Сага о Последнем Берсерке

Конунга провожали в последний путь со всеми почестями. Йокит стоял во главе, провожая отца в его вечный дом. Костер, сложенный из просмоленных сосновых бревен, возвышался на скалистом берегу, подобно будущему чертогу. Драккар «Морской волк», на котором конунг совершил свои последние походы, был вытащен на берег и доверху набит дарами: оружием с узорами, что помнили кровь врагов, серебряными кубками, чеканными щитами и шелками, привезенными из земель, где солнце никогда не отдыхает. Йокит чувствовал, как холодный морской ветер треплет его плащ, но не дрогнул. Его рука сжимала рукоять отцовского меча — тяжелого, с клинком, на котором проступила патина времени. В наступившей тишине было слышно лишь, как лениво бьются волны о камни, словно сам Эгир пришел забрать павшего правителя. — Слушайте, боги Асгарда! — голос Серена, охрипший от криков прощания, разнесся над заливом. — Слушайте, Один, Всеотец, и ты, Тор, защитник людей! Сегодня вы получаете не просто воина, но льва среди мужей. Форинг подошел к краю драккара, где на почетном месте, среди груды золота, покоилось тело конунга, облаченное в лучшие доспехи. Лицо Викария, несмотря на бледность, сохранило властное выражение, словно даже в смерти он ожидал приказов от судьбы. Йокит подошел и бережно положил отцовский меч рядом с его рукой, так, чтобы пальцы могли сомкнуться на рукояти в чертогах Вальхаллы. Жрецы, с головами, покрытыми капюшонами из волчьих шкур, начали мерный, гортанный напев. Они рассыпали по палубе ячмень и пепел жертвенных животных. В этом звуке, монотонном и глубоком, чувствовалось дыхание самой Вирд — судьбы, которую не переписать даже конунгам. Йокит взял у Серена факел. Огонь дрожал, отбрасывая оранжевые блики на его лицо. Он посмотрел на горизонт, туда, где небо уже окрашивалось в цвета предзакатной крови. Где-то там, за завесой облаков, уже скакали валькирии, прислушиваясь к звукам уходящей жизни. — Пусть путь твой будет прямым, отец, — прошептал Йокит. — Пусть вороны Хугин и Мунин запомнят твое имя и принесут его Всеотцу. Он бросил факел. Пламя, словно голодный зверь, жадно впилось в пропитанное маслом дерево. В считанные мгновения языки огня взметнулись к небу, пожирая драккар. Жар ударил в лицо собравшимся, но никто не отступил. Люди стояли неподвижно, глядя, как костер превращается в сияющий столб, устремленный к чертогам богов. Именно в этот момент Йокит понял: отныне трон пуст. И тень, что легла на него вместе с ответственностью за народ, была тяжелее любого доспеха. В небе над горящим кораблем действительно промелькнула тень — большая, крылатая, — и Йокит знал: боги приняли жертву. Теперь его черед писать свою сагу. Сбоку стояли Рагне и Яри. Второй наклонился и прошептал: — Видал, как вспыхнул? Чем они драккар пропитали?! — Промолчи, это неуважительно в такой момент. Сзади стояли все остальные: Эгиль, завороженно смотревший на огонь; Эйлиф, лицо которого наполовину скрывала тьма; Йоанн, следящий за Йокитом. Инга-целительница вытирала слезы. Серен, чьи глаза сияли, провожая конунга, выглядел задумчивым. Эгиль, пожалуй, впервые видел его таким озабоченным. Эйлиф подошел ближе к Йокиту и с плохо скрываемым сочувствием прошептал: — Сожалею об отце. Теперь твоя кровь еще больше потеряла защиту рода. — Не сейчас, — отмахнулся Йокит. — Именно сейчас... Я знаю, кто убил Ульфа, видел своими глазами. Может, твоего отца тоже убил Йоанн? Йокит повернулся к нему, отметив, что собеседник говорит шепотом, чтобы никто не услышал. — Что тебе нужно? Эйлиф улыбнулся: — Всегда знал, что ты понимающий. Мне нужна от тебя одна услуга, и тогда мой брат не пострадает. Пламя ревело, пожирая драккар, и искры взлетали в темнеющее небо, словно души, ищущие дорогу домой. Йокит смотрел на огонь, стараясь сохранить каменное спокойствие, но слова Эйлифа ударили сильнее любого меча. — Ты ходишь по лезвию ножа, Эйлиф, — негромко ответил Йокит, не поворачивая головы. Его голос звучал глухо, словно из-под толщи льда. — В такой час я мог бы бросить тебя в этот костер следом за отцом за подобные речи. Эйлиф