Сага о Последнем Берсерке

— Форинг, чем я провинился? — сразу же встал в оборонительную позу Эгиль. Серен, сидя, внимательно смотрел на него. У этого омеги был очень резкий нрав. Серен не знал, как к нему подобраться, чтобы понять, что у него на душе. — Прежде всего, расскажи мне, откуда в тебе столько зависти? — спокойно спросил Серен. Эгиль непонимающе нахмурился. — Я не понимаю, о чем ты, Форинг. Серен жестом позвал его сесть рядом. — Я, кажется, начинаю понимать. Ты позвал меня, чтобы отчитать за сына конунга, верно? — Нет, я позвал тебя, чтобы развеять твои предупреждения. Йокит отнюдь не так праздно жил, как тебе кажется. — Он жил в достатке, разве этого мало для счастья? — недоуменно спросил Эгиль. Серен кивнул, его взгляд оставался проницательным. Он скрестил руки на груди. — Достаток — это лишь золотая клетка, Эгиль. Ты видишь лишь внешнюю оболочку, а не гниль, что точит душу изнутри. Ты считаешь, что его жизнь была легкой, потому что он купался в роскоши и не знал нужды? Эгиль, усаженный рядом, по-прежнему выглядел настороженным, но в его глазах появилось сомнение. — Разве может быть плохо человеку, если у него есть дом? Серен наклонился вперед, понизив голос, словно делясь тайной, известной только древним рунам. — Ты знаешь об Ульфе, брате Йокита. — Конечно, знаю. Ульф — будущий конунг. — Да, правильно, но его сила извращена, Эгиль. Она направлена не на защиту рода, а на порабощение того, кто ему ближе всех, — прошептал Серен. — Что ты имеешь в виду? — удивился омега. — Ульф никогда не желал Йокиту зла, как ты подумал. Но он желает его полностью. Эгиль вздрогнул. В этом мире, где честь и родовые узы были священны, такое признание звучало как проклятие Локи. — Я не понимаю, Форинг. Ты намекаешь на что-то... неприличное? Это немыслимо для сыновей конунга! — Немыслимо, согласен. Но Ульф — альфа, чья жажда власти и обладания безгранична. Он видит в Йоките не просто брата, а свое сокровище, которое нельзя отдать никому и ничему. Эгиль шокировано уставился на альфу. — Йокит, напротив, душа легкая, стремящейся к свободе. Каждый раз, когда он пытается уйти в мир, Ульф набрасывал на него свою тень. — А как же Конунг? — Эгиль забыл о своей враждебности, поглощенный этой мрачной историей. — Ульф не кричал на него и не бил. Его методы были тоньше, как паутина Фригг. Викари не верит, что Ульф способен на такое, да и альфа в семье ценится выше, чем омега. Ты же видел его шрам? — Только не говори, что это Ульф сделал... Серен покачал головой: — Хуже. Йокит сам нанёс себе ожог, предвидя реакцию Викария. — Он сам себе нанёс ожог? — в ужасе прошептал Эгиль. — Да. Такой испорченный омега никому и ярлов не нужен, и конунгу такой сын, которого выгодно не выдашь без надобности. — Какой ужас, — обессиленно уставился в одну точку Эгиль. Серен молчал, позволяя Эгилю переварить эту новую, леденящую кровь деталь. Туман, окутывавший историю Йокита, становился гуще, и в нем проступали очертания истинной трагедии. — Викарий, — начал Серен, его голос стал глухим, как удар молота по наковальне в безлунную ночь. — Он — старая школа. Он — воплощение Дёгу (долга) и чести рода. Для него ценность сына измеряется его способностью укрепить союз, произвести сильное потомство и не опозорить имя. — Он не мог знать о... о том, что творил Ульф? — спросил Эгиль, не веря, что отец мог быть слепым к страданиям одного из сыновей. — Викарий видел, Эгиль. Но он выбрал не видеть. Ульф — его первенец, его надежда на продолжение линии. Ульф — сильный, жестокий, правильный альфа. Его одержимость братом была воспринята как чрезмерная, но допустимая форма братской привязанности и стремления к защите. В глазах конунга, это — крепость рода. Серен сделал паузу, вспоминая, как сам однажды видел Викария на совете. — А Йокит? Йокит — омега. Красивый, талантливый, но мягкий. Его ценность — в браке. Но когда Йокит начал показывать свой характер, свое отчуждение, Викарий увидел не страдание сына, а угрозу для будущего. Его красоту должны были воспевать в народе, а Йокит совершил такое, тем самым окончательно потеряв расположение отца. — Я и понятия не имел... — Эгиль с трудом произнес это слово. — Шрам — это был его крик, Эгиль, который он не мог издать вслух. Йокит знал: если он будет выглядеть непригодным для брака, если он будет отмечен как испорченный или слабый, Ульф не сможет так легко контролировать его через обещания союзов. Испорченный омега не нужен никому, кроме как самому себе, и он не может быть предметом торга между альфами. Он становится обузой, а не активом. — Он отрезал себе путь к счастью, чтобы избежать худшего рабства, — прошептал