Сага о Последнем Берсерке

Рагне, ведомый яростью и отчаянием, первым ворвался в непроглядную чащу. Его топор, казалось, впитал свет факела и теперь отбрасывал зловещее, призрачное сияние, рассекая плотные заросли, словно они были паутиной. За ним, словно тень, следовал Серен; его меч уже был вынут из ножен, отражая отблески невидимой борьбы. Боевая песнь Яри, громогласная и чистая, неслась над их головами, словно знамя, поднятое в бурю. Она служила щитом, временным барьером против чарующего зова, который, казалось, исходил из самой земли. Эйлиф и Ликантос шли последними. Зверь, чья шерсть встала дыбом, рычал низко и утробно; его ноздри раздувались, улавливая запахи — не только древнего холода, но и чего-то гниющего, того, что питалось заблудшими. Рагне чувствовал, как лес вокруг них сжимается, как корни деревьев, казалось, пытаются ухватить его ноги. Воздух стал тяжелым, влажным, пропитанным запахом сырой земли и чего-то металлического — запахом старой крови. — Яри! — крикнул Серен. Альфа стоял, обхватив голову руками, его лицо исказилось от боли. За ним они увидели источник звука. На поляне, где свет был самым ярким, стояла фигура. Она была высокой и тонкой, окутанная вуалью из водяного пара и мха. Её очертания постоянно менялись, то напоминая женщину, то перетекая в извивающийся ствол ивы. Это была Никса, или её близкое подобие — дух воды и забвения, чье присутствие высасывало тепло из камней. Рагне рванулся вперед. Ярость, вызванная за друга, заглушила все остальные звуки. Его топор взметнулся вверх, целясь в мерцающий центр фигуры. — Прочь, тварь! — прорычал альфа, и его голос, усиленный яростью, прозвучал как удар молота. Топор врезался в туманную завесу, окружавшую Никсу. Не было сопротивления плоти или дерева, лишь влажный, ледяной хруст, словно клинок прошел сквозь корку инея. Свет фигуры на мгновение померк, а затем вспыхнул с новой, ослепляющей силой. Серен, прикрывая глаза рукой, бросился следом за Рагне. Его инстинкты кричали об опасности, исходящей не столько от самой фигуры, сколько от окружающей среды. Воздух вокруг Никсы начал густеть, превращаясь в подобие вязкого киселя. — Не дай ей затянуть тебя в эту воду! — крикнул Серен Яри, заметив, как земля под ногами альфы начала темнеть, впитывая неестественную влагу. Яри, придя в себя, сделал глубокий вдох. Боль не ушла, но теперь он понимал природу атаки: это была не просто магия, а искажение реальности, созданное эманациями этого духа. — Развейте туман! — прокричал Яри. Никса отреагировала на его слова. Ее очертания задрожали. Там, где секунду назад была лишь вуаль из пара, проступили контуры длинных, костлявых конечностей, похожих на корни, и лицо — если это можно было так назвать — безглазая, влажная впадина, из которой сочилась фосфоресцирующая слизь. Она подняла руку, и из земли вокруг Рагне хлынули потоки черной, ледяной воды. Вода несла с собой не только пронизывающий холод, но и шепот — тысячи голосов, молящих о покое, о забвении, о том, чтобы сдаться и погрузиться в вечный сон. Рагне зарычал, почувствовав, как ноги начинают скользить. Он едва успел отпрыгнуть от самого сильного потока, но его сапог уже был облит этой жуткой влагой. Холод пронзил кожу, и на мгновение его разум затуманился: он увидел себя, лежащего в темном омуте, где топор медленно тонет. — Рагне, смотри на меня! — крикнул Серен. Он не мог пробиться сквозь водную стену, но его меч, выкованный из чистого железа, начал светиться тусклым, но стабильным синим светом. Серен метнул клинок, не целясь в Никсу, а направляя его в землю рядом с Рагне. Меч вонзился в почву, и от него пошла волна сухого жара, испаряющая воду. Это дало Рагне долю секунды. Он перехватил топор и, игнорируя пронизывающий холод, ударил не по фигуре, а по самой земле, где она стояла. А следом в сторону Никсы метнулся Эйлиф, чья ярость была сдержаннее, но не менее смертоносна, чем у Рагне, омега двигался с грацией хищника, которому наконец дано было охотиться. Сразу за ним, тяжело дыша, но с глазами, горящими чистой решимостью, следовал Фенрир. Когда Эйлиф приблизился к границе затопленной области, он увидел, как Никса, отброшенная ударом Рагне и ослабленная действием Яри, начала концентрировать остатки своей энергии. Вода вокруг нее забурлила, и из нее стали формироваться десятки тонких, полупрозрачных щупалец, похожих на мокрые, гниющие корни. Они тянулись к Серену и его мечу, а также к приближающимся берсеркам. Эйлиф не стал вступать в прямое столкновение. Он использовал свою скорость, чтобы обойти ее флангом. Омега заметил, как одно из щупалец метнулось к нему. Вместо того чтобы блокировать, Эйлиф сделал резкий рывок в сторону, позволив щупальцу пролететь мимо. В тот же миг его длинный, узкий меч, окропленный тенями, описал идеальную дугу. Клинок Эйлифа был создан для рассечения тонких материй. Он не пытался пробить туман — он его разрезал. Лезвие прошло сквозь три щупальца, и там, где оно касалось, туман испарялся с шипением, а остатки щупалец рассыпались серой пылью. Он сделал еще один выпад, целясь в основание фигуры Никсы, туда, где ее туманная форма казалась наиболее плотной. Фенрир, напротив, решил прорваться сквозь барьер грубой силой. Ярость зверя, даже неполная, служила ему щитом. Он издал низкий, утробный рык, который перекрыл шепот воды. Лже ликантос бросился прямо в самую гущу черной воды, игнорируя ледяной холод, проникавший даже сквозь густую шкуру. Его когти рвали водную субстанцию, и она отступала, словно перед волной цунами. Когти впивались