лишь чуть склонил голову; его лицо оставалось бесстрастным, почти невинным, если не считать хищного блеска в глазах. — Гнев — плохой советчик, конунг, — прошептал он, едва заметно усмехнувшись. — Твой отец мертв. Твой народ ждет решений. А правда… правда бывает горькой. Если ты хочешь сохранить секрет моего брата, то сделаешь всё, что я скажу. Йокит сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал спиной взгляды остальных: Эгиль все еще смотрел на огонь, но Йокит ощущал, как напряглась его фигура. — Говори, — процедил Йокит, глядя прямо на полыхающий драккар. Эйлиф сделал полшага ближе, сокращая дистанцию до опасной близости. — Эгиль. Если не хочешь, чтобы вина пала на Йоанна, тогда наказание понесёт он, — Эйлиф почти не двигал губами, его слова тонули в треске горящего дерева. Йокит замер. Ветер донес запах гари и соленой воды. Эгиль. Эйлиф предлагал ему избавиться от омеги. — Ты хочешь, чтобы я устранил его? — Йокит едва сдерживал дрожь в голосе. — Я хочу, чтобы он мучился, — поправил Эйлиф. — Его страдания запустят процесс, очень нужный мне. Йокит медленно повернул голову. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из скалы, но в глазах застыл настоящий холод — тот самый, что погубил не один походный отряд в зимних фьордах. Он смотрел на Эйлифа не как на советника, а как на ядовитую змею, которую сам же пригрел на груди. — Ты просишь меня сломать его. Что он тебе сделал? — произнес Йокит. Его голос стал тише, почти вкрадчивым, но в нем слышался рокот приближающейся лавины. Эйлиф не дрогнул. Он продолжал смотреть вперед, туда, где парус драккара, охваченный огнем, начал оседать, выбрасывая в ночное небо сноп искр. — Ровным счётом ничего, просто родился с особенностью. Сталь ломается, если знать, где ударить. А теперь скажи мне, конунг: что страшнее — пожертвовать одной душой, которая и так проклята судьбой, или лишиться единственного человека, который смотрит на тебя с любовью? Йокит ощутил, как внутри него что-то надломилось. Эйлиф бил точно в цель, в самую гнилую рану. Йоанн был его единственной слабостью, его единственной надеждой на счастливую жизнь. Ради его спокойствия Йокит готов был сжечь хоть все острова в округе, но принести в жертву Эгиля… — У меня отец умер. Дай достойно проводить его в путь, — зашипел Йокит, даже не глядя на Эйлифа. Эйлиф медленно повернул голову. В его глазах, отражающих пляшущее пламя, не было ни капли жалости — лишь холодная решимость жреца, знающего, что боги требуют кровавого подношения. Эйлиф позволил себе едва заметную усмешку, тонкую, как трещина на молодом льду. Йокит сжал рукоять меча так сильно, что побелели костяшки пальцев. Дерево драккара застонало, прогибаясь под тяжестью огня. Где-то вдалеке, в лагере, слышались крики — воины собирались у берега, привлеченные светом пожара. — Ты делаешь из меня предателя, — отрезал Йокит, в упор глядя на советника. — Если я коснусь Эгиля, боги отвернутся от меня. Ни Один, ни Тор… даже Хель не примет мою душу, если я замараю руки в его крови. Эйлиф шагнул ближе, нарушая все границы. Он наклонился к самому уху конунга, и от него пахнуло сухими травами и застарелым пеплом. — Боги молчат, Йокит. Они давно оглохли к молитвам тех, кто боится сделать выбор. Ты хочешь похоронить отца? Хорошо. Но пусть погребальный костер станет не только прощанием с мертвецом, но и началом очищения. Я буду ждать твоего решения. Йокит оттолкнул омегу, едва сдерживая ярость, и шагнул к краю причала. Огненный столб взметнулся выше, освещая воду, словно черную маслянистую гладь. — Если я это сделаю, — процедил Йокит, не оборачиваясь, — ты отправишься следом за ним, клянусь. И если хоть один волос упадет с головы Йоанна из-за твоих интриг, я не просто убью тебя. Я вырву твой язык и заставлю его жевать. Эйлиф поклонился — в этом поклоне не было унижения, только торжество. — Справедливо. Йокит тяжело вздохнул, глядя на догорающий корабль. Ночь больше не казалась просто темной — она стала бездной, ожидающей своей цены. Он знал: когда рассвет коснется вершин фьордов, ему придется выбрать между