Эгиль. — Именно, — кивнул Серен. — Он нанес себе ожог — не чтобы привлечь внимание, а чтобы оттолкнуть его. Йокит намеренно снизил свою ценность в глазах отца и брата. Он стал бесполезным, чтобы обрести хоть какую-то тень личной свободы. Он знал, что Викарий не будет рисковать репутацией, выдавая помеченного сына за влиятельного ярла. — И Ульф позволил ему уехать? — Йокит стал для Конунга обузой, которую лучше убрать из поля зрения, пока он не навлечет позор на весь род. Ульф, конечно, просил отца оставить брата, но слово отца — закон. Викарий увидел в отъезде Йокита способ решить проблему, не признавая при этом, что его старший сын — тиран. — Но Серен, дело в том, что Йокит презирает меня из-за твоего внимания. Серен покачал головой. — Он не презирает тебя. До сих пор, я единственный, кто знал его историю. Я один раз даже спас его от Ульфа. Ему скорее не хотелось терять своего защитника. — Признался Серен. — Зачем ты мне это рассказал, форинг? — Чтобы ты перестал все разделять на белое и чёрное, дикий лисёнок, — усмехнулся Серен. Эгиль смутился. Серен же с улыбкой отвернулся, его взгляд устремился к мерцающему в отдалении огню, который, казалось, был единственным живым пятном. — Мир конунгов — это не сага, где зло наказано, а добродетель вознаграждена. Это мир, где выживает тот, кто лучше всего умеет плести узлы из долга, страха и крови. Эгиль сжал кулаки. Его собственная история, полная пролитой крови и вынужденных компромиссов, казалась теперь слишком простой по сравнению с этим лабиринтом семейной чести. — Викарий — трус, — заключил Эгиль, и в его голосе звенела сталь. — Викарий — конунг, — поправил Серен, медленно поворачиваясь. — Трус — это тот, кто боится своего места. Викарий боится не поражения в битве, а распада своего хейма (дома) изнутри. Он не может признать, что его первенец, его скальд (потомок), оказался монстром. Если бы он это сделал, вся его власть, основанная на непогрешимости его суждений, рассыпалась бы в прах. Он пожертвовал Йокитом, чтобы сохранить фасад, за которым прячется вся его сила. Это не трусость, Эгиль. Это — политика, холодная, как ледник. Серен подошел к окну, откуда был виден двор. — Ты спросил, зачем я тебе это рассказал. Потому что ты слишком прямолинеен. Ранишь и без того раненого омегу. Йокит этого не заслуживает. — А я заслуживаю, слушать от него колкости? — обиженно спросил Эгиль. — У меня нет привычки влезать в разбирательства такого рода, однако, сегодня ты перегнул палку. Но ничего, ты еще молодой, младше всех Берсерков, поэтому тебе многое прощается. — Я повидал жизнь и похуже не смотря на свой возраст, — огрызнулся Эгиль, но к его удивлению, Серен не разозлился. — Но не расклеиваюсь, ведь знаю, что никто не придёт на помощь. Серен, подумав, отошёл, совершая некую манипуляцию у камина. Через несколько минут, омеге протянули отвар на травах. — Рассказывай. — Что рассказывать, — не понял Эгиль. — О своей жизни. Я хочу получше узнать тебя. Серен слушал внимательно, внутренне сетуя на то, что не встретил Эгиля еще давно, пока тот находился в таком состоянии. — Я стал тем, кем меня сделала нужда, — резко закончил Эгиль. — В этом мире нет места для слабости. Если ты не можешь сам отрезать себе кусок мяса от туши, ты умрешь от голода, наблюдая, как едят другие. Я научился убивать быстро и чисто, чтобы не тратить силы, которые могли бы понадобиться для следующего дня. И, Серен, я знаю, что в этом нет чести. Он посмотрел на альфу, ожидая либо презрения, либо насмешки. — Поэтому, когда я видел, как Йокит, окруженный шелками и скальдами, никогда не держал в руках нож, чтобы отрезать себе хлеб, то внутри поднималась буря. Я вижу, что он боится крови, Серен. Он боится настоящей жизни. Серен дослушал, обставил свою чашку и, потянувшись, обнял омегу; — Мне жаль, что тебе пришлось через это проходить. Отныне ты не одинок, поэтому больше не нужно быть таким сильным. Я буду рядом. А Йокит, маленькими шагами научится жить, он уже выбрал свой путь. Эгиль замер под внезапным, но крепким объятием Серена. Он ожидал чего угодно: осуждения, снисходительной жалости, даже насмешки, но не этого. Тепло, исходящее от тела альфы, было неожиданным и чуждым для его закаленной холодом души. Эгиль никогда не позволял себе быть уязвимым, а объятия были самой чистой формой уязвимости. Он неловко дернул плечами, пытаясь отстраниться, но Серен держал крепко, не отпуская. — Не нужно, — прохрипел Эгиль, его голос был напряжен. — Я не сломался. Я... — Ты и не должен быть сломан, — тихо перебил его Серен, его голос звучал низко и успокаивающе, прямо у уха Эгиля. — Ты выжил, Эгиль. Прошел через