидишь там, где твои штучки ничего не испортят. За мной, живо!       Обед прошел в гробовой тишине. Эйс отвели в старый подвал — сырое, темное место, где пахло углем и застоявшейся водой. Там был выложен пол, была лампочка, старая мебель и ящики с ненужными "воспоминаниями". Дверь хлопнула, отрезая её от мира.       Джон сидел на кухне, бездумно ковыряя вилкой в тарелке. Гордость за удачный розыгрыш и лютая злоба за свою мать испарились, оставив после себя тошнотворное чувство вины.       — Она там в темноте, — не выдержал Ринго, глядя на Джона с непривычной яростью. — В этом сыром углу. А вы сидите и жрëте.       Фрик из телека. Конечно.       Через маленькое, забранное резной решëткой окошко подвала было видно, как капли дождя разбиваются об асфальт. Там, внизу, Эйс прислонилась лбом к холодной стене. Она не обижалась на Джона или Пола. Девушка знала: она забрала у Джона самое дорогое. Все постоянно твердили, что дети не виноваты, но она была "странной". Ни Джули, ни маленькая Джеки никогда такими не были. Она просто мечтала о том, как звëзды там, наверху, никогда не закрывают друг друга в подвалах. Она закрыла глаза.

***

      Июль в Ливерпуле выдался аномально тëплым. Город больше не напоминал старое корыто; теперь он был похож на разогретую солнцем пластинку Элвиса, медленно вращающуюся под звуки детского смеха и дребезжание трамваев. Для «Битлз» это лето стало особенным: они обживали эту реальность вместе с Эйс, которая за три месяца почти научилась не пугать соседей своими внезапными философскими монологами и птичьими перьями на крыльце.       Джон, вопреки ожиданиям Мими, превратился в самого преданного и одновременно невыносимого брата. Он больше не подкладывал Эйси пауков, но его дерзость, бурлящая наглость, никуда не делась.       — Слушай, Эйс, если ты ещë раз разложишь свои «магические» синие булыжники прямо на моих черновиках, я выкину эти марсианские мелки в Мерси, — ворчал он, ероша ей волосы.       Никто не вспоминал, что он первым бросался на любого парня в квартале, который смел слишком долго заглядываться на её странные, вечно суженные зрачки пыльных зелёных глаз. Для Джона она стала якорем — живым напоминанием о том, что мир не заканчивается на пороге грязного паба.       Джордж перешëл в решительное наступление на «романтическом фронте». Он пытался окружить Эйс заботой, комичной и трогательной. Они чаще гуляли, и Харрисоны привыкли к её фигурке, устроившейся на скрипящем диване в их уютной гостиной перед телевизором.       К концу июня изобретательный Ринго придумал для них свою игру — «Звëздный бой». Они могли часами сидеть на заднем дворе, и Ринго подбрасывал в воздух мелкие пыльные камешки, а Эйс должна была пытаться поймать их на лету или отбивать в сторону дырявых садовых жестяных вëдер так, чтобы получался простенький ритм. Она часто промахивалась, но её неуклюжесть была такой искренней, что парни заходились от хохота.       — Давай, Звëздочка, ещë раз! — азартно кричал Ринго. — Смотрите, она почти попала! Еще пара недель, и я возьму тебя вторым барабанщиком!       Они дурачились, слонялись по Ливерпулю, и в эти моменты Эсс казалась самой счастливой девчонкой на свете, даже если жизнь на далëком-далëком Марсе была лишь плодом её богатого воображения.       По вечерам Пол настойчиво забирал девочку к себе в гости на Фортлин‑роуд. Он бережно расчехлял акустическую гитару, свою первую и оттого невероятно любимую, усаживал Эйс рядом на кровать Майка и терпеливо ставил её пальцы на гриф.       — Видишь, этот аккорд — это как... как будто ты открываешь дверь в тëплую комнату, — объяснял он. — А этот, минорный, — это когда ты стоишь на перроне и смотришь вслед уходящему поезду. Или прощаешься с кем-то. Иногда.. ну, иногда навсегда.       Эйс слушала его, затаив дыхание. Она пробовала извлечь звук, и хотя струны под её непривычными пальцами часто фальшивили и дребезжали, она замирала от восторга.       В один из таких вечеров, когда солнце тонуло в Мерси, они все сидели в кругу в спальне Леннона. Пол негромко перебирал струны, вычитывая свои пакостные ошибки, Джон напевал что-то дерзкое из Элвиса, Ринго отстукивал ритм по коленям, а Джордж подкладывал Эйс лучшие кусочки печенья.       — Знаете, — вдруг сказала девушка, разглядывая свои испачканные в земле ладони; она весь день помогала Мими пересаживать разросшиеся цветы, — я долго думала, что я здесь чужая. Что я просто смотрю кино про чужую жизнь. Но теперь... мне кажется, я начинаю помнить, как пахнет Ливерпуль после дождя лучше, чем свои собственные сны. И я больше не хочу никуда уходить.       Джон замер и посмотрел на неё — серьëзно, перепуганно и почти нежно.       — Попробуй только, — буркнул он. — Я уже пообещал Мими, что ты поможешь ей с садом. Ты теперь наша, Звëздочка. Странная ты или нет — какая к чëртям разница?