в водную массу, а там, где его зубы касались влаги, она закипала от ярости и физического воздействия. Он прорвался вперед, оставив за собой след из бушующего пара и разрушенной водной субстанции. Никса ответила на этот двойной натиск. Ее безглазая впадина открылась шире, и из нее хлынул не просто свет, а концентрированный поток чистой, удушающей меланхолии. Это было не физическое нападение, а ментальный удар, направленный на тех, кто вторгся в ее владения. Эйлиф почувствовал, как его решимость колеблется. Внезапно собственный меч показался ему бессмысленным куском металла, а его цель — пустой. Он остановился на полшага, рука ослабла. Но Лже-Ликантос, ведомый животным инстинктом, был менее подвержен тонким чарам. Он увидел, что Эйлиф замер, и, не раздумывая, бросился вперёд. В воздухе, покрытый паром от испаряющейся воды, он нанес удар. Его когти, заостренные до предела, вонзились прямо в центр мерцающего ядра. Раздался звук, похожий на треск ломающегося льда под огромным давлением. Свет Никсы вспыхнул в последний раз, и из нее вырвался пронзительный, нечеловеческий визг, который заставил даже Рагне, стоявшего в отдалении, схватиться за голову. Фигура Никсы начала распадаться. Туман, который ее окружал, не рассеялся, а схлопнулся внутрь, увлекая за собой костлявые конечности и влажное лицо. В центре взрыва осталась лишь темная, дымящаяся лужа, из которой не исходило ни холода, ни шепота. — Вот же хель меня дери! — восхищенно прошептал Яри. — Рагне, ты видел? — Ты только что чуть не сгинул, осёл! — прокричал Рагне, чувствуя, как отступает напряжение. — Ты, рожденный под счастливой звездой, решил, что тебе пора на пир к Одину, не дождавшись даже приличного повода, вроде битвы с йотуном или хотя бы хорошей попойки в Мидгарде? — Рагне, друг мой, ты преувеличиваешь, — Яри попытался придать голосу бодрости, но вышло не очень. — Это было… захватывающе! Ты видел, как он увернулся? Это было почти как… как когда Фрейя выходит из купальни! Внезапно и с брызгами! Эйлиф, тем временем, отступил в сторону, вытирая свой меч. — Ты, Эйлиф, не поощряй этого негодника в его любовных увлечениях, — закончил Рагне, бросив на Яри насмешливый взгляд. — Он и рад растечься перед тобой, словно расплавленное олово на жарком камне. Эйлиф, чьи рыжие волосы, казалось, впитали свет заходящего солнца, усмехнулся, небрежно отбрасывая мокрый плащ. — Ну что ты, Рагне, — голос омеги был тих, но разносился в вечерней тишине, словно звон серебра. — Яри просто ценит красоту, где бы он ее ни обнаружил. И должен признать, его восхищение было… искренним. Пока они препирались, Фо‌ринг осматривал ряды, ища Эгиля. Омеги нигде не было. — Где Эгиль? — Серен, казалось, побледнел. Все берсерки в спешке принялись его искать. — Клянусь бородой Тора, он же не мог просто испариться! — проворчал Рагне, оглядывая поросшие мхом валуны, за которыми они только что укрывались от внезапного, стремительного натиска, который едва не унес Яри в царство мертвых. Яри прислонился к стволу старого, узловатого дуба. — Сначала Йоанн, теперь Эгиль. Какие мы берсерки, если омег наших защищать не можем?! — Он не мог уйти, — сказал Эйлиф. — Это не похоже на него. Серен, чье лицо теперь было пепельно-серым, опустился на колени, его пальцы судорожно сжимали рукоять меча. Альфа размышлял, чувствуя, что в голове нет ни одной здравой мысли. Рагне оглядел поляну, где минуту назад они едва избежали гибели. Мох, камни, поваленные стволы — все казалось теперь зловещим. — Вёлва, — вдохнув аромат, который гулял по воздуху, прошептал Яри, вспоминая старые сказки, которые они слышали в детстве у костра. Эйлиф резко повернулся на восток, туда, где густой ельник сходился с почти черным озером. Его обоняние, обостренное в бою, уловило то, что не смогли уловить остальные. — Яри прав, — сказал омега, его глаза цвета летнего неба потемнели. — Запах болотной тины и старой шерсти. И… ладана. — Я всегда прав, позже скажешь об этом еще раз, — подмигнул Эйлифу Яри. Рагне глядя на них скривился и отвернулся. Лес вокруг них стал подозрительно тихим. Птицы не пели, ветер не шелестел листвой. Только их тяжелое дыхание и шорох сапог по влажной земле нарушали эту мертвую тишину. Вскоре они вышли к краю небольшого, затянутого ряской озерца, которое местные называли Хельмисватн — Озеро Хель. Над водой висел густой, неестественно белый туман, который не рассеивался, несмотря на приближающийся вечер. В центре этого тумана, на кочке, покрытой темным, вязким илом, стояла фигура. Это был Эгиль. Омега стоял совершенно неподвижный, словно изваяние, вырезанное из бледного камня. Его руки связаны, а глаза были пусты. Омега был окутан тонкими, почти невидимыми нитями, которые тянулись от его запястий, лодыжек и шеи, уходя в гущу тумана и, казалось, в самую воду. — Эгиль! — судорожно выдохнул Серен, делая шаг вперед. Едва его нога коснулась края ила, как из воды вырвалось шипение, похожее на звук выдыхаемого пара. Из тумана донесся низкий, вибрирующий голос, казалось, исходящий не из горла, а из самой земли: — Стой, сын смертных. Рагне схватил Серена за плечо. — Не двигайся! Эти нити… они не просто веревки. — Это Слезы Нидхёгга, — пробормотал Эйлиф, вспоминая самые мрачные сказания о проклятом корне Иггдрасиля. — Если мы попытаемся перерубить их сталью, они сожмут его до хруста костей. В этот момент Эгиль слабо вздрогнул. Из его рта вырвался тихий, едва слышный стон. Его губы шевельнулись. Вёлва, невидимая в тумане, засмеялась — сухим, шелестящим звуком, похожим на падение сухих