такое, что сломало бы десятерых. Ты силен, я это вижу. Но сила не должна означать одиночество. Серен ослабил хватку ровно настолько, чтобы Эгиль мог посмотреть ему в глаза, но не отпустил полностью. — Ты говоришь о чести, которой нет в твоей истории. А я говорю о чести, которая есть в том, как ты выбрал жить. Ты не стал тем, кто убивает ради забавы или ради того, чтобы доказать свою власть. Ты убивал, чтобы увидеть следующее утро. В этом есть своя, суровая правда, которую я уважаю больше, чем пустые песни скальдов. Эгиль смотрел на него, пытаясь найти фальшь, но глаза Серена были искренними, полными уважения, которого он никогда не получал от других. Впервые за долгое время его инстинкты, заточенные на выживание, не кричали об опасности. — Я... — Эгиль сглотнул. Он чувствовал, как его собственное тело, привыкшее к жестокости, начало расслабляться под давлением Серена. — Не нужно, я уже привык к тому, что не нужен никому. — Ты нужен, — твердо сказал Серен. Он осторожно убрал одну руку с плеча Эгиля и нежно коснулся его щеки, большим пальцем поглаживая грубую кожу. — Ты нужен мне, Эгиль. Я вижу, кто ты на самом деле, под всей этой броней, которую ты ковал сам. И мне нравится то, что я вижу. Омега закрыл глаза от этого прикосновения. Это было похоже на то, как если бы кто-то впервые за много лет включил свет в темной пещере, где он привык ориентироваться на ощупь. Чувство было ошеломляющим — смесь страха и, возможно, чего-то совершенно нового. — Я не знаю, как это... — пробормотал Эгиль, его голос дрогнул. Он не знал, как принимать заботу. Он знал, как ее брать, как вырывать. Серен улыбнулся, и эта улыбка была такой мягкой, что полностью обезоружила. — Мы научимся. Вместе. Ты не должен больше быть один. Эгиль. Ты можешь быть здесь. Ты можешь быть со мной. Он наклонился ближе, и Эгиль почувствовал дыхание Серена на своей коже. Это было обещание, более весомое, чем любые клятвы. — Ты можешь позволить себе быть слабым рядом со мной, — прошептал Серен, и прежде чем Эгиль успел снова отпрянуть или начать протестовать, Серен нежно коснулся его губ своими. Поцелуй был не требовательным, а скорее вопросительным, осторожным, словно Серен боялся, что одно неверное движение заставит Эгиля исчезнуть, как призрак. Эгиль сначала напрягся, его тело было готово к борьбе, но тепло и мягкость Серена медленно проникали сквозь его защиту. В ответ на эту нежность, что-то внутри Эгиля, долгое время мертвое, слабо шевельнулось. Он не знал, как отвечать на такой жест, но инстинкт выживания сменился инстинктом принадлежности. Он слабо обхватил Серена за талию, не зная, куда деть руки, и позволил себе принять этот дар, эту внезапную гавань в бушующем море своей жизни. — А как же информация про моё происхождение? — Хитрым лисёнкам не доверяю. Вдруг , прикинешься послушным, узнаешь обо всём и махнёшь хвостом. Я не готов, тебя отпустить, — ответил Серен и снова поцеловал омегу, требовательно, властно, так, как хотел уже очень давно. *** *** Йоанн устроил Йокита на спальное место, а сам кинул шкуру на пол, улегшись. Омега сидел на полу, не желая ложиться одному. — Тебе не обязательно спать на полу, — Йокит чувствовал неловкость. — Холодно. — Помнится, ты недавно даже стоять рядом со мной не хотел. — Мне... мне страшно, — пересилил себя омега. — Но если ты не хочешь, то ладно... Йоанн вздохнул, его усталость сменилась мягким сочувствием. Он опустился рядом с Йокитом, который все еще сидел на полу, обхватив себя руками. — Эй, — тихо сказал Йоанн, его голос был нежным, лишенным прежней резкости. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча омеги. — Ты не должен бояться меня. Йокит не отстранился. Его глаза, полные тревоги, встретились с глазами альфы. — Мне... мне просто неловко, — прошептал Йокит. — И холодно. Йоанн улыбнулся, эта улыбка впервые за долгое время была по-настоящему теплой. — Холодно, говоришь? — Он слегка наклонил голову. — Тогда давай сделаем так. Я лягу рядом. Если тебе будет некомфортно, я буду спать на полу. Йокит смотрел на него, его страх медленно отступал, вытесняемый удивлением и внезапным ощущением безопасности. Йоанн не давил, не требовал, а предлагал поддержку. — Я же не хочу, чтобы ты замерз или чувствовал себя одиноко, — Йоанн приподнялся и протянул руку, на этот раз более уверенно. — Идем. Йокит нерешительно принял его ладонь. Тепло руки Йоанна было обжигающим, но успокаивающим. Они легли рядом. Расстояние между ними было всего несколько дюймов. Йоанн не стал сразу отворачиваться. Он повернулся на бок, лицом к омеге, и осторожно положил руку на край ложа, не касаясь самого Йокита, но создавая