***

      Было душно, как на старом, забитом хламом чердаке. В пабе «The Cavern» (или в одном из тех подвалов, где пахло сыростью и надеждой) было столько народу, что даже воздух казался почти осязаемым, загустевшим, как столярный клей. Джон, Пол, Джордж и Пит (который всё еще сидел за барабанами, пока Ринго ошивался рядом в качестве «главного ценителя», не рискнув выйти на сцену вместо Беста) рубили рок-н-ролл так, будто от этого зависела их жизнь.       Эйс пробралась к самой сцене. На ней было то самое «бензиновое» пальто, которое она наотрез отказалась выкидывать, рыжеватое платье, подаренное Мими, и пара значков, которые она прицепила вверх тормашками, потому что «так они выглядят симпатичнее, Джонни». Она стояла, притопывая ногой невпопад, и смотрела на Джона с таким восторгом, будто он был первым аборигеном, на её глазах добывшим огонь где-нибудь в Папуа-Новой Гвинее.       В перерыве, когда парни, потные и взъерошенные, пытались прорваться к бару, Эйс случайно столкнулась с безупречно одетым мужчиной. На фоне кожаных курток, крика Элвиса и помятых пиджаков он выглядел как гость с другой планеты — даже более инопланетно, чем сама Эйс. Это был Брайан Эпстайн.       — Осторожнее, мисс, — мягко произнес он, придерживая её за локоть. — В этой давке легко потерять равновесие.       — О, я в порядке, — Эйс серьëзно посмотрела на его идеально завязанный галстук. — У вас очень симметричный узел. Наверное, в нем живëт очень дисциплинированное эхо.       Брайан на мгновение лишился дара речи. Он привык к фанатам, пьяным матросам, к педантичным менеджерам, но не к девушкам, которые ведут беседы с его полосатыми галстуками. Отнюдь.       — Простите? — переспросил он, теряясь. Лёгкий смешок порвал воздух, повиснув где-то у Эйс над макушкой.       — Брайан, не слушайте её! — крикнул Джон, проталкиваясь к ним. — Это моя сестра, она думает, что мир — это конструктор, который собрали без инструкции. Пошли в кафе, я сейчас съем собственный гитарный ремень от голода!       Через десять минут вся компания, включая озадаченного, но заинтригованного Брайана, сидела в ближайшей забегаловке. Стол был завален тарелками с жареными сосисками и чипсами с рыбой.       — Так, Эсс, — Джон грозно наставил на неё вилку, будто наставив прицел своей волшебной палочки. — Если ты ещë раз скажешь Брайану, что его аура пахнет свежевыглаженным картоном, мы оставим тебя платить по счетам, учти, бессовестная ты малявка!       — Но Джонни, это же комплимент! — Эйс невинно захлопала ресницами, пытаясь подцепить сосиску пальцами. — Картон — это очень честный материал.       — Ешь вилкой, ради всего святого! — простонал Пол, закрывая лицо руками. — Брайан, вы нас извините, мы её нашли в капусте. В очень странной, импортной капусте. О боже, я не могу на это смотреть!       Он простонал и сполз куда-то под стол. Ринго вздохнул, невозмутимо вытирая девушке пальцы салфеткой. Джордж тем временем пододвинул к Эйс свою тарелку.       — Звëздочка, не слушай их. Хочешь ещё чипсов?       — Харрисон, прекрати заниматься подкупом инопланетян! — хохотнул Ринго, который уже успел стащить у Пола пару чипсин, пока Маккартни исчез из поля зрения. — Эсс, скажи им, что мой ритм сегодня был настолько крутым, что даже твои «звëздные соседи» прибавили громкость!       На последней песне Риччи всё же вышел на сцену.       — Твой ритм был похож на то, как падает кастрюля, но делает это с большим достоинством, — серьезно ответила Эйс, и вся компания взорвалась хохотом.       Брайан, сначала чувствовавший себя не в своей тарелке, вдруг поймал себя на том, что улыбается. Ты окончательно сошёл с ума, Эпстайн. Ты чокнулся. В этой суматохе, в этих нелепых пререканиях и шутках было столько жизни, сколько он не видел во всëм деловом Ливерпуле за всю свою жизнь.