листьев. — Всем стоять на месте, не делайте лишних движений. — Хунд... — только и произнес Серен, узнав вёлву. — Думал, ты давно покинул нас. Что же тебе нужно? — спросил Серен, не двигаясь с места. — Я пришла мстить сыну Иделисы. — Какой сын... — проскрежетал Серен сквозь зубы. — Ты что не знаешь кто он такой, — Вёлва рассмеялась указывая на Эгиля. — Тебе рассказать, кто погубил племя грозовых волн? — Я помню, — глухо ответил Серен, устремив взгляд в серый марево, откуда исходил голос. — Но месть не вернет мертвых. Вёлва, чье имя, казалось, было высечено из самого тумана и сырости, вышла из мглы. Это была худая, высокая фигура, облаченная в одежды цвета болотной тины, а глаза её горели холодным, фосфоресцирующим огнем. — Ты говоришь о том, чего не понимаешь, смертный. Сын Иделисы и Айдана — порождение проклятия... — Ты ошиблась , он не тот, — возразил Серен, напрягая мышцы, готовый броситься вперед, несмотря на вязкую трясину под ногами. — Когда племя Грозовых Волн пало, когда корабль твоего отца разбился о скалы Йотенхейма, и когда душа твоей матери была поглощена Хель, ты думал, что это прихоть богов? Нет. Это была цена, которую заплатил Айдан за отпрыска своего. Серен почувствовал, как холод проникает под кожу, словно невидимые щупальца трясины пытались удержать его. — Ты говоришь о проклятии, идущем из глубин. Откуда мне знать, что это не ересь, которую ты пытаешься навязать мне? — Серен не поверил вёлве. Ведьма кивнула, и в её глазах вспыхнул едва заметный, ледяной отблеск, словно отражение далёкого северного сияния. — Проклятие не из глубин. Оно из корней. Айдан предал твоего отца, ради мимолётной страсти к женщине, что несла в себе печать Ётунов. Иделиса была прекрасна, да. Но её красота была ловушкой, сотканной из инея и лжи. Она сделала шаг ближе, и запах стоячей воды и разлагающихся листьев усилился. — Ты ищешь мести за отца, Серен, но твой отец сам открыл врата, когда позволил Айдану привести Иделису в свой дом, в дом, освященный рунами предков. Он нарушил Закон — закон, гласящий, что кровь Севера не смешивается с кровью Ледяных Великанов. Серен сжал кулаки, чувствуя, как его решимость колеблется. Вёлва повернулась к Эгилю, и её глаза сузились. — Он — сын той, что родилась от ледяного ветра и человеческой крови. Он — ходячее нарушение Закона. Эгиль несет в себе то, что должно быть уничтожено. — Я не дам тебе навредить ему, — глаза Серена засветились чистым серебром. — Сам решу, как с ним быть, не тебе вершить над ним суд. Эгиль не знал, как так получилось, но никто из окружавших берсерков не двигался, они будто застыли. Серен, бросив взгляд на Эгиля, почувствовал, как кровоточит сердце. Омега смотрел на него, словно сожалея, что не умер. Двигаться Эгиль не мог; будь у него в руках нож, он бы вонзил его в собственное сердце, лишь бы не видеть боли в светящихся глазах Серена — единственного, кто относился к нему с теплотой. Вёлва не успела отреагировать. Перед Сереном появилась Альда. — Ты не должна выжить... — бросил Серен вёлве. Вёлва отшатнулась, её глаза расширились, отражая внезапное и нежданное вмешательство. Альда, словно танцующее пламя, окутанное серебристым туманом, встала между Сереном и ведьмой. Её присутствие было подобно внезапному приходу летнего солнца в промозглый день — обжигающее и неоспоримое. — Твоя тьма не коснется его, — голос Серена звенел, как удары молота по наковальне. Вёлва издала звук, похожий на скрежет льда о камень. — Ты — всего лишь человек, не имеющий власти над судьбой! — прошипела она, поднимая костлявую руку, из которой потянулись тонкие, как корни старого вяза, тени. Серен почувствовал, как сила, то серебряное сияние, что исходило из его глаз, усиливается, реагируя на угрозу. Он сделал шаг вперед, прикрывая собой Эгиля. — Я — сын Севера, и никто не смеет вершить мою месть за меня. Коль я решила, так и будет. Серебристый туман вокруг неё завихрился, сгущаясь в преддверии бури. Из её горла вырвался сухой, как осенние листья, гонимые ветром, смех. Тени, что она выпустила, зашевелились, обвивая пространство между ними, словно голодные змеи. — Месть! — проскрипела она. — Твоя месть — лишь нить в руках Норн, и я могу перерезать её одним взмахом! Серен не внял её словам, сотканным из обмана и древней злобы. Его глаза, два осколка замерзшего полярного сияния, сфокусировались на ведьме. Серебряный свет, всегда таившийся в его зрачках, вырвался наружу, не просто сияя, но звуча. Это был звук, который слышат лишь те, кто стоит на краю мира, — скрежет стали о лёд. Альфа двинулся. Это было стремительное скольжение, подобное падению звезды. Тени Вёлвы, казалось, замедлились, попав в морозный плен его ауры. — Я — клинок, закалённый в огне, что горит под вечным льдом! — прогремел Серен, и его голос был эхом битвы, забытой богами. Он выхватил свой меч. Это было не просто оружие; это было Слово, ставшее сталью. Лезвие, тусклое в обычном свете, теперь горело холодным, неземным серебром, впитав в себя сияние северного неба. Вёлва попыталась отступить, её костлявые руки замахали, пытаясь создать щит из сгущённой мглы, но магия Серена была слишком чиста, слишком абсолютна. Она не боролась с тьмой; она была её противоположностью — полным отсутствием тени. Когда клинок встретился с целью, не раздался крик боли, лишь звук, похожий на треск гигантского ледника под натиском весеннего солнца. Серебряное лезвие прошло сквозь тень и плоть ведьмы, не встретив сопротивления, словно пронзая застоявшуюся воду. В то же мгновение, как сталь коснулась