невидимый барьер между ним и холодом комнаты. — Попробуй расслабиться, — прошептал Йоанн. — Я буду рядом. Ничего плохого не случится. Йокит глубоко вздохнул, вдыхая знакомый, но теперь менее угрожающий запах Йоанна. Неловкость сменилась ощущением, что его впервые за долгое время видят и о нем заботятся, даже если это было продиктовано необходимостью. Омега медленно выдохнул и впервые за долгое время позволил себе немного расслабиться. Он закрыл глаза, чувствуя тепло, исходящее от Йоанна, и легкое, почти незаметное, но постоянное давление его присутствия. Через несколько минут Йокит почувствовал, как веки тяжелеют. Он инстинктивно немного подался в сторону, и в этот момент Йоанн, словно почувствовав это движение, очень осторожно, почти невесомо, положил свою свободную руку на талию Йокита, не сжимая, а просто поддерживая. Это простое, недвусмысленное прикосновение стало последней каплей. Страх окончательно отступил. Йокит почувствовал, как его тело обмякло, и он наконец уснул, чувствуя себя неожиданно защищенным в этой странной близости. Йоанн оставался неподвижным, его взгляд был устремлен в темноту, но рука крепко, но нежно, удерживала Йокита рядом. *** *** Ночью в дверь барабанили. Это был Яри. Йоанн проснулся мгновенно. Йокит, вздрогнув, слушал, как Яри торопливо сообщает альфе, что Форинг собирает всех берсерков для немедленного розыска Ульфа. Когда Яри покинул хижину, Йокит не смог сдержать волнения. — Йоанн, может, убежим, пока не поздно? — Нет, — отрезал Йоанн, уже поспешно одеваясь. — Я никуда не уйду. Если тебе плохо, оставайся здесь. Я что-нибудь придумаю и скажу Серену. — Нет, я пойду с тобой, — Йокит начал собираться, не обращая внимания на то, что его тело еще не оправилось от пережитого. Йоанн нахмурился. Его глаза, обычно спокойные, вспыхнули холодным огнем. Он посмотрел на омегу с жесткой решимостью, не оставляющей места для споров. — Ты останешься здесь, — голос альфы был низким и властным, как рокот далекой грозы. — Ты еще слаб. Я не позволю тебе подвергать себя опасности. Но Йокит, переживший ужас и спасенный силой Йоанна, обрел новую, хрупкую решимость. — Я иду с тобой, — повторил он, затягивая пояс своего походного одеяния. — Я обязан тебе жизнью, Йоанн. Моя сила теперь — твоя тень. Если ты идешь в пасть к волкам, я пойду рядом. Йоанн, видя эту неукротимую искру в глазах омеги, лишь коротко кивнул, не тратя времени на дальнейшие увещевания. Они покинули хижину, погружаясь в предрассветную мглу, где воздух был густым от запаха хвои и неминуемого конфликта. *** *** На рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись заснеженных вершин, площадь перед конунгом Сереном была заполнена. Он строго смотрел на берсерков, ожидающих приказа. Конунг стоял на ступенях, выглядел он встревоженным. Его некогда русые волосы казались серыми от горя, а глаза — провалами, в которых угасала надежда. Ульф, его единственный наследник, был потерян. Когда Йоанн и Йокит подошли к толпе, напряжение стало почти осязаемым. Йоанн занял свое место рядом с другими воинами, но его взгляд был прикован к конунгу. Форинга охватила ярость, та, что сжигает душу изнутри. Он не плакал; он ревел. — Вы! — его голос, обычно глубокий и рокочущий, теперь был искажен болью и гневом. Он обвел взглядом собравшихся берсерков, словно каждый из них был виновен в исчезновении его крови. — Где вы были, когда мой сын, моя надежда, мой наследник исчез? Он ударил кулаком по резному столбу рядом с собой, от чего дерево треснуло с сухим треском. — Вся ваша хваленая доблесть! Вся ваша верность мне! Где она была, когда Ульф нуждался в защите? Он ушел, ушел в лес, как дитя, а вы, псы, спали в своих теплых берлогах! Его взгляд остановился на одном из Рагне, стоявшем чуть поодаль. — Вы, — посмотрел он на Рагне и Яри, — Вы клялись мне в верности! Где были ваши воины? Альфы побледнели, но удержали взгляд. Яри, который всегда был насмешлив, был серьёзен, как никогда. — Мы искали всю ночь, и сейчас отправляемся на поиски, Викарий. Винить некого, Ульф свиреп. Его не могли так легко ранить, — встал на защиту берсерков Серен. — Ищите, и не возвращайтесь без моего сына! *** *** Путешествие в лес началось под сенью тяжелых, свинцовых туч, которые, казалось, сгустились над поселением по прихоти богов. Лес, который они называли *Мидгардсворм* (Змеем Мидгарда) за его запутанность и древность, встретил их враждебной тишиной. Серен шел впереди, его меч, казалось, притягивал тьму. За ним, плотной, но нервной стеной, шли берсерки, их доспехи тускло поблескивали в редких просветах между кронами. С ними были их Ликантосы. Йоанн шел в середине отряда. Он