***

      Сентябрь обрушился на Ливерпуль звоном школьных колоколов и запахом свежей тетрадной бумаги. Эйс, к всеобщему изумлению, устроилась на работу в небольшую лавку «У миссис Хаггинс», где торговали всем: от пуговиц до заветренного печенья. Миссис Хаггинс души не чаяла в новой помощнице, хотя та и раскладывала консервные банки не по алфавиту, а «по степени их внутренней радости».       Жизнь девушки вошла в странную, почти человеческую колею. Утром она натягивала форменную юбку, скучную блузку и отправлялась в выпускной класс старшей школы вместе с Майком, младшим братом Пола.       — Эсс, ради всего святого, не говори учителю биологии, что мы произошли от поющих облаков, — умолял Майк, пока они шли по Мэнлав-авеню. — Он и так на меня косо смотрит после того, как Пол пришел на родительское собрание в кожаной куртке.       — Но Майк, это же так очевидно, — Эйс поправляла галстук, который постоянно норовил перекрутиться. — Просто ваши облака слишком долго сидели в очередях и забыли все песни. Ещё бы! Тут и родную маму можно забыть, — Она поëжилась, крепче запахивая ворот потрëпанной куртки брата.       Джон, наблюдая за этой «нормализацией», пребывал в сложном настроении. Мими называла такое настроение «мерзопакостным». Леннон часто заваливался в лавку в разгар рабочего дня, опирался на прилавок и сверлил Эйс своим фирменным колючим взглядом.       — Ну и как успехи на ниве капитализма, сестрëнка? — язвил он, пока она пыталась взвесить фунт сахара. — Ты уже научилась отличать шиллинг от пуговицы, или всё еще надеешься, что люди начнут расплачиваться добрыми намерениями?       Эйс в ответ лишь закатывала глаза и загадочно улыбалась, и Джон затихал, натыкаясь на её безмятежное спокойствие. В его взгляде проскальзывало что-то странное — смесь гордости и непонятной тоски, словно он боялся, что Ливерпуль окончательно «приземлит» его Звëздочку, бездушно вдавит в асфальт. «Моя сестра — фрик» звучало всё реже.       Джордж не терял времени зря. После одного из особенно скучных пыльных киносеансов, когда они возвращались домой через пустой парк, он наконец решился. Это было ужасно неловко и мокро, пахло сигаретами «Вудбайн» и мятной жвачкой. Они целовались за углом старой аптеки, и, вернувшись домой, Джордж полчаса не мог попасть ключом в замочную скважину, так сильно дрожали его руки.       — Ты какая-то... тëплая, — пробормотал он после их второго поцелуя. — Я думал, ты начнëшь искрить или типа того.       — Только если ты наступишь мне на ногу, Джорджи, — хихикнула она, поправляя его вечно взъерошенную чëлку.       А по выходным, когда шум большого дома Мими становился невыносимым, Эйс сбегала на крышу полуразрушенного дома, едва уцелевшего после войны. Там её всегда ждал Ринго. Они сидели, свесив ноги над водостоком, и смотрели на огни порта.       — Знаешь, Звëздочка, — говорил Ринго, затягиваясь ужасно пахнущей сигаретой, — мне кажется, ты единственная в этой банде, кто понимает, что барабанить можно даже по тишине.       Они болтали часами. Ринго рассказывал ей о своих дурацких болезнях в детстве, а она — о том, как трудно привыкнуть к тому, что на Земле время идëт только в одну сторону. О том, что жизнь так быстро заканчивается. Ну и что ж. Ко всему, в конце концов, можно привыкнуть.       В этой новой жизни Эйс всё было на своих местах: и дурацкие домашние задания по тригонометрии, которые ей помогал делать Пол (параллельно объясняя устройство доминантсептаккорда), и ворчание Мими по поводу её «слишком короткой юбки». И это было почти идеально, если бы не одно удушающее, точное, как часы, «но»: иногда, стоя за прилавком, Эйс замирала, глядя на небо так, будто ждала звонка из места, где не существует ни сахара по фунту, ни выпускных экзаменов. Абсолютно ничего.