сердца Вёлвы, её тело начало рассыпаться. Не кровь, а пепел, чёрный и сухой, посыпался на землю, уносимый лёгким ветерком, который принесла с собой Альда. Тени, что обвивали их, мгновенно истаяли, словно их никогда не существовало. Серен стоял, его дыхание было ровным. Серебряное сияние в глазах медленно угасло, оставив лишь стальную решимость. Эгиль, освободившись от оков, что держали его разум и тело, тяжело рухнул на бок, его ладони увязли в холодном, влажном снегу. Над ним, в этом внезапно наступившем белом мареве, стоял Серен. В свете падающих снежинок, которые теперь казались осколками разрушенного заклинания Вёлвы, он действительно выглядел чужим. Его фигура была слишком резкой, слишком совершенной для этого мира, словно выкованный в Асгарде бог, временно спустившийся в Мидгард. — Серен... — прошептал Эгиль, поднимая взгляд на альфу. — Молчи, — резко оборвал его альфа. Эгиль обвёл взглядом застывших берсерков, а затем снова посмотрел на Серена. — Они... — начал было омега. — Я же сказал, — отрезал Серен, не отводя взгляда. — Закрой рот. Ни слова о том, что только что увидел... Вскоре берсерки пришли в себя, словно очнувшись от глубокого сна. Яри вздрогнул, заметив тёмное пятно на снегу — всё, что осталось от Вёлвы. Он посмотрел на бледного Эгиля, а затем на Серена и хрипло произнёс: — Полагаю, всё веселье закончилось без меня. Рагне лишь покачал головой, глядя на него. — Что? Неужели ты не хотел, чтобы мы потешились напоследок? — Яри сложил руки на груди. — Дуб недорезанный, — отмахнулся Рагне. Остальные берсерки хранили молчание, будто ничего не произошло. Эгиль внимательно наблюдал за их реакцией, но не видел ни страха, ни удивления. На мгновение омеге почудилось, что всё это ему привиделось, но, взглянув на свежие порезы на своих запястьях, он поспешно отбросил эту мысль и снова уставился на Серена. Только Эйлиф задержал взгляд на форинге, а затем на Эгиле, словно что-то понимая. Вскоре он отвернулся и последовал за Яри и Рагне, которые уже начали переругиваться. — Какой я воин после этого? Я должен был собственноручно убить эту ведьму, — не унимался Яри. — Чего тебе жить не хочется, смутьян? — усмехнулся Рагне, подгоняя отстающего Эйлифа. — Тебе бы только махать топором, а потом ныть, что тебя не позвали на особо грязную работу. В следующий раз, когда увидишь что-то вроде вёлви, не стой столбом, как истукан на утесе, а действуй! Яри возмущенно нахмурился, его волосы, казалось, стали еще более взъерошенными от негодования. — Я действовал! Я видел, как Серен... — Тихо ты! — прошипел Рагне, оглядываясь на Серена, который все еще мрачно осматривал место, где только что стояла вёлви. — Ты хочешь, чтобы он тебе лично в ухо прошептал, что именно он сделал? Или ты хочешь, чтобы он тебя в ту же яму отправил, где эта болотная тварь теперь отдыхает? — Я просто говорю, что это не по-воински! — Яри скрестил руки на груди. — Мы же берсерки! Мы должны рвать и метать, а не стоять и смотреть, как наш форинг... ну, ты понял. Эйлиф, до этого молчавший, вдруг тихо произнес, не глядя ни на кого: — А что Серен сделал? — Ты видел, что от нее осталось? Пятно! Это неуважительно к нашему общему делу! Я бы ей устроил настоящее прощание с миром живых! С костями, с криками... Рагне закатил глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выпадут из орбит. — О, конечно, Яри. Ты бы устроил ей прощание. Ты бы, наверное, полчаса с ней возился, пока она тебя не отравила какой-нибудь дрянью, а потом Серену пришлось бы тебя откачивать. Ты же у нас мастер долгих, романтичных дуэлей. — Это не романтика, это честь! — огрызнулся Яри. — А ты, Рагне, ты вообще молчал, будто тебе поручили охранять тишину в гробнице. — Я молчал, потому что у меня есть инстинкт самосохранения, в отличие от некоторых, — спокойно ответил Рагне, похлопывая по рукояти своего топора. — И я видел, что Серен не желал обсуждений. А ты, как всегда, хочешь, чтобы твой голос был последним, даже если он последний в очереди на погребение. Эгиль, который все это время стоял в напряжении, внезапно почувствовал, как напряжение немного спадает от этого бессмысленного препирательства. Он покосился на Серена — тот выглядел усталым, но его лицо стало чуть менее каменным, когда он услышал привычное ворчание своих друзей. — Ладно, — махнул рукой Яри, сдаваясь перед логикой Рагне. — Но если в следующий раз нам попадется какой-нибудь тролль, я обещаю, я буду первым, кто убьет эту тварь. — Ждем с нетерпением, — пробормотал Рагне, — чтобы не пришлось оттаскивать тебя от него, когда ты решишь, что его печень идеально подходит для украшения твоего топора. Эйлиф едва заметно улыбнулся, а Серен, наконец, повернулся к ним и сказал: — Пошли. Нам нужно уходить отсюда до того, как запах привлечет кого-нибудь еще. И Яри, — голос Альфы был низким и строгим, — если ты еще раз начнешь обсуждать детали этой битвы, ты будешь чистить конюшни до следующего Йоля. Яри поспешно поклонился. — Будет исполнено, Форинг! Ни слова о вёлве! Только о конюшнях! Серен устало посмотрел в сторону, а потом дал приказ всем возвращаться в деревню. Рагне же посмотрел на Яри: — Вот ты славный воин, слов нет, но твой нрав... — Изумительный, идем скорее, пока мне еще не прилетело. — Яри потащил Рагне за собой. — Эйлиф, душа моя, не стой, идем уже. Вернемся, устроим пир, я голоден, как волк. — Скорее поминки... Сына форинга не нашли. — Не могу думать ни о чем, кроме еды. Славных воинов нужно хорошо содержать, как мне сражаться на пустой желудок? Рагне шел рядом с ним, кивнув: — Да, согласен, сейчас бы наесться до отвала, да спать лечь. Эйлиф, шедший между ними, тихо вздохнул, видимо, готовясь к очередному раунду словесной перепалки. — Ты, Эйлиф, — обратился к нему Яри, — скажи этому старому пню, что честь важнее осторожности! Омега поднял голову, его обычно задумчивый взгляд стал чуть более живым. — Честь... — задумчиво произнес он. — Честь — это когда ты не подставляешь своих братьев, Яри. Она и впрямь могла тебе навредить, тогда нам пришлось бы тратить время, чтобы спасти тебя. Это не честь, это эгоизм, прикрытый громкими словами. — Вы так легко от меня не избавитесь! Я же не какой-нибудь хилый йотун, я — сын своего отца! — Я уже смирился, что ты рядом со мной навсегда. Мое сердце не выдержит, если ты снова начнешь геройствовать в одиночку. Подумай о моем здоровье, Яри! Мне потом придется тебя тащить, а я не хочу надорваться до того, как мы доберемся до эля! В этот момент Серен, шедший впереди, остановился и обернулся. Он не выглядел сердитым, скорее просто очень усталым. — Хватит болтовни, — голос его был низким, но не требовательным. — Мы почти у деревни. *** *** Йокит вынырнул из сна с трудом разлепляя веки. Омега застонал — звук был низким и гортанным, подобно скрежету камней на дне бушующего фьорда. Его веки, тяжелые, как гранитные плиты, дрогнули, но не открылись. Озноб, прошибший его, был не просто холодом. Инга, чьи руки пахли сушеными травами и дымом березовых поленьев, поспешно приложила прохладную ладонь ко лбу омеги. — Ты весь горишь, дитё, — прошептала целительница, и ее голос прозвучал далеким эхом в его затуманенном сознании. Омега находился на границе между миром смертных и залами Вальхаллы. Его тело билось в лихорадке, а разум был пленником неконтролируемого, первобытного безумия берсерка. Внутри черепа Йокита бушевал огонь. Он слышал рев, который не был ни криком, ни рычанием. Сквозь пелену жара он видел не потолок хижины, а багровое небо, залитое кровью. Его руки, сжатые в кулаки под тонкой льняной тканью, инстинктивно искали рукоять топора, которого не было. Он чувствовал вес кольчуги, которой не было на нем, и тяжесть щита, который должен был защищать его от стрел, выпущенных из рук собственного брата. Его зубы скрежетали. В горле стоял вкус железа и соли — вкус битвы, которой не было, но которая должна была случиться. Йокит попытался заговорить, но из его рта вырвался лишь хрип, похожий на вой волка, запертого в ледяной пещере. Он видел тени, пляшущие на стенах — это были не отсветы от очага, а Хельхрюм (призраки мертвых), которые манили его в Хель, обещая покой, обретаемый лишь в вечной сече. Его тело дернулось, пытаясь подняться. Он ощущал, как кожа горит, словно его поджаривают на огне Локи. — Тише, дитё, тише... — Инга прижимала к его лбу влажную тряпицу, но для Йокита это было ничто — ничтожная капля воды в океане огня, который Суртур разжег в его жилах. Он боролся не с болезнью, а с богами. Он боролся с зовом Фрейи, требующей его души, и с проклятием Одина, который иногда даровал, а иногда и отнимал рассудок у своих избранных воинов. Он был берсерком, и пока лихорадка не отступила, он был более зверем, чем человеком, брошенным на произвол судьбы между мирами, ожидая, когда пламя либо сожжет его дотла, либо очистит для следующего похода. Когда лихорадка достигла своего предела. Сквозь пелену жара Йокит увидел ее. Это была не Инга, склонившаяся над ним с обеспокоенным лицом, а Валькирия. Она стояла у изголовья его ложа, сотканная из лунного света и тумана, а ее доспехи были не из стали, а из чистого, застывшего льда. Ее глаза, цвета зимнего неба перед бурей, смотрели прямо в его душу, не осуждая, но и не предлагая утешения. — Ты держишься, смертный, — ее голос был мелодией, которую поют руны, высеченные на камне. Йокит попытался ответить, но лишь судорожно сглотнул. Он почувствовал, как собственная кровь закипает, превращаясь в расплавленное серебро. Инга, заметив это неестественное движение, попятилась, ее глаза расширились от ужаса. — Совсем худо, — со слезами на глазах прошептала целительница. — Если выживешь, это будет чудом. Жар в теле Йокита не отступал, но теперь он был иным — не просто лихорадка, а огонь, выжигающий саму память о боли. Каждое сокращение сердца отзывалось в висках глухим ударом молота Тора. Он вновь увидел ту сцену, что преследовала его в бреду: ледяной блеск стали, невольный крик и отец, стоящий над бездыханным телом, которое было ему дороже собственной души. Йоанн. Боль от потери Йоанна была невыносима. Она не походила на рану от меча, которую можно перевязать, или ожог, что покроется коркой. Йокит застонал, и этот звук походил на рокот раненого зверя, оставшегося без стаи. Он чувствовал, как его собственное дыхание становится прерывистым, словно ветер, застрявший между горными пиками, неспособный ни улететь, ни вернуться. В этот момент, когда мир грозил поглотить его в бездну скорби и жара, дверь распахнулась. Вошел Йоанн. Не призрак из видений, не тень прошлого, а живой, дышащий. Он был одет просто, но его присутствие наполнило комнату силой, подобной внезапному порыву северного ветра, сдувающего туман. Увидев омегу в таком состоянии — бледного, покрытого испариной, с глазами, полными невысказанного горя, — Йоанн не произнес ни слова упрека или облегчения. Он подошел к ложу. Его движения были плавными, но решительными, как у волка, защищающего свое логово. Он опустился рядом с Йокитом, игнорируя встревоженный взгляд Инги, и осторожно убрал мокрые, прилипшие к вискам волосы с