чувствовал, как лес дышит вокруг них — не жизнью, а чем-то чуждым, холодным и древним. Йокит следовал за ним, его присутствие было якорем, не дававшим Йоанну погрузиться в мрачное состояние, которое всегда предшествовало битве. — Здесь что-то не так, — пробормотал Яри, останавливаясь у поваленного, покрытого мхом дуба. — Воздух мертв. Даже звери молчат. — Это не просто мертвый воздух, Яри, — голос его был низким, словно скрежет камня. — Это голол. Мидгардсворм проснулся. Йоанн шагнул вперед, чувствуя, как холод, о котором говорил Яри, проникает сквозь кольчугу. Он инстинктивно сжал рукоять своего боевого молота. Рядом с ним, его Ликантос, тихо зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. В этот момент тишина, такая плотная и давящая, взорвалась. Сначала раздался звук, похожий на треск ломающихся костей, а затем из переплетения корней и темного подлеска хлынула хтонь. Это были не звери и не люди; это были сгустки черной, маслянистой субстанции, принимающей примитивные, угловатые формы, увенчанные светящимися, безрадостными глазами. Они двигались с неестественной скоростью, их целью были те, кто нарушил покой леса. Серен не ждал. Его меч вспыхнул тусклым, поглощающим светом. Он сделал шаг навстречу первой волне, и его Ликантос, издал рев, от которого задрожали деревья. Первый удар Серена был чист и смертоносен. Меч рассек ближайшую сущность Хтони, и та с шипением распалась в лужу черной слизи, не оставив даже запаха. — В атаку! — рявкнул Серен, отступая на шаг, чтобы дать место для атаки своих воинов. Берсерки, ведомые Яри и Рагне, которые, в отличие от большинства своих соплеменников, бросились вперед с боевым кличем, который прорвал гнетущую тишину. Их Ликантосы — звери, чьи очертания едва отличались от их хозяев, — слились с ними в единый, яростный порыв. Йоанн был в центре обороны. Хтонь пыталась окружить их, но Варгр, рыча, как разъяренный гром, держал фронт. Йоанн поднял свой топор, тот обрушился на землю впереди, и разряд чистой, холодной энергии, усиленный силой Варгра, ударил по наступающим тварям. Это был не огонь, а скорее замораживающий удар, который сковал их тела. — Они не хотят нас убить сразу! — крикнул Яри, уворачиваясь от удара щупальца. — Они хотят поглотить наш страх! Защищая тыл и левый фланг, стояли Эйлиф и Эгиль. Эйлиф полагался на свою непоколебимую веру и своего лже Ликантоса, который принимал на себя самые сильные удары, его глаза словно сгустки тьмы, отскакивали словно от камня. Эйлиф, стоявший за ним, использовал свои путы из чёрных теней, чтобы добить. Эгиль был окружен паникой, которую старался подавить. Его Ликантос, был грациозен и быстр, но Хтонь давила на них, чувствуя слабость Эгиля. — Держи строй, Эгиль! — раздался голос Серена. Йокит же держал оборону со своим Ликантосом. Его глаза светились голубым светом. В какой-то момент бой прекратился, и омега увидел конунга, стоявшего перед ним. А потом взгляд переместился на Йоанна, который стоял на коленях, весь истекая кровью. Голос конунга, пропитанный ледяным гневом, ударил омегу сильнее любой Хтони. — Отец, откуда ты здесь оказался? — попытался достучаться до конунга Йокит. Мир вокруг, казалось, начал таять, превращаясь в ту самую черную, маслянистую жижу, из которой рождались твари. Йоанн, еще секунду назад сражавшийся спина к спине с Варгром, оказался на холодном, мокром камне. Вокруг него не было ни Яри, ни Серена, ни рева берсерков. Только густой, удушающий туман и пронизывающий холод, который, казалось, просачивался прямо в кости, минуя кольчугу. — Куда все подевались, — в страхе прошептал Йокит. Перед ним стоял конунг, его лицо искажено яростью, а в руке — клинок, не похожий ни на один, виденный омегой в Мидгарде. — Ты убил наследника моего! — слова конунга эхом отдавались в пустоте. Варгр, верный зверь Йоанна, вдруг стал чужим. Он не рычал, а выл — долгим, протяжным воплем, полным не ярости, а животного ужаса. Шкура зверя потемнела, а глаза, которые всегда отражали силу и верность Йоанна, стали пустыми, как два колодца, полных черной воды. Йоанн попытался поднять свой топор, но руки его были тяжелы, словно окованные льдом. Конунг сделал шаг. — Ты умрешь бесчестной смертью. Хтонь, принявшая форму не тварей, а теней, обвила ноги Йоанна, пригвоздив его к камню. Варгр обернулся, и его пасть, полная клыков, открылась не для защиты, а для... Йоанн почувствовал чудовищную боль. Это было не рубящее ранение, а ощущение, будто его душу вырывают из тела. Варгр впился в его горло, и это было не нападение, а акт безумной, извращенной верности — зверь, сломленный чужим проклятием, исполнял приговор своего