совестью, которая превращала его в человека, и властью, которая требовала быть чудовищем. — Но как мне это устроить? — глухо спросил он. — Спектакль начну я, а тебе лишь нужно мне подыграть, — улыбнулся Эйлиф и, не попрощавшись, ушел. *** *** Прошло три дня. В деревне было тихо. Йокит уже сидел в отцовском кресле перед советом старейшин: Яри, Рагне и Сигурдом. Предстояло решать, как быть дальше. Воздух в медовом зале был тяжелым от запаха прогорклого жира, сосновой смолы и древней, въевшейся в стены пыли. Здесь, где каждый резной столб рассказывал о подвигах предков, Йокит чувствовал себя не хозяином, а заложником. Отцовское кресло было слишком широким, дерево — холодным и жестким, будто оно не желало признавать нового седока, пока кровь предыдущего еще не остыла в земле. Перед ним, в полумраке, освещенном лишь трепещущими факелами, сидели трое. Сигурд, чье лицо напоминало изрытую ледниками скалу, первым поднял взгляд. Его глаза, подернутые белесой пеленой катаракты, казались окнами в мир, где мертвые говорили громче живых. — Твой отец умел вести драккары против ветра, — голос Сигурда был сухим, как хруст подмерзшего листа. — Он никогда не спрашивал совета у воронов, когда небо чернело. Он просто брал весло. Ты же, Йокит… на что ты готов ради нашей деревни? Йокит сжал подлокотники кресла. Он помнил, как горел корабль, как Эйлиф нашептывал ему об очищении. Сейчас, под тяжелыми взглядами старейшин, эти слова казались ядом. Рагне поправил тяжелую серебряную фибулу на плече и сказал: — Как ты думаешь поступить, кровь от крови? Наш единственный вариант сейчас — это ты. Йокит почувствовал, как внутри зашевелился холодный комок тревоги. Он не хотел отвечать, но тишина в зале давила, требуя жертвы. — У него молоко еще на губах не высохло, какой из него конунг? — вмешался Яри. Обычно смешливый, он в этот день был серьезным, как никогда. Йокит сглотнул, чувствуя, как под кожей ползет ледяная дрожь. Сердце колотилось в груди, словно испуганная птица в клетке, но лицо он сохранял непроницаемым, как камень на могильном кургане. Серен сидел чуть поодаль, в тени, скрестив массивные руки на груди. Он не произносил ни слова, но его тяжелый, оценивающий взгляд ощущался физически. Серен был великим воином, чьи топоры обагрились кровью врагов на десяти берегах, и в глазах старейшин он был тем самым столпом, на котором держалось небо деревни. — Яри прав, — глухо отозвался Сигурд, его голос звучал как рокот камнепада. — Время раздумий прошло. Нам нужен тот, кто не дрогнет, когда придут враги с моря. Йокит, ты еще мальчишка, познавший горе утраты, но не познавший тяжесть ответственности. Отступи. Позволь Серену взять этот груз, пока ты не сломался под ним. В зале повисла тишина. Йокит видел, как Рагне одобрительно кивнул — даже он считал выбор очевидным. Перед глазами Йокита на мгновение вспыхнуло лицо Йоанна. Тень Эйлифа словно стояла за его спиной; ледяные пальцы сжимались на его шее. Клятва, данная в тот день, когда пепел отцовского корабля еще оседал на воду, жгла его изнутри, словно раскаленное железо. Йокит медленно поднялся. Кресло заскрипело под ним, протестуя, но он выпрямился, стараясь казаться выше, чем был на самом деле. Он посмотрел прямо в глаза Серену. — Ты силен, Серен, — начал он, и собственный голос показался ему чужим: сухим и ломким. — Твоя рука тверда, а меч остр. Я бы сам отдал тебе свое место. Но конунг — это не только мышцы и сталь. Это еще и кровь. Кровь, которая текла в жилах моего отца и которая сейчас течет во мне. — Кровь не делает тебя вождем! — отрезал Яри, вскакивая со своего места. — Уважение зарабатывают деяниями! — Именно, — Йокит сделал шаг вперед, и факельное пламя, дрогнув, осветило его решимость. — Вы не даете мне шанса даже заработать эту славу. Я требую признания по праву рождения… — имя на мгновение застряло в горле, но он заставил себя продолжить: — Когда-то мне предсказали, что моя рука принесет деревне процветание, которое не снилось даже моему отцу. Лживый яд этих слов жег язык, но другого выхода не было. Он должен был занять трон, чтобы держать Эйлифа на