его лба. Альфа взял горячую руку Йокита в свои. Рука Йокита была тонка и слаба, как ветка, сломанная бурей, но Йоанн сжал её с той нежностью, которую не позволял себе на поле битвы. Он приложил свой лоб ко лбу Йокита, перенося часть своего спокойствия и тепла, словно дух Фрейра, дарующий плодородие, или огонь очага в заснеженной хижине. — Слушай меня, — прошептал Йоанн, и его голос был низок, как рокот ледника, но в нем звучало обещание вечности. — Ты не один. Твоя сила не ушла, она лишь ждет, когда ты примешь её вновь. Ты видел, как тьма поглотила свет, но помни: даже в самой долгой ночи Мидгарда есть обещание рассвета. Он осторожно опустил голову, прижимаясь щекой к горячей шее Йокита, вдыхая его запах, который был для него столь же необходим, как воздух. Он нежно поцеловал его в скулу, там, где кожа пылала особенно сильно. — Я здесь. Пусть Один наблюдает за нами. Я не позволю этому жару забрать тебя. Ты — мой якорь в этом мире, Йокит. Если ты падешь, то падешь в мои объятия, и мы вместе встретимся с богами, когда придет наш час. А пока — спи. Я буду твоим стражем, пока ты не вернешься ко мне из тумана, сотканного из боли. Йоанн остался сидеть, его крепкая рука не выпускала слабую руку Йокита. Он не пытался говорить о будущем или о прошлом; он просто был — оплот тепла и верности в ледяном царстве лихорадки. Омега будто внимал его словам, прислушиваясь, а потом заснул. Инга увидев это выдохнула. Сон — это хорошо, так хотя бы безумие на время отступит, чтобы Йокит окончательно не сошёл с ума. *** *** — Зачем вы вернулись! — Кричал Викарий, сидя за столом, зло буравя его взглядом. Серен, к слову, был не в духе: он стоял перед конунгом, обдумывая услышанное от Вёлвы. — Ты меня слышишь? — Конунг хлопнул по столу. — Где мой сын? — Ульфа нигде нет. Яри и Рагне, стоявшие рядом, переглянулись. Первый выглядел так, будто что-то хотел сказать, но, к его чести, сдержался. — Вы кучка неудачников, — рявкнул Викарий, выйдя из себя. Выпитое им эль тоже давала о себе знать. Серен, чьи глаза метали искры, словно отблески пламени Муспельхейма, выпрямился во весь рост. Его голос, обычно ровный и властный, теперь напоминал рокот ледника, готового сойти с гор. — Неудачники? — повторил он, и в этом слове прозвучала сталь. — Ты, конунг, сидишь в своем доме, окруженный дубовыми балками, крепче, чем стены Асгарда. Ульф ушел сам. И не просто ушел — он сгинул. — Как ты смеешь так говорить... — Викарий вскочил с места, зло глядя на Серена. Яри, злобно глядя на Викария, потянул руку в сторону топора, готовый защитить Серена ценой жизни. Рагне тоже прищурился, даже не думая о том, чтобы остановить Яри; он поддержал бы его, если потребуется. — Викарий... — начал Серен. — Я твой конунг, обращайся, как того велит закон, — потребовал Викарий. Взгляд Серена, казалось, прожигал дубовые доски стола, не останавливаясь на фигуре Викария. — Закон, говоришь? — Серен усмехнулся, и эта усмешка была холодна, как лед в чертогах Нифльхейма. — Закон велит тебе стоять на страже своего рода, а не прятаться за этими твоими дубовыми стенами, пока твой собственный сын неизвестно где, посмотри на себя, Викарий, ты даже топор не сможешь поднять. Яри, не отводя взгляда от Викария, тихо пробормотал: — Он прав. Мы бродили по лесам, как заблудшие тролли, чтобы найти Ульфа, но его нигде нет. Рагне, более прагматичный, добавил низким голосом: — Мы сделали всё, что могли, и сделаем ещё, если потребуется, но Конунг, не стоит винить нас в своих бедах. — Мы встретили Хунд, — признался Серен. — Она оказалась до сих пор жива. Конунг, услышав имя Вельвы, побледнел. Он даже и про сына своего забыл. — Разве она не мертва? — Нет, как оказалось. Она пришла мстить, но кому — не знаю, — солгал Серен наблюдая за бледностью Викария, и его усмешка стала шире, приобретя хищный оттенок. Он знал, что ударил в самое больное место, даже если и солгал о мотивах Хунда. — Она явилась из ниоткуда, — продолжил Серен, наклоняясь вперед, так что свет от единственной масляной лампы бросал глубокие тени на его скулы. — Как она могла выжить, если весь клан Грозовых Волн сгорел? — Ты у меня спрашиваешь? — помрачнел Викарий. — Я тоже думал, что она мертва. Я потерял своего дорогого друга и лучшего форинга. Ты, Серен, всю жизнь вырос на моих глазах, играл в детстве с моими сыновьями, и твоё сердце даже за него не болит. Ульф пропал, но ты ничего не сделал, чтобы его найти. Он должен был быть тебе братом. Серен опустил голову. Только он знал, как ему жилось в этой клетке Альфа, всю жизнь отрабатывая это право на существование. Да, он имел статус форинга, но как бы сложилась его жизнь, если бы его родители остались живы? — Твой отец был бы разочарован! — бросил Викарий. — И я разочарован. Убирайтесь с глаз долой, дайте спокойно оплакивать сына. — Твой второй сын впал в безумие, тебя он не интересует? — холодно бросил Серен. — Лучше бы он пропал, чем Ульф. Убирайтесь! Яри мысленно скривился, подумав: «Чтоб тебя боги покарали, язык чтоб отсох в пыль!» Серен отступил на шаг с ледяным презрением. Он не ожидал такой низости даже от Викария, чьё горе, казалось, служило лишь удобным щитом для его собственной слабости. — Ты говоришь о чести, Викарий, но твои слова — труха, что рассыпается от первого же порыва ветра. Ты оплакиваешь Ульфа, но твой второй сын, Йокит, блуждает по вересковым пустошам, его разум раздроблен, как лёд под ударом молота Тора. И ты предпочитаешь, чтобы он сгнил в забвении? Яри, почувствовав, как напряжение в комнате сгущается, словно туман