хозяина. Кровь хлынула, но она была не красной; она была черной, маслянистой, как та самая субстанция, что наступала на них в лесу. Йокит видел, как жизнь альфы уходит, не в сияющую Вальхаллу, а в бездну, в ту самую бесчестную смерть, где нет ни чести, ни покоя, только вечное поглощение страхом и тьмой. Последнее мгновение Йоанна было заполнено не яростью, а бесконечным, парализующим осознанием того, что он никогда не станет великим воином, как этого хотел его отец. *** *** Внезапно, пронзительный, нечеловеческий вой Йокита разорвал морок. От него во все стороны распространился голубой свет, истребляя Хтонь, с которым сражались Берсерки. Йокит плакал, он не видел ничего, оплакивая что-то. Серен и Йоанн удивленно переглянулись. Яри и Рагне посмотрели друг на друга, ища ответа. Рядом с омегой оказались Эгиль и Эйлиф, и второй прошептал: — Он впал в безумство, скорее нужна помощь. Берсерки окружили его, пытаясь привести в чувство. Голос омеги был не просто звуком — это был катаклизм, высвобожденный из глубин сломленной психики. Голубой свет, исходящий от него, был чистым, обжигающим против той черной жижи и теней, что составляли Хтонь. Там, где он касался тьмы, она шипела и распадалась, словно пепел, развеиваемый ветром. Его тело дрожало, словно пойманный в силок олень, а из глаз, помимо горьких слез, струились тонкие, едва заметные ручейки голубого света. — Йокит! Очнись! — крикнул Серен, делая осторожный шаг вперед. — Быстро приводите его в чувство! Эйлиф задумчиво смотрел на омегу. — Он напуган до смерти, — констатировал Яри, сжимая рукоять меча. Рагне подняла лицо к свинцовому небу, словно ища ответа у самого Одина. Эйлиф опустился на одно колено, держа руки на расстоянии, чтобы не обжечься внезапным жаром. — Он в трансе, но его сила... она чудовищна. Хтонь отступает от него, как от чистого пламени. Но если он не контролирует это, он сожжет и нас. Йокит, не обращая внимания на окружающих, продолжал плакать, его шепот был полон вечной, непереносимой скорби. — Он... он не стал великим... — шептал омега, его голос срывался. — Он стал... ничем. Отец... забрал... В этот момент, голубое сияние вокруг Йокита вспыхнуло в последний раз, ослепляя всех присутствующих, и резко схлынуло. Омега рухнул на холодную землю, словно марионетка, у которой внезапно перерезали все нити. Наступила мертвая тишина. Хтонь, которая еще минуту назад наступала, отступила, словно испугавшись этого внезапного проявления. Йоанн с тревогой смотрел на бессознательного омегу, голову которого Эйлиф положил на колени. — У нас что ни день, то какая-то трагедия, — нервно рассмеялся Яри, поправляя свой плащ. — Серьезно, мне кажется, мы попали в какой-то очень плохо написанный эпос, где каждые пять минут кто-то либо умирает, либо обретает неконтролируемую силу, либо плачет голубым светом. Рагне, который до этого пристально изучал место, где только что стоял Йокит, резко обернулся, его глаза сверкнули. — Яри, ты бы лучше помолился, чтобы тебе не пришлось столкнуться с настоящей трагедией, а не вот этим вот, — она махнула рукой в сторону Йокита. — Да, я просто переживаю, — нервно ответил Яри. Эйлиф, не поднимая головы, тихо произнес: — Он дышит. Медленно, но дышит. И свет исчез. Похоже, он просто... перегорел. — В смысле перегорел? — воскликнул Яри. — Яри! — рявкнул Серен. — Ладно, ладно, я же беспокоюсь, — Яри поднял руки в примирительном жесте. — Просто говорю, что если мы сейчас не найдем способ его привести в сознание, нам придется таскать его с собой, а это будет опасно, потому что неизвестно, в каком месте на нас нападут. — Он прав, — кивнула Рагне. Йоанн подошел и осторожно поднял омегу на руки. — С твоего позволения, форинг, я отнесу его к Инге. Нельзя подвергать его еще большей опасности. Серен кивнул. Эгиль смотрел им вслед, а потом с печалью повернулся к альфе. Серен смотрел на него, словно пытаясь сказать: «Смотри, вот об этом я тебе и говорил». Эйлиф загадочно молчал, будто знал что-то, что было недоступно остальным. — Ты видишь, как Йоанн опекает Йокита. Будь на его месте Эгиль или Эйлиф, он бы ипальцем не шевельнул, — уже идя рядом с Рагне, прошептал ему Яри. — И что с того? — нахмурился Рагне. — Между ними по-любому что-то есть, дурень, — тихо возмутился Яри. — Не интересует, — сухо бросил Рагне. — Еще как интересует. Ты такой же любопытный, как и я. — Такого второго точно нет. Ты должен был родиться фрекен, — вновь закатил глаза Рагне. — Ой да ладно тебе, — обиделся Яри. Рагне, скрестив руки на груди, смотрел на дымящуюся землю. — Мы должны проверить периметр. Хтонь не просто так отступила. Может это было стратегическое