расстоянии. Чтобы торговаться. Чтобы спасти того, ради которого он готов был продать душу даже самим норнам. Сигурд прищурился. Он вглядывался в лицо юноши, пытаясь уловить в нем тень божественного провидения или дьявольского наваждения. — Ты говоришь о пророчествах? — голос Сигурда стал вкрадчивым, пугающим. — Скажи мне, кто провидец? Этот человек ходит по лезвию ножа между мирами. Ты уверен, что хочешь связать свою судьбу с его шепотом, Йокит? — Я уверен, — твердо ответил он, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Я принимаю это кресло. Не потому, что хочу власти, а потому, что это мой долг перед предками. Серен, — Йокит перевел взгляд на мужчину, — будь моей правой рукой, стань моим ярлом. Но конунг здесь — я. Серен долго молчал. В зале слышалось только потрескивание дров в очаге. Наконец, он медленно встал; его массивное тело закрыло свет, отбрасывая длинную, пугающую тень на стены. Он прошел мимо Йокита, опустившись на одно колено перед креслом. — Если ты готов вести нас к гибели или к славе, пусть будет так, — сказал Серен, не глядя на Йокита. — Но помни: если твоя рука дрогнет, я буду первым, кто отсечет ее, чтобы спасти нашу деревню. Йокит смотрел, как великий воин склонил перед ним голову, и в этот момент он понял, что добровольно зашел в капкан. Он стал конунгом, но теперь его жизнь принадлежала не только деревне, не только Йоанну, но и темным силам, которые ждали от него следующего шага. Он сел обратно в кресло, чувствуя, как ледяное дерево впивается в спину. Игра началась, и цена ее была выше, чем когда-либо мог представить его отец. *** *** К полудню берсерки приступили к обустройству деревни. Йокита, как обычно, среди остальных берсерков не оказалось. Йоанн всё искал его глазами, но так и не обнаружил. Яри стоял с Рагне и Сереном, возмущаясь: — Ещё летать не научился, а вот какие трюки выкидывает! — Он имеет право претендовать на трон, — покачал головой Серен. — А где Йокит? — спросил Брок вместе с остальными молодыми берсерками, которые недавно приступили к службе. Он осёкся, когда, забивая гвоздь, снова попал по пальцам, тут же всхлипнув от боли. — Меньше языком трепать нужно. Куда ты смотришь, когда руками работаешь, голова ослиная? — вспыхнул Яри. Серен и Рагне посмотрели друг на друга, усмехаясь. Яри был в ярости и хотел отыграться на ком-то, и этим «кем-то» стал ни в чём не повинный Брок. Яри, чье лицо от ярости стало багровым, как свежеразделанная туша оленя, обернулся к Броку. Паренек, только что вытиравший пот со лба, вздрогнул, когда тень Яри накрыла его, словно грозовая туча. — На что вылупился, щенок? — прорычал Яри, поигрывая рукоятью тяжелого молота, которым до этого забивали сваи частокола. — Ищешь своего новоявленного конунга? Может, он улетел на крыльях ворона к Одину, чтобы спросить совета, как нам лучше гвозди забивать? Или, может, он сейчас где-то в лесу учится быть настоящим мужчиной, пока мы тут превращаем деревню в то, что не стыдно показать троллям? Брок побледнел. Он знал, что Яри — человек, чей гнев вспыхивает быстрее, чем соломенная крыша в сухую летнюю ночь. — Я... я просто думал, что он тоже в наших рядах, — пролепетал юнец, невольно делая шаг назад. Яри издал смешок, от которого у Брока похолодело внутри. Этот звук был больше похож на рык волка. — Слушай сюда, кусок вяленого мяса. Пока ты тут щелкал клювом, ты пропустил главное: твой конунг теперь Йокит. А Йокит сейчас занят очень важными делами. Скорее всего, он полирует свой новый трон задницей, чтобы она привыкла к холоду дерева, или, может, пытается вспомнить, как правильно держать меч, не порезав себе собственные уши. Серен, до этого молча наблюдавший за сценой, лениво перехватил рукоять своего меча. — Брось его, Яри, — негромко сказал он. — Парень еще не понял, что здесь, в деревне, единственный способ выжить — это работать так, чтобы даже боги удивлялись, почему у тебя все еще две руки, а не одна. — Вот собственно поэтому я и пью, — усмехнулся Рагне, обнимаясь с бутылкой рома. — Вот именно! — рявкнул Яри, не отступая. — Эй, ты, горе-строитель, Брок! Раз уж ты так сильно захотел видеть Йокита, то вот тебе задание. Раз он решил, что достоин короны, значит, он достоин и хорошего пира. Иди в лес, найди старого кабана. Не того, что с мягкими боками, а того, что с клыками размером с кинжал и характером хуже, чем у бывшей жены Рагне. И принеси его нам сюда. Живым или мертвым — неважно. Но если вернешься с пустыми руками, я заставлю тебя грызть этот частокол, пока не доберешься до корней. Брок сглотнул. Кабаны-секачи в лесах вокруг деревни были известны тем, что могли распороть живот медведю, даже не заметив этого. — Но, Яри... В лесу темно, — попытался возразить парень. Яри с размаху ударил молотом по ближайшему столбу, так что дерево затрещало и пошло трещинами. — Темно? — переспросил он, скалясь в жуткой ухмылке. — Отлично. Значит, у тебя будет больше шансов встретить троллей. Посмотрим, как твой новый конунг будет защищать тебя оттуда, с трона. Если он вообще знает, что ты существуешь. Рагне, стоявший поодаль, тихо усмехнулся, подбрасывая в руке острый нож. — А если не вернешься, Брок, — добавил он, не глядя на парня, — не переживай. Мы скажем Йокиту, что ты пал смертью храбрых, пытаясь защитить его честь от разъяренного поросенка. Сложим о тебе сагу. Короткую, но очень веселую. Брок, поняв, что спорить бесполезно, схватил свое копье, которое выглядело в его руках как зубочистка, и бросился в сторону кромки леса. Яри проводил его взглядом, плюнул на землю и повернулся к Серену: — Надеюсь, он не сдохнет слишком быстро. Мне нравится смотреть, как в них просыпается страх перед тем, как они либо станут воинами, либо кормом для червей. — Я смотрю, в тебе говорит кровожадность. На, глотни рома, может, полегчает. — О, моя Хильда, зачем ты меня только покинула... — в пьяном бреду начал причитать Рагне. — Ты была так прекрасна, как солнце в зените. — Твоя жена была крупнее тебя в несколько раз, — с сарказмом ответил Яри. — Зато какие формы! — запел Рагне. Серен, уставший от пьяного воя Рагне, решительно вырвал бутылку из рук ветерана и, сделав глоток, поморщился. — Твоя Хильда, Рагне, могла бы сдвинуть с места драккар одной левой, даже если бы он сел на мель, — отрезал Яри, приглаживая волосы тыльной стороной ладони. — И уж точно не позволила бы тебе распевать о ней песни, пока работа стоит. Мы здесь не в Вальхалле, где эль льется рекой, а в ледяной дыре, которую Йокит, будь он проклят, даже не удосужился укрепить. Взгляд Яри был прикован к лесу, куда скрылся Брок. — Если он вернется, — усмехнулся Яри, — я, пожалуй, даже налью ему кружку. Если он, конечно, не принесет мне в зубах дохлого ежа вместо кабана. В этот момент из лесной чащи раздался звук, похожий на тот, как если бы кто-то пытался засунуть в мясорубку стальную кольчугу. За ним последовал сдавленный визг, но не поросячий, а скорее… человеческий, переходящий в истерический крик. Рагне замер с открытым ртом, забыв о своей «Хильде». — Это был крик Брока или того кабана, которого мы, судя по всему, только что приговорили к смерти? — спросил он, щурясь в сумерках. — Если это кабан, то у него проблемы с голосовыми связками, — хмыкнул Яри, положив руку на рукоять молота. Из-за деревьев, ломая кусты и спотыкаясь о собственные ноги, вылетел Брок. Но он был не один. За его спиной, с треском проламывая валежник, неслось нечто огромное, серое и подозрительно напоминающее валун с клыками. Однако, к полному изумлению присутствующих, за кабаном неслась еще одна фигура. Это был мужчина, одетый в шкуры, которые явно не подходили ему по размеру, с короной из березовых веток на голове, которая съехала набок. — Стой, скотина! Это мой завтрак! — орал Инвар. Яри, челюсть которого опасно приблизилась к уровню земли, выронил молот. — Это что, твой чокнутый друг? — повернулся к Рагне Яри, протирая глаза, словно пытаясь прогнать морок. — Похоже, наш «король» решил проявить инициативу, — отозвался Серен, с трудом сдерживая смешок. — Или он просто очень голоден. Инвар, споткнувшись, полетел кубарем, но умудрился в падении пнуть кабана так, что тот пролетел еще пару метров и с глухим звуком врезался