***

      Школьный бал в Ливерпуле — это событие, где запах дешевого пунша борется с ароматом лака для волос, а накрахмаленные воротнички душат будущих докеров и клерков. Эйс стояла перед зеркалом в своей комнате, критически осматривая платье, которое тётя Мими перешила из своего старого наряда. Оно было нежно-лимонного цвета, и девушка приколола к плечу один из своих «лунных» камней, который в полумраке казался просто маленьким кускочком стекла.       — Майк, если ты наступишь ей на подол, я лично настрою твою камеру так, что она будет издавать только звуки раненого бегемота, — предупредил Пол брата, затягивая тому галстук в прихожей.       В спортзале школы было душно. Майк честно пытался развлекать Эйс разговорами о футболе и камерах, но она больше смотрела на пустую сцену. А потом в зале погас свет, и на подмостки вышли они.       Появление «Битлз» на школьном балу не было согласовано с директором. Они просто ввалились туда, шумные и даже немножко пьяные, с усилителями наперевес, ведомые Джоном, у которого на лице почти что горела надпись: «Сейчас мы разнесëм к чертям собачьим этот ваш скворечник!»       — Эй, неудачники! — проорал Джон в микрофон, и по залу прошëл гул. — Хватит топтаться на месте под эти сопливые вальсы. Сейчас будет музыка! Слышите, мистер Побджой, сэр! — Джон расхохотался, не забыв показать покрасневшему от злости директору язык. — Сейчас мы сыграем специально для вас!       Они ударили по струнам так, что штукатурка с потолка посыпалась в пунш. Это был дикий, первобытный рок-н-ролл, как будто весь космос зашатался и упал с неба. Эйс стояла в центре зала, и её глаза светились — не от магии, а от чистого, почти что живого восторга.       Джордж, закончив своё соло, спрыгнул со сцены прямо к ней. — Можно пригласить тебя на танец, который не одобрят учителя? — он тяжело дышал, и его начëс окончательно растрепался.       Они кружились в самом безумном танце вечера. Харрисон пытался вести, но Эйс двигалась так, будто гравитация для неё была лишь дружеским советом, а не законом. Ни один закон не был для неё, но она была для всех. В какой-то момент Джордж снова поцеловал её — прямо под неодобрительным взглядом завуча, и это было лучше любого кино.       Леннон со сцены наблюдал за ними, продолжая яростно бить по струнам. В его взгляде промелькнула тень — та самая смесь ревности брата и восхищения художника. Он видел, как Эйс смеëтся, как она становится частью этого шумного, грязного, прекрасного Ливерпуля. Какой-то кусочек в темном уголке души вспыхнул и оттаял.       Позже, когда их всё-таки выставили из школы под угрозой вызова полиции, они сидели на остывающих ступенях спортзала.       — Ну что, Эсс, — Джон вытирал пот со лба полой куртки. — Теперь ты официально дипломированный земной подросток. Получила порцию человеческого безумия?       — Знаешь, Джон, — она прислонилась головой к его плечу, глядя на звёзды над крышей школы. — У вас в спортзале было больше света, чем в некоторых туманностях.       Ринго, сидевший рядом и доедавший украденный с бала бутерброд, кивнул:       — Это потому, Звëздочка, что мы играли так, будто завтра не существует. А когда завтра нет, звёзды спускаются пониже, чтобы послушать.       Это был их триумф. Уже не Каверн, ещё не Берлин. Когда они расходились по домам, Эйс нашла в кармане своего платья странную записку, оставленную кем-то в лавке миссис Хаггинс. В ней было всего три слова: «Пора возвращаться домой».

***

      Февраль выдался на редкость снежным. Поля на окраине города превратились в бескрайние белые простыни, и парни, забыв про статус «крутых рокеров», носились по сугробам, как десятилетние мальчишки. Эйс, закутанная в колючий шарф тёти Мими, выглядела среди этого великолепия совершенно потерянной. Она подставляла ладони падающим хлопьям, вдыхала морозный воздух и сияла от предвкушении чего-то совершенно нового.       — Звёздочка, лови! — крикнул Ринго, запуская в неё идеально слепленным снежком. Он попал ей прямо в плечо, и Эйс, вместо того чтобы обидеться, начала обстоятельно смахивать оставшийся на куртке снег. Тётя Мими терпеть не могла мокрые вещи и замерзшие пальцы. Она была педантична, о да.       Вскоре завязалась настоящая битва. Пол и Ринго построили «крепость» из старого бревна и снега, а Джон и Джордж пошли в атаку. Смех, крики и хруст белоснежных сугробов заполняли морозный воздух. В какой-то момент Джордж повалил Эйс в снег, и они оба, задыхаясь от смеха, замерли на мгновение. Харрисон осторожно убрал прядь волос с её лица, его взгляд стал мягким, тягучим и совсем капельку собственническим.       Джон, стоявший в паре метров с занесенной для броска рукой, внезапно замер. Вид Джорджа, склонившегося над Эйс, отозвался внутри него не просто колющим раздражением, а острой, режущей болью. Он почувствовал, как в груди что-то лопнуло. Это было не братское чувство. Это было то самое «нечто», что он так тщательно прятал за сарказмом и грубостью.       — Эй, Хазза, хватит возиться, мы проигрываем! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала подступающая злоба.       — Да расслабься, Джонни, мы же просто отдыхаем, — Джордж обернулся, не выпуская руки Эйс.       — Я сказал, вставай! — Леннон шагнул вперед и с силой толкнул Джорджа в снег.       Ссора вспыхнула мгновенно. Слово за слово, и два лучших друга катались по снегу, нанося друг другу беспорядочные удары. Пол и Ринго бросились их разнимать, а Эйс стояла в стороне, обхватив себя руками. Её взгляд стал отстраненным, почти прозрачным. Она видела не драку, а хаос эмоций — тëмный, липкий страх Джона и искреннее недоумение Джорджа. В этот момент она снова почувствовала себя чужой.       Вечером Джон сидел один на крыльце дома Мими. Февральский ветер пробирал до костей, но он не уходил. В голове крутились обрывки мыслей. «Что со мной не так? Она же... она же просто девчонка. Странная, нелепая. Почему меня так корёжит от того, что Джордж её целует?»       Он закрыл глаза и впервые за долгое время обратился к образу матери.       «Мама, ты всегда говорила, что любовь — это когда ты находишь того, кто видит ту же музыку, что и ты. Но почему эта музыка так похожа на реквием?»       Он чувствовал себя преданным самим собой. Его дерзость, его защитный панцирь дали трещину. Эйс сидела в своей комнате, глядя на синий камень, перекладывая его из ладони в ладонь, поглаживая пальчиками белеющие прожилки. Она больше не пыталась быть «нормальной». Она просто слушала, как за стеной плачет февраль, и понимала, что их время растворяется в вечности и становится всё более зыбким.

***

      Репетиции в феврале стали напоминать минное поле. Воздух в тесной комнате был настолько густым от напряжения, что, казалось, его можно было резать гитарной струной. Джон и Джордж больше не спорили о тональностях — они обменивались короткими, как выстрелы, колкостями.       — Ты опять опаздываешь в долю, Хазза, — бросил Джон, не глядя на друга. Его пальцы нервно терзали гриф. — Может, поцелуи на морозе замедляют реакцию?       — А может, тебе просто стоит следить за своим ритмом, а не за моей личной жизнью, Леннон? — огрызнулся Джордж.       Он даже не настраивал гитару, просто стоял, скрестив руки, с покрасневшими от недавней драки костяшками пальцев.       Ринго, обычно выступающий всеобщим миротворцем, в этот раз не выдержал. Он с силой ударил палочками по ободу малого барабана — звук вышел сухим и резким, как звонкая пощëчина.       — Хватит! — рявкнул он. — Если вы хотите драться, идите на улицу и валяйтесь в сугробах, пока не посинеете. А здесь мы либо играем музыку, либо я ухожу пить чай к Мими. Вы превращаете рок-н-ролл в похоронный марш по собственной дружбе!       Пол, наблюдавший за всем этим со своего угла, отложил бас-гитару. Он был единственным, кто понимал: дело не в технике игры.       — Джон, послушай, — тихо сказал Пол, подойдя к другу после попыток что-то сыграть. В его голосе звучала та редкая мудрость, которая делала его старше своих лет. Макка в такие минуты напоминал своего отца Джеймса. — Ты не можешь ненавидеть весь мир только за то, что в нём появилось что-то, что ты не можешь контролировать. Эйс — не трофей и не ошибка. Она просто есть. Понимаешь? И если ты не разберëшься со своими призраками, ты потеряешь и её, и нас. А мы уже наломали дров.       Эйс на репетицию не пришла. Она сидела на кухне в доме Маккартни, слушая, как отец семейства смотрит матч по телевизору, когда младший брат Пола, Майк, пытался отвлечь её, показывая свои первые фотографии, смазанные и засвеченные, но невероятно ценные.       — Они просто дураки, Эсс, — говорил Майк, видя, как она замерла, глядя в одну точку. — Джордж и Джон... они как два кота в одной коробке. Им нужно время, чтобы понять, что коробка достаточно большая для всех.       Эйс слабо улыбнулась. Она чувствовала их боль, как радиопомехи.       — Майк, ты знаешь... — она осеклась, но нашла силы продолжить, — люди не делят свет. Если кто-то горит ярко, остальные просто греются рядом. Почему свет превращается в пожар?       Она выглядела хрупкой и бесконечно далекой. Конфликт парней выбивал её из той колеи «нормальности», которую она так бережно выстраивала всю осень. Вечером, когда репетиция окончательно развалилась, Ринго поймал Джона на выходе.       — Ты ведь знаешь, что она всё чувствует, да? — спросил он, преграждая путь. — Твою ярость, твою тоску. Ты пугаешь её, Джонни. А Звёздочки гаснут, когда им становится страшно.       Джон ничего не ответил. Он застегнул куртку и ушел в метель, оставив друзей стоять в дверях. Февраль продолжал вымораживать всё тепло, что они накопили за лето, и впервые за долгое время будущее «Битлз» казалось таким же туманным, как берега Мерси всю последнюю неделю.

***

      Февральское напряжение достигло своего апогея в маленькой, прокуренной репетиционной комнате. Воздух был пропитан запахом дешевого табака и невысказанных обид. Было ужасно душно. Они едва могли дышать.       Последняя драка вспыхнула мгновенно. Джон, взвинченный до предела собственной внутренней борьбой, в очередной раз съязвил по поводу «приторных» аккордов Джорджа. Ответ Харрисона был тихим, но хлëстким, задевающим самое больное — одиночество Джона. Гитары были отброшены в сторону. Глухие удары, хриплое дыхание и звук рвущейся ткани куртки — они не просто дрались, они пытались выбить друг из друга ту невыносимую неопределенность, которая повисла над группой. Фрик. Моя сестра — фрик.       — ПРЕКРАТИТЕ! — Крик Пола разрезал комнату, как лезвие. Он стоял, тяжело дыша, с широко распахнутыми глазами, полными отчаяния. — Вы ведете себя как дети в песочнице, пока весь мир готов рухнуть! Посмотрите на неё!       Джон замер, прижав Джорджа к стене. Он обернулся и увидел Эйс. Она стояла в дверях, бледная, почти прозрачная в сером свете зимнего дня. В её глазах не было страха — там была бесконечная, вселенская печаль. В этот момент мысли Джона закрутились в безумном вихре. Он осознал, что его чувства к Эсс — это не просто привязанность. Это была «больная любовь» — разрушительная, колючая, не знающая компромиссов.       Он ненавидел себя за то, что нуждается в ней так же сильно, как в музыке. Он чувствовал себя предателем собственной души, разрываясь между желанием защитить её от всего мира и желанием присвоить себе её свет.       Эйс медленно подошла к ребятам. Её движение было робким, но в нëм чувствовалась сталь.       — Вы ломаете друг друга из-за тени, которой скоро не будет, — тихо произнесла она. — Если моя «нормальность» требует вашей вражды, то эта нормальность мне не нужна. Я уйду до того, как вы забудете, как вместе петь. Вы ничего не поняли, да?       Тишину, последовавшую за её словами, нарушил стук в дверь. На пороге стоял Брайан Эпстайн, безупречный и спокойный, как всегда. Он окинул взглядом разгромленную комнату и взъерошенных, нахохлившихся парней.       — Кажется, я пришел вовремя, — иронично произнес он, поправляя галстук. — У меня есть для вас предложение. Контракт. Поездка в Лондон и первые настоящие записи. Но только при условии, что вы станете профессионалами. Миру нужны «Битлз», а не кучка драчливых подростков.       Он положил на стол папку с бумагами. Для парней это был путь к тем самым звëздам, о которых мечтал Джон. Они все мечтали об этом. Это был шанс. Но для Эйс это было не так: её время в Ливерпуле неумолимо подходило к концу.

***

      Это был один из тех странных мартовских дней, когда весна вдруг решает наступить на неделю раньше. Солнце над Ливерпулем было ярким и холодным, как свежевымытое стекло. Брайан ждал их подписей под контрактом, но Джон, будто по негласному уговору с остальными, объявил: «Сегодня мы не музыканты. Сегодня мы просто люди». Они провели этот день так, словно пытались втиснуть в него всю оставшуюся жизнь, забытую Богом и целой Вселенной.       Сначала была набережная Мерси. Своего рода традиция. Они бегали по причалу, и Пол пытался научить Эйс правильно свистеть, прижав пальцы к губам, а она смеялась так искренне, что у Джорджа теплело и больно щемило в груди. Потом они заскочили в «их» кафе, и Джон лично следил, чтобы Эйс принесли самый большой кусок яблочного пирога. Не было ни споров, ни колкостей. Леннон сидел рядом, иногда касаясь её плеча своим, и в этом жесте было больше нежности, чем во всех его песнях о любви.       — Знаешь, Джонни, — прошептала она, когда они на мгновение остались одни у окна, — Ливерпуль сегодня пахнет так, будто он хочет улететь.       — Не выдумывай, — буркнул он, но глаза его оставались добрыми. — Он просто наконец-то умылся.       Ринго купил ей на последние деньги нелепую брошь в виде гитары, а Джордж весь вечер не выпускал её ладонь из своей. Они дурачились, фотографировались в тесной будке, пытаясь влезть в неё все скопом и строя рожи, и Эйс на этих снимках выглядела абсолютно земной девчонкой — счастливой, смеющейся и немного растрëпанной.       Вечер застал их на крыше дома Маккартни. Они смотрели, как зажигаются огни города.       — Мы покорим этот мир, — тихо сказал Пол, глядя на друзей. — Брайан выведет нас на свет.       — Вы и так свет, — ответила Эйс. Она обняла каждого по очереди — долго, крепко, словно запоминая ритм их сердец. Джона она обняла последним, и он почувствовал, как она на секунду прижалась щекой к его кожаной куртке, уткнувшись носом ему в шею. — Помните: музыка — это то, что остается, когда всё остальное уходит. Вы не забудете? Обещаете, да? Я же вас знаю. Вы выростете и станете жутко старыми. Старыми и ворчливыми.       — Как тëтка Мими?       — Ага.       Когда они расходились, была уже глубокая ночь. Джон проводил её до двери спальни.       — До завтра, Эсс? — спросил он у двери.       — До завтра, Джон, — ответила она и задумчиво посмотрела мимо него, как в тот дождливый мартовский день, когда она впервые появилась в его жизни.       Утром Джон проснулся от непривычной тишины. Он бегом спустился вниз, ожидая услышать ворчание Мими или звон посуды, но в доме было пусто. Комната Эйс была идеально прибрана. Кровать заправлена. На тумбочке лежал тот самый синий камень, который больше не светился, и та самая нелепая брошь-гитара от Ринго.       Ни записки, ни прощальных слов. Просто пустое пространство там, где ещë вчера было целое созвездие. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, не оставив после себя даже отпечатка на пыльном подоконнике. Ливерпуль снова стал просто городом, а небо над ним — просто небом.

***

      Первым неладное заподозрил Ринго. Он зашел за Джоном пораньше, в надежде, что Звëздочка снова попытается «настроить» его барабанные палочки, но вместо этого наткнулся на Леннона, который застыл в дверях её комнаты.       — Она... она просто не вышла к завтраку, — хрипло произнес Джон. Он стоял, сжимая в руке край дверного косяка так, что побелели костяшки. — И Мими.. Она сошла с ума! Она говорит, что не было никакой девчонки!       Через полчаса в комнате собрались все.       Джордж ворвался в комнату последним. Он всё ещë тяжело дышал после бега, его лицо горело от запоздалого мартовского мороза.       — Где она? — выдохнул он, оглядывая безупречно заправленную кровать. — Эсс! Это не смешно! Джон, где этот розыгрыш?       Но Джон не отвечал. Он медленно подошел к тумбочке и взял в руки синий камень. Раньше он казался чуть тëплым, а теперь это был просто холодный кусок стекла, в котором не осталось ни искры. Рядом лежала брошь-гитара, которую Ринго подарил ей вчера. Она не взяла её с собой. Она не взяла ничего.       — Она ушла, Джорджи, — тихо сказал Пол, положив руку на плечо Харрисону. — Посмотри на комнату. Здесь даже пыль не шелохнулась. Как будто её здесь и не было.       — Как это — не было?! — сорвался на крик Джордж, отталкивая руку Пола. — Мы вчера... мы же были вместе! Мы смеялись! Мы ели этот чертов пирог! Джон, скажи хоть что-нибудь!       Джон наконец поднял голову. Его глаза за стëклами очков были сухими и колючими, но в них плескалась такая пустота, от которой Ринго стало холодно.       — Она предупреждала, — голос Джона был ровным, почти механическим. — Она сказала, что музыка остается, когда всё уходит в тишину. Похоже, тишина наступила раньше, чем мы успели дописать песню. Мы просто сошли с ума. — Он без сил опусился на пол у кровати. Мы все. Мы просто чокнулись.       Ринго подошел к окну и приоткрыл его. На подоконнике лежал тонкий слой свежего снега, на котором не было ни единого следа. Ливерпуль за окном жил своей обычной жизнью: гремели трамваи, кричали чайки у Мерси, где-то вдалеке гудел заводской гудок. Но для четверых парней мир внезапно стал плоским и лишенным цвета. Стало страшно.       Они сидели в этой стерильно чистой комнате, чувствуя, как внутри каждого разрастается огромная дыра. Исчезновение Эйс было не просто потерей девушки или сестры — это было исчезновение магии, которая позволяла им верить, что они больше, чем просто кучка ребят из портового города. Исчезновение веры в свой собственный разум.       — Брайан ждет нас в студии через два часа, — первым нарушил молчание Пол. Его голос дрожал, но он старался держаться. — Нам нужно подписать бумаги.       — К чëрту бумаги, — прошептал Джордж, садясь на пол и закрывая лицо руками.       — Нет, — Джон резко выпрямился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный блеск. — Мы поедем. И мы будем играть так, чтобы она услышала нас, где бы она ни была. Она хотела, чтобы мы звучали? Мы будем греметь на всю вселенную, чёрт бы её побрал!       Он ещë раз взглянул на пустую кровать, развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. На тумбочке остался лежать холодный синий камень, ставший теперь просто сувениром из лета, которого никогда не было.       — Ну да, — Джон замер в дверях, его рука судорожно сжала дверную ручку. Он медленно обернулся к парням, и в его взгляде на мгновение промелькнула тень той самой безумной надежды, которую он всегда маскировал цинизмом. — Конечно. Помните, она говорила тогда на набережной? Что наши песни уже летят где-то там... между Марсом и Юпитером. Что всё уже услышано, даже то, что мы ещё не придумали. Он криво усмехнулся, но губы его дрожали. — Она не просто ушла. Она ушла туда, где наша музыка уже стала частью неба. И если мы сейчас сдадимся, если мы замолчим — мы предадим не только себя. Мы предадим единственный маяк, который она нам оставила. Так что подберите свои челюсти с пола, парни. Мы едем в Лондон. И мы будем орать в микрофоны так, чтобы на Марсе заложило уши.       Джон первым зашагал вниз по лестнице, и звук его тяжелых ботинок по ступеням казался началом нового, яростного ритма, в котором больше не было места сомнениям.

***

      Прошло десять лет. Ливерпуль всё так же кутался в серое пальто туманов, но мир за это время перевернулся столько раз, что голова шла кругом.       Брайан ушëл первым. Он оставил этот мир в тот момент, когда музыка его подопечных стала слишком сложной для обычных концертных площадок. В его пустой квартире на Белгравия-сквер ещë очень долго витал запах дорогого табака и той самой «дисциплины», которой он когда-то так поразил их. Его уход стал для потерей горизонта, той самой черты, которая отделяла их земную славу от чистого убивающего безумия космоса.       Шотландия, утро на ферме. Пол сидит на заборе, прижимая к плечу старую акустическую гитару. Вокруг тишина, прерываемая лишь блеянием овец. Он пытается подобрать переход в новой песне, но пальцы сами собой соскальзывают в тот самый «аккорд-дверь», который он показывал ей. Пол слышит, как гремит посудой Линда. Он замирает, глядя на туман, ползущий по лощине, и вдруг тихо свистит — так, как он учил её, прижав пальцы к губам. Свист улетает в пустоту, и Пол улыбается: он знает, что мелодия найдена, потому что она пахнет тем самым мартовском ливерпульским дождëм.       Хенли-он-Темс, закат в саду. Джордж ползает по земле, пачкая брюки, он высаживает новый сорт лаванды. Его руки в грязи, на лице — спокойствие, которого не купишь ни за какие сотни фунтов. Он поднимает голову и видит на небе первую звезду, ещë бледную, маленькую и нерешительную. Джордж не тянется за телескопом. Он просто кивает ей, как старой знакомой, и шепчет: «Ты была права, Звëздочка, любовь — это гравитация». Он вытирает руки о джинсы. Его личный сад наконец-то начинает резонировать с бездонным небом.       Лондон, залитая солнцем кухня. Ринго сидит за столом, вертя в руках ту самую нелепую брошь в виде гитары — он нашел её в кармане старого пиджака, разбирая вещи в шкафу. Он легонько стучит пальцами по краю чашки, выбивая сложный, рваный ритм. Его маленькая дочь спрашивает, что это за музыка, и Ринго, подмигнув, отвечает: «Это мы стучимся к соседям по Вселенной, малышка». Он смеëтся, рассекая лицо тонкими линиями первых морщин, и в этом смехе нет ни капли пафоса — только та самая земная доброта, которая когда-то заставила её почувствовать себя дома.       Нью-Йорк, белая комната в «Дакоте». Джон сидит у рояля, на котором стоит стакан с водой и синий камень-пресспапье. Окно открыто, и шум Центрального парка врывается внутрь, как помехи на глупом радио. Джон нажимает одну клавишу — чистую, долгую «до». Он вспоминает её слова о том, что их музыка летит от Марса до Юпитера, и криво усмехается своему отражению в холодной лакированной крышке.       — Слышишь, Эсс? — бормочет он. — Мы всё еще орëм. Надеюсь, ты обернëшься у себя на Марсе.       Он закрывает глаза и начинает играть «Imagine», зная, что каждая нота — это сигнал, отправленный по адресу, которого нет ни на одной карте.       В Ливерпуле время словно замерло. Тётя Мими жила в Мендипс, окруженная тишиной, которая больше не казалась ей гнетущей. Миссис Смит и сама не знала, отчего. Она стала бережнее относиться к вещам. Каждый раз, когда весенний ветер врывался в прихожую, принося запах дождя и озона, она замирала, инстинктивно прислушиваясь к скрипу половиц.       — Опять сквозняки, — ворчала она, но на губах её играла слабая улыбка. Она помнила, как однажды в матче переменился вдруг Джон, и с тех пор Мими старалась, чтобы в её доме всегда что-то двигалось: тикали часы, кипел чайник или пели птицы в саду.       Мир продолжал нестись в бесконечность, наматывая витки истории. Слава «Битлз» стала аксиомой, их песни — гимнами поколений. Но для четверых мужчин, достигших вершин земного Олимпа, самым важным знанием оставалось то, что они узнали в пыльном Ливерпуле от девушки, которая была здесь «всего лишь проездом». Мир изменился до неузнаваемости.       Битлз больше не были просто группой — они стали мифом, легендой, частью вселенского кода. Но где-то там, между Марсом и Юпитером, их первые записи всё ещë неслись в бесконечность, сталкиваясь с частицами межзвëздной пыли.       И прекрасный мир продолжил вращаться, и каждый из четырёх узнал, когда поëт птица Лайвер.

Конец