отступление. Они могут вернуться. — Стратегическое отступление? — фыркнул Яри. — Знаешь, что еще стратегически отступает? Мое терпение к этому мрачному тону. Послушай, Рагне, ты выглядишь так, будто вот-вот начнешь пророчить конец Рагнарёка. Рагне повернулся, его лицо было каменным. — Если ты не перестанешь сравнивать все с шутовской комедией, я лично обеспечу тебе место в чертогах Хель, и там тебе придется развлекать мертвых, пока не надоест. — О, Хель! Прекрасное место! — Яри подскочил и сделал вид, что отдает честь. — Я бы там открыл таверну! Мы бы подали эль, который светится в темноте, и рассказывать истории о том, как мы чуть не погибли от Ёрмунганда. Рагне медленно покачал головой, но уголок его рта дрогнул. — Ты невыносим. — Я — необходим! — возразил Яри, поднимая палец вверх. — Ты же сам видел, как Эйлиф на меня смотрит. Он знает, что без моего остроумия вы бы тут все уже сидели, оплакивая свою судьбу в стиле древних исландских саг, где нет ни одной шутки, кроме «О, горе нам, мы умрем». Эйлиф кокетливо кивнул ему и улыбнулся. — Видишь, он меня хочет! — уверенно распалился в улыбке Яри. — Драург тебя хочет, — усмехнулся Рагне. — Сосредоточьтесь на задании, — посмотрел на них Серен. Рагне укоризненно посмотрел на Яри, тот сложил руки на груди и прошептал своему Ликантосу: — Идем отсюда, ибо душно стало. — Свинья, — разозлился Рагне. А Яри показал ему неприличный жест, за что удостоился еще одного ругательства. — Ишак. — От такого же слышу. — Яри, — еще раз одёрнул альфу Серен. — Меня в этом отряде не уважают, — пожаловался Яри. — Эйлиф, дорогой, пожалей меня. Эйлиф и Эгиль рассеялись. Серен же устало отвернулся. Им предстояло во что бы то ни стало найти Ульфа, и лучше, если он будет живым. *** *** Йоанн вошел в деревню. Воздух был густым от запаха дыма. У самого входа он столкнулся с конунгом, чье лицо, обрамленное седой бородой, не выражало ничего, кроме сурового недовольства. — Что с ним? — прогремел конунг, указывая на Йокита. — Недомогание, господин, — тихо ответил Йоанн, стараясь скрыть злость в голосе. Конунг презрительно фыркнул. — Уводи с глаз долой этого слабака! Даже брата найти не может. Йоанн почувствовал, как в груди закипает ярость, подобная кипящей смоле, но он сдержал порыв. Он лишь кивнул, подавив желание метнуть топор в сторону высокомерного правителя, и направился прочь от центральной площади, минуя настороженные взгляды односельчан. Его целью была хижина целительницы, старой Инги, чьи знания о травах и рунах граничили с колдовством. Инга встретила его у порога. Ее глаза сразу оценили его состояние. Внутри хижины пахло сушеными кореньями и можжевельником. Инга попросила уложить омегу на низкую скамью и начала суетиться, перебирая глиняные горшки. — Напои его, дитя, — сказала она, протягивая Йоанну кружку с густым, горьким отваром. Пока еле пришедший в сознание омега пил, его разум блуждал. Он чувствовал, как отвар обжигает горло, но в то же время разливается по венам теплом. Инга, помешивая что-то в котле, причитала, обращаясь, казалось, не к нему, а к самим силам природы: — Его разум поглощен Гунгар — диким, неуправляемым гневом. — Он скоро придет в сознание? — спросил Йоанн, уложив омегу обратно. — Я погляжу за ним. После отвара отоспится, и дай Один проснётся. — Он может не проснуться? — испугался Йоанн. — Поди сюда, — позвала Инга. — Видишь прядь волос поседела. Это значит, он был на грани, чтобы отправиться в Хель. Йоанн отступил на шаг, его сердце сжалось от ледяного страха, который был куда острее, чем гнев конунга. Он посмотрел на Йокита, лежащего на скамье. Бледный, с губами, тронутыми синюшностью, Йокит казался хрупким, как ветка, которую вот-вот сломает зимний ветер. «На грани Хель…» — эхом отдавалось в голове Йоанна. Альфа подошел ближе к скамье, игнорируя потрескивание огня и бормотание Инги. Он опустился на колени рядом с Йокитом. Его рука, грубая от работы с топором и лодкой, нежно коснулась виска омеги. Волосы Йокита, обычно цвета заката и осени, казались тусклыми и лишенными жизни. — Йокит, — прошептал Йоанн, его голос дрогнул, выдавая ту боль, которую он так яростно скрывал от всех. — Проснись. Я здесь. Он вспомнил их последнюю ночь, ту, что предшествовала этому проклятому походу. — Ты сильнее любой тени, что пытается поглотить твой свет. Я не позволю Одину забрать тебя в Вальхаллу, пока мы не увидим еще много рассветов вместе на этом берегу. Инга, заметившая внезапную перемену в лице Йоанна — тихо отошла к окну. — Твоя привязанность сильна, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Она может помочь ему. Йоанн не слушал. Он наклонился еще ниже и