над фьордом, инстинктивно схватился за свой короткий меч. Он знал, что сейчас слово может стоить им жизни, но и молчать было невыносимо. Рагне, чьи глаза, казалось, впитали в себя серость зимнего неба, не сдержался: — Мы пришли не для того, чтобы помешать тебе скорбеть, Викарий, — голос Рагне был ровным, но в нём звенела сталь. — Мы пришли предупредить. Хунд не просто так явилась; с ней пришли и изменения, которые повлекут последствия. Викарий вскочил, его лицо исказилось, и он схватил тяжёлый рог для питья, готовый метнуть его. — Лжец! Клятвопреступник! Ты пытаешься отвлечь меня от горя наговорами! Убирайтесь, пока я не призвал стражу! — Мы — твоя стража, — тихо произнёс Серен, делая ещё один шаг вперёд, и теперь он стоял прямо напротив обезумевшего от горя лидера. — Она сказала, что эта земля проклята, а ещё она сказала про Айдена и Иделису. Ты помнишь их? От упоминания имён лицо Викария дрогнуло. Он отпустил рог, из которого собирался пить. — Убирайтесь! — бросил рог в сторону Серена Викарий. Серен не дрогнул, когда рог просвистел мимо его головы, ударившись о каменную стену с глухим, отрезвляющим звуком. Осколки серебра и рога разлетелись по залу, словно брызги ледяной воды. — Айден и Иделиса, — повторил Серен, его голос был спокоен, но в нём звучала твёрдость скалы, о которую разбиваются волны. — Почему я их не помню? — Потому что предателям не место в нашей памяти, и никогда не было. Айден тот, кто предал и меня, и твоего отца. А теперь убирайся. Викарий, тяжело дыша, отступил на шаг, его глаза метали молнии. Он указал дрожащим пальцем на дверь. — Вон! Вон из моего дома. Вы пришли сюда, чтобы осквернить память Ульфа своими грязными подозрениями! Серен проигнорировал угрозу. Он сделал еще один, последний шаг, сокращая дистанцию, пока между ним и Викарием не осталось и локтя. — Айден предал тебя. Но что, если ты, Викарий, унаследовал не только трон, но и его грех? Викарий издал звук, больше похожий на хрип раненого зверя, чем на человеческий голос. Он оглянулся на Яри и Рагне, словно ища поддержки, но оба воина стояли неподвижно, их лица были масками суровой решимости. Серен опустил взгляд на пол, где лежал осколок рога. — Ты боишься, что память о том, что случилось в племени грозовых волн, выйдет наружу? — Что за бред ты несёшь, щенок. Я пощажу тебя на этот раз только из уважения к памяти твоего отца, а теперь уходи, пока я не казнил тебя лично. Серен поднял взгляд. В его глазах не было ни страха, ни гнева, лишь та ледяная ясность, что предшествует удару топора. Он развернулся и вышел на холодный воздух, за ним последовали Яри и Рагне. *** *** — Зачем ты спрятал Эгиля у себя дома, что он успел натворить? — не сдержав любопытства, спросил Яри. — Он едва не погиб, пусть придёт в себя, — ответил Серен и ушёл. Рагне тяжело выдохнул, провожая его взглядом. — Как ты думаешь, они уже... того? — Яри! — в сердцах простонал Рагне. — Ты видел, как он побледнел на поляне, когда схватили Эгиля. Странно, что я не запомнил, как Серен убил Хунда. — Не вмешивайся в чужие дела! — Ну же, тебе же любопытно! Может, сходим как-нибудь в гости, посмотрим? — Яри улыбнулся. — Один, спаси меня от этого сплетника! — Рагне поспешил уйти, куда глаза глядят. — Ну уж нет, мы обязаны это обсудить! — Яри бросился следом. *** *** Эгиль сидел, уставившись в пустоту. Весть о родителях, словно ледяной клинок Фьорда, пронзила его сердце. Стало ли легче? Нет. Лишь тяжесть, подобная весу Мидгардского змея, легла на его плечи. Едва они прибыли в деревню, Серен, словно тень Локи, накрыл его молчанием, не дав вымолвить ни слова. Омега почувствовал, что оставаться здесь — всё равно что ждать молота Тора, обрушенного на его голову. Решив, что единственный путь — бегство, он начал лихорадочно искать выход. Но Дом Форингов был крепче, чем Асгардские врата. Войти в него было делом одного шага; выбраться же — задачей, достойной хитрости самого Хеймдалля. Стены казались сложенными из обсидиана Ётунхейма, а коридор путался под ногами словно зачарованный. За спиной мелькнула тень. Эгиль развернулся, глядя на бестелесного духа, с которым столкнулся в прошлый раз, когда пробрался ночью в дом Серена. Дух смотрел на него, а глаза его, глубокие, как океанские бездны, излучали призрачный свет, как и тогда. Перед ним сверкал камень — сердце шторма. — Пора, — прошептал дух, и камень, засветившись, ударил светом в Эгиля. Омега не успел убежать. Упав на спину, Эгиль очнулся в другом месте. Перед глазами стояла деревня, она горела, снег окрасился чёрным. Эгиль с трудом поднялся на ноги. Воздух вокруг него был густым и обжигающим, пропитанным гарью и запахом соленой воды, смешанной с дымом. Он стоял на том же месте, где только что был пол Дома Форингов, но теперь под его сапогами хрустел снег. Перед ним развернулась картина, достойная предвестия Рагнарёка. Деревня пылала. Это было не простое пламя. Это был огонь Ётунхейма, яростный и первобытный. Языки пламени, высокие и жадные, лизали крыши, словно огненные змеи. Каждая искра, взлетающая в черное, затянутое копотью небо, была подобна яростному взгляду огненного великана Сурта. Ветер, обычно приносящий свежесть, теперь ревел, как стадо берсерков, несущихся в бой. Он подхватывал потоки жара и швырял их вперед, превращая улицы в огненные каньоны. Деревянные постройки, еще недавно казавшиеся крепкими, трещали и рушились с сухим, зловещим звуком, словно кости древних чудовищ, ломаемые молотом. Снег, который должен был лежать белым покровом, был поглощен этим жаром. Там, где еще оставался, он не таял, а испарялся с шипением, оставляя после себя лишь грязь. Земля под ногами Эгиля была горячей, и он чувствовал, как жар проникает сквозь толстую кожу сапог. Пламя неслось не просто вверх, оно двигалось грозовыми волнами. Огромные, пульсирующие массы огня перекатывались через постройки, словно цунами, оставляя за собой лишь обугленные остовы. Эгиль видел, как одна такая волна накрыла драккар, пришвартованную у берега: дерево не горело, оно мгновенно превращалось в уголь, а затем рассыпалось в прах. Из глубины этого ада доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах. Это были крики людей, смешанные с треском ломающихся балок и низким, утробным гулом самого пожара — звуком, который мог издавать только огонь. Эгиль, ослепленный и оглушенный, инстинктивно поднял руки, чтобы защититься от жара. Он не видел ни духа, ни камня. Омега стоял посреди этого огненного шторма, чувствуя себя песчинкой, которую вот-вот унесет в небытие. Эгиль с трудом переступил вперед, и его сапог глубже утонул в тлеющей золе. Сквозь завесу жара и хаоса он различил их. Они стояли на границе видимости, там, где пламя еще не успело поглотить остатки центральной площади, но воздух уже дрожал от невыносимого зноя. Их волосы были белы, как свежевыпавший снег, и казались единственным холодным пятном в этом царстве ужаса. Один из них — старик с бородой, заплетенной в тугие косы, — медленно поднял голову. Его глаза, казалось, были двумя осколками льда, не отражавшими ни пламени, ни отчаяния. Он смотрел прямо на Эгиля, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни упрека. Мужчина смутно показался Эгилю знакомым. Огненный шторм не утих. Эгиль перестал ощущать жар, а рев пламени сменился тихим, повествовательным шепотом. Это была та же деревня, но теперь она утопала в мягком, мерцающем свете полярной ночи. Дома были сожжены. Огонь, словно проклятие, медленно свернулся и шипел, подобно гигантской змее. Эгиль увидел, как в центре деревни стоял древний камень, покрытый рунами, светившийся собственным, внутренним светом. Это был камень-хранитель, запечатывающий нечто, что не должно было увидеть света, но все же прорвалось наружу. Эгиль увидел, как женщина с волосами цвета лунного света сидела на коленях перед мёртвой мужчиной, державшим на руках младенца. В ее глазах были слезы, а ребенок истошно кричал. Из-под камня хлынул не дым, а первозданный холод. Это был не лед Ётунхейма, а пустота, которая предшествовала огню. Этот холод был настолько абсолютным, что начал сжигать материю, вызывая мгновенную, неестественную реакцию. Дерево, пропитанное влагой и жизнью, вступая в контакт с этой первозданной энтропией, воспламенялось. Это было не горение, а взрывное саморазрушение. Пламя, которое Эгиль видел сейчас, было лишь следствием, отголоском. Истинная гибель пришла от внутреннего распада. Когда огонь, порожденный этим проклятым холодом, охватил деревню, люди не кричали. Они знали свою участь. Они не пытались спастись в фьорде, потому что понимали: вода лишь ускорит реакцию. Старейшина, чьи глаза-осколки льда теперь казались наполненными древней, неизбывной скорбью, бережно принял младенца. Женщина, чьи волосы разметались вокруг нее, словно нимб из пепла, не сопротивлялась. Она лишь подняла руку, касаясь его щеки, и на ее губах мелькнула улыбка, лишенная тепла, но полная принятия. — Ты должен унести его, — прошептала она, и ее голос, некогда чистый, теперь звучал как шелест сухих листьев. — Огонь — это лишь маска. Холод — это то, что пришло забрать нас. Он сожжет мир, если я позволю ему выйти за пределы этого круга. Старик кивнул. Он не произнес ни слова, но в этом молчаливом согласии заключалась вся тяжесть. Он прижал ребенка к груди, и Эгиль заметил, что даже сквозь плотную шерсть одеяния от младенца исходило слабое, но отчетливое мерцание — последнее тепло, оставшееся в этом мире, обреченном на энтропию. В этот момент камень задрожал с такой силой, что земля под ногами Эгиля в видении начала трескаться. Из-под него вырвалась волна первозданного холода, невидимая, но ощутимая как удар молотом по груди. Деревянные балки ближайших домов не загорелись — они исчезли, превратившись в облачка серой пыли, которая тут же оседала на землю. Старейшина повернулся к той части видения, где стоял Эгиль. Он протянул руку, и в его ладони материализовался предмет — не меч, не амулет, а простой, гладкий, поглощающий свет. Старейшина бросил камень. Он летел сквозь видение, и когда он приблизился к Эгилю, жар и хаос вокруг отступили, словно подчиняясь приказу. Эгиль инстинктивно поднял руки, чтобы поймать этот артефакт. В тот момент, когда его пальцы сомкнулись вокруг холодного камня, видение рухнуло. Рев пламени вернулся, оглушительный и яростный. Жар снова обжег кожу, и Эгиль вскрикнул, отступая из огня. Его сапог, утонувший в тлеющих углях, теперь дымился, кожа обуглилась. Он стоял на краю площади, задыхаясь. Дым все еще висел в воздухе, но видение исчезло. Люди исчезли. Остались только руины и неугасающий пожар. Эгиль посмотрел на свою правую руку. Она была пуста. Он опустил взгляд. На месте, где он только что стоял, в центре тлеющего пепла, лежал камень. Он не горел, не дымился, а скорее ощущался холодным, хотя вокруг него бушевало пламя. Эгиль поднял его. Камень был тяжелым, и как только его пальцы сомкнулись вокруг него, видение распалось, а камень в рукаве омеги тоже превратился в пепел. Эгиль пришел в себя уже в доме форинга; над ним стоял Серен с неестественно сверкающими глазами.