прямо в тот самый частокол, который недавно колотил Яри. Кабан, оглушенный ударом о дерево, безвольно завалился на бок, пуская пузыри. Брок, добежав до лагеря, рухнул на колени, пытаясь перевести дыхание. Он выглядел так, будто прошел через кузницу, не снимая штанов. Инвар поднялся, поправил березовую корону, которая теперь напоминала гнездо непутевой сороки, и гордо выпятил грудь. — Вот, — сказал он, указывая дрожащим пальцем на тушу. — Брок нашел его, а я… э-э… стратегически направил его в дерево. Как и планировалось. Рагне, наблюдая эту картину, громко икнул и расхохотался. — Стратег! Яри, ты слышал? У нас Инвар — великий тактик! Он победил кабана методом «броска об забор»! Яри медленно подошел к Инвару. Его лицо, еще недавно багровое от гнева, теперь выражало сложную гамму чувств — от полного недоумения до подозрительного уважения к абсурдности ситуации. Он посмотрел на кабана, на перепуганного Брока и на своего «короля». — Слушай, Вар, — наконец сказал Яри, поднимая свой молот. — Если ты планируешь захватывать земли соседей так же, как ты охотишься на поросят, то боги нас либо пожалеют, либо умрут со смеху прямо на небесах. — Главное, что мы едим сегодня мясо, — невозмутимо ответил Инвар, вытирая грязь с лица. — А теперь, Брок, вставай. Я назначил тебя своим личным… охотником-приманкой. Это очень почетная должность. Брок, все еще сидя на земле, закрыл лицо руками. — Кажется, я предпочел бы сдохнуть, — тихо пробормотал он. — Не каркай, парень, — весело подмигнул ему Рагне, доставая из-за пояса нож. — Теперь, когда у нас есть туша, сага будет гораздо длиннее. И, клянусь Одином, в ней будет больше смеха, чем у пьяной девы в день урожая. *** *** Йоанн чувствовал, как холодный ветер с фьордов пробирается под его шерстяную накидку, но еще сильнее холодил сердце недавний совет старейшин. Слова Яри жгли не хуже мороза: никто не верил в Йокита. И, честно говоря, Йоанн тоже. Тихий, всегда держащийся в тени Йокит, чье сознание однажды едва не раскололось под тяжестью обстоятельств, вдруг заявил о своих правах на лидерство. Это было противоестественно, словно цветение вереска посреди зимы. Заканчивая работу, Йоанн поспешил увидеться с омегой. Он нашел Йокита в дальнем конце длинного дома, там, где тени были гуще всего. Тот сидел у очага, но не грелся, лишь смотрел, как пляшут искры, сжимая в руках обломок рунного камня. — Что происходит, Йокит? — начал Йоанн, не утруждая себя приветствиями. Его голос эхом отразился от бревенчатых стен. — Ты ищешь власти для себя? У меня несколько вопросов, и один из главных: зачем ты это делаешь? Йокит вздрогнул, но не обернулся. Его пальцы побелели от напряжения, сжимая камень. — Мой путь не тебе судить, Йоанн, — ответил он. Голос звучал неестественно ровно, слишком спокойно для человека, которого прижали к стенке. — Времена меняются. — Ты себя слышишь? — Йоанн сделал шаг вперед, его сапоги глухо стукнули по земляному полу. — Серен — единственный, кто может удержать клан, когда наступят тяжелые времена. Ты подставляешь нас всех. Скажи мне правду: что за тень заставила тебя поверить, что корона — это твое бремя? Йокит резко поднялся. В полумраке его глаза казались неестественно яркими, почти светящимися, как у загнанного в угол хищника. Он подошел к Йоанну так близко, что тот почувствовал запах гари и застарелой крови, исходящий от него, — запах, которого не должно было быть в чистом доме. — Ты думаешь, я жажду власти? — прошипел Йокит, и в его голосе проскользнула нотка отчаяния, которую он тут же подавил. — Ты думаешь, я хочу сидеть на высоком троне, пока каждый из вас смотрит на меня с презрением? Ты слеп, Йоанн. Ты видишь только то, что на поверхности. — Так покажи мне, что скрыто! — потребовал Йоанн, хватая его за плечо. — Мы вместе, Йокит. Не вынуждай меня идти к старейшинам и просить о твоем отстранении силой. Йокит дернулся, сбрасывая его руку. Его лицо исказила гримаса боли. В глубине души он хотел закричать, хотел рассказать, как Эйлиф его шантажирует. Но он знал, что Йокит благороден: он скорее признается в содеянном, чем позволит Эйлифу манипулировать ими. Йокит хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Ты ничего не понимаешь, — бросил Йокит, отворачиваясь. — Не стой у меня на пути. Йоанн смотрел на его спину, чувствуя, как внутри растет гнев, смешанный с горьким осознанием: этот человек больше не тот, кого он знал. Йокит не просто хотел власти — он был сломлен чем-то, что было гораздо страшнее любой внешней угрозы. И это осознание пугало Йоанна сильнее, чем грядущая война. — Ты хочешь отдалить от себя даже меня? — спросил Йоанн, уже окончательно запутавшись. Йокит замер, и на мгновение в длинном доме стало так тихо, что можно было услышать, как оседает пепел в очаге. Он не обернулся, но его плечи дрогнули, словно от невидимого удара. В этом жесте было столько хрупкости, что ярость Йоанна — та самая, что клокотала в груди лишь мгновение назад, — вдруг осела инеем на сердце. Йокит медленно повернул голову. В полумраке его лицо казалось высеченным из ледяного монолита, но глаза — влажные, отражающие мерцание углей, — выдавали его с головой. — Отдалить? — голос Йокита дрогнул, став похожим на треск ломающегося льда под весенним солнцем. — О, Йоанн. Разве можно отдалить от себя саму зиму на севере? Он сделал шаг вперед, и воздух между ними, казалось, стал плотнее, холоднее. Йокит протянул руку, но не коснулся Йоанна, лишь провел ладонью в паре дюймов от его щеки. От его пальцев исходил странный, обжигающий холод, чистый и безжалостный, как первый снегопад, укрывающий мертвую землю. — Ты — как утренняя поземка, — прошептал Йокит, и в этом признании была горечь тысячи лет одиночества. — Ты легкий, неуловимый, ты несешь с собой чистоту, которой никогда не было в моем мире. Я всю жизнь искал убежище, прятался от ветров и бурь, а потом появился ты. Ты стал моим первым снегом, Йоанн. Тем самым, что падает на черную, выжженную войной землю, скрывая под своей белизной все уродство, всю грязь, все мои шрамы. Я не могу тебя потерять. Йоанн затаил дыхание. Он чувствовал, как этот холод проникает под кожу, парализуя волю. Это было не просто признание — это было проклятие и мольба одновременно. — Я не хочу тебя отдалять, — продолжал Йокит, и его глаза, прежде хищно мерцавшие, теперь наполнились мукой. — Я хочу заморозить этот момент. Хочу укрыть тебя в сугробе своего молчания, чтобы весь этот мир не смог дотянуться до тебя своими грязными пальцами. Ты — единственное, что у меня осталось чистого. Если я стану лидером... если я приму эту корону, то лишь для того, чтобы поставить вокруг тебя стену, выше любых фьордов. Омега вдруг резко сократил расстояние и прижался лбом к плечу Йоанна. Это был жест не просто доверия, а полного подчинения, отчаянного поиска якоря в бушующем океане хаоса. — Ты не понимаешь, — глухо повторил он, уткнувшись в шерстяную накидку Йоанна. — Моя любовь к тебе — это метель, которая сносит все на своем пути. Йоанн почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он медленно, почти нерешительно положил ладони на дрожащие плечи Йокита. Его пальцы ощутили не тепло человеческого тела, а странный холод — ледяной, пронизывающий, словно он обнимал саму стихию. Но вскоре, когда омега согрелся в его руках, это ощущение исчезло. — Если твоя любовь — это снег, — тихо ответил Йоанн, чувствуя, как внутри него что-то меняется, как лед под ногами превращается в твердый, надежный наст, — то я научусь жить в этой зиме. Я не боюсь холода, Йокит. Я боюсь потерять тебя не меньше. Йокит вздрогнул, и на секунду показалось, что он вот-вот рассыплется на тысячи снежинок, но вместо этого он крепче вцепился в накидку Йоанна. В этот момент, среди теней длинного дома, они оба знали: эта правда не спасет их от судьбы, но она стала их единственным оружием против того, что ждало их снаружи — в ледяной ночи, где норны уже точили свои ножи. *** *** Вечером дом гудел, как разъяренный улей. Воздух был пропитан тяжелым, жирным ароматом запеченного мяса, дымом от сосновых поленьев и запахом сдобренного хмельного эля. В центре зала, на вертеле над главным очагом, покоился исполинский кабан. Его туша, опаленная до темно-бурой корочки, всё еще дымилась, распространяя жар, от которого краснели лица пирующих. Инвар, чьи руки были покрыты засохшими пятнами крови и сажи, стоял поодаль, довольно скалясь. Рядом с ним мялся бледный Брок, которого от вида крови воротило. Кабан был размером с годовалого медведя, и охота на него в лесах была делом не из легких. Йокит восседал на высоком резном троне, обитом волчьими шкурами. На его голове покоился простой, но тяжелый обруч из темного железа — знак власти, которая легла на его плечи не как награда, а как бремя. Он почти не притрагивался к еде, лишь цедил крепкий эль из рога. Его взгляд был устремлен куда-то поверх голов воинов, туда, где в темноте сгущались тени стропил. — За конунга! — взревел кто-то из дружинников, ударив кубком по столу. — За того, кто принесет нам победы! Серен поднялся со своего места: — Будь здрав, Йокит! Пусть наши воины под твоим началом принесут славу, чтобы в Вальхалле сидеть возле богов и славить твое имя. Яри и Рагне молчали, лишь многозначительно переглянулись. Эгиль безмолвствовал, глядя на Йокита с непониманием. А омега, напротив, не мог смотреть Эгилю в глаза, зная: Эйлиф в любой момент начнет свой спектакль, и тогда у Йокита не останется иного выхода, кроме как подыграть ему. Яри отложил в сторону недопитый кубок. В его руках оказалась тальхарпа. Он медленно провел смычком по струнам, и резкий, дрожащий звук прорезал напряженную тишину, установленную конунгом. Рагне, сидевшая рядом с ним, понимающе усмехнулась и подбадривающе кивнула. Она знала, что сейчас Яри попытается разрядить атмосферу. Яри ударил по струнам, задавая рваный, шутливый ритм. Его голос, хриплый и звучный, заполнил зал: — Слушайте, братья, сагу не о славе, а о славном позоре! О том, как Инвар, чьи руки в крови, и Брок, чей желудок не дружит с едой, Пошли за кабаном, что был размером с гору, И встретили судьбу в лесной чаще густой! Инвар бежал, сверкая пятками, словно заяц в страхе, А Брок, бедняга, искал куст, чтобы бросить там страх свой! Кабан развернулся, почуяв не страх, а вкусные запахи, И гнался за ними, круша бурелом, как пьяный берсерк злой! Яри прищелкнул языком, меняя ритм на более веселый, и заиграл быстрее, заставляя воинов усмехаться. Инвар, услышав свое имя, сначала нахмурился, но, увидев, как расплывается в улыбке даже суровый Серен, невольно расхохотался и поднял рог в сторону музыканта. Брок же, бледный и смущенный, попытался спрятаться за широкой спиной соратника, чем вызвал лишь новую волну смеха. — Инвар кричал: «Держи его, Брок!», а Брок отвечал: «Я держу, но лишь свой живот!», Кабан же, увидев такую картину, решил, что это просто цирк для него. Он боднул их обоих, отправив в полет, И замер в поклоне, насмехаясь над доблестью их до того! Весь зал взорвался хохотом. Даже Йокит, до этого напряженный, на мгновение ослабил хватку на подлокотниках, и в уголках его глаз залегла тень облегчения. Яри мастерски использовал музыку. Эйлиф, наблюдавший за всем этим с каменным лицом, слегка прищурился. Яри закончил песню резким, обрывающимся аккордом и поклонился, салютуя тальхарпой в сторону трона. — Вот такая сага, конунг, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — О том, что даже великий охотник становится дичью, если бежит не в ту сторону. Серен медленно кивнул, его взгляд снова стал тяжелым и холодным, но он едва заметно дернул уголком рта. — Хорошая песня, Яри, — отозвался он. — Пусть она напомнит нам всем: даже если за нами гонится зверь, главное — не забывать, кто здесь держит оружие. Эгиль едва заметно кивнул, одобряя поведение Серена. Но в глубине зала, в тени колонн, Эйлиф медленно поставил свой рог на стол. Стук дерева о дерево прозвучал как удар молота, предвещая, что время шуток в этом доме подходит к концу. Йокит напряжённо замер. — Мне кажется, пора бы всем нам узнать, кто виновник смерти конунга, — прошептал Эйлиф и вытащил из-под плаща сумку Эгиля, бросая ее на стол. — Что это означает?! — нахмурился Серен, тут же встревоженно глядя на Эгиля. Тот смотрел на него невинно, даже не зная, что его ожидает...