осторожно, словно боясь раздавить, поцеловал Йокита в уголок губ. — Я не могу потерять тебя, — прошептал альфа, и на этот раз слеза, горячая и соленая, скатилась по его щеке и упала на щеку Йокита. Он почувствовал, как Инга подошла сзади. Она положила сухую, теплую руку ему на плечо. — Сон его укроет. Но тебе, Йоанн, нужно быть сильным, если ты хочешь быть с этим омегой. В его душе полно ран, раз он впал в безумие в начале пути. — Что мне делать? — спросил Йоанн, не отрывая взгляда от Йокита. — Когда он проснется, не дай ему молчать. Пусть его слова заполнят хижину. Пусть его дух перевесит тень Хель. Йоанн кивнул, его решимость окрепла. Он еще раз поцеловал в лоб Йокита. Скрипя сердцем, он встал, нужно было вернуться к отряду. — Пригляди за ним. Инга кивнула. *** *** Поиски продолжались, пока последние отблески заходящего солнца не погасли за зубчатыми вершинами гор. Холодный, пронизывающий ветер, несущий с собой запах хвои и сырой земли, заставлял даже самых закаленных воинов. Весь отряд, состоящий из отборных Берсерков, был напряжен, как тетива боевого лука. Даже Яри, чья песня обычно была звонче утренней капели, теперь молчал, его взгляд был устремлен в чернеющую чащу, где, казалось, скрывались все лесные духи и тролли. Серен, облаченный в кольчугу, тускло поблескивавшую в свете факелов, стоял рядом с Рагне, чье лицо, суровое и обветренное, казалось высеченным из гранита. — Куда же мог деться Ульф, — прошептал Серен, его голос был хриплым от напряжения, — кто мог пожелать ему зла, чтобы увести его прочь от родного хёфда? Рагне, сжимая рукоять своего боевого топора, которым он мог бы срубить молодое дерево, мрачно усмехнулся. — Ты прекрасно знаешь, что у него нелёгкий характер, Серен. Он был слишком горд, слишком резок в своих суждениях. Мало ли кто зуб точил все это время, будь то завистливый ярл, униженный им на пиру, или же какой-нибудь хитрый дверг, которого он оскорбил, проходя мимо его кузницы. Сын конунга всегда ходит по лезвию меча, и сейчас это лезвие, кажется, поймало его. Они стояли на краю древнего леса, который местные называли — Змеиное Кольцо. Говорили, что сквозь его корни просачивается холодное дыхание Ётунхейма, а деревья там шепчут проклятия. — Мы должны идти дальше, — сказал Рагне, его глаза горели решимостью. — Если Ульф попал в лапы Фенрировых отродий или, что еще хуже, если его утащили к себе хельхеймские тени, мы не вернемся без него. Яри все еще стоял поодаль, обиженно разговаривая только с остальным отрядом; те под его руководством бродили по поблизости, ища следы. Эйлиф стоял вместе со своим Ликантосом. Тот мысленно с ним разговаривал: «Это только начало, — прошептал Фенрир. — Одной смертью не обойдётся». «Тебе какая выгода от этого?» — мысленно спросил Эйлиф. «Узнаешь все со временем», — уклончиво ответил лже-ликантос. Поиски продолжались, пока последние отблески заходящего солнца не погасли за зубчатыми вершинами гор. Холодный, пронизывающий ветер, несущий с собой запах хвои и сырой земли, заставлял даже самых закаленных воинов ежиться. Весь отряд, состоящий из отборных хускарлов конунга, был напряжен, как тетива боевого лука. Даже Яри, чья песня обычно была звонче утренней капели, теперь молчал, его взгляд был устремлен в чернеющую чащу, где, казалось, скрывались все лесные духи и тролли. Серен, облаченный в кольчугу, тускло поблескивавшую в свете факелов, стоял рядом с Рагне, чье лицо, суровое и обветренное, казалось высеченным из гранита. — Куда же мог деться Ульф, сын конунга, — прошептал Серен, его голос был хриплым от напряжения, — кто мог пожелать ему зла, чтобы увести его прочь от родного хёфда? Рагне, сжимая рукоять своего боевого топора, которым он мог бы срубить молодое дерево, мрачно усмехнулся. — Ты прекрасно знаешь, что у него нелёгкий характер, Серен. Он был слишком горд, слишком резок в своих суждениях. Мало ли кто зуб точил все это время, будь то завистливый ярл, униженный им на пиру, или же какой-нибудь хитрый дверг, которого он оскорбил, проходя мимо его кузницы. Сын конунга всегда ходит по лезвию меча, и сейчас это лезвие, кажется, поймало его. Они стояли на краю древнего леса, который местные называли *Мидгардсрм* — Змеиное Кольцо. Говорили, что сквозь его корни просачивается холодное дыхание Ётунхейма, а деревья там шепчут проклятия. — Мы должны идти дальше, — сказал Рагне, его глаза горели решимостью. — Конунг ждет вестей. Если Ульф попал в лапы Фенрировых отродий или, что еще хуже, если его утащили к себе хельхеймские тени, мы не вернемся без него. Яри все еще стоял поодаль, обиженно разговаривая только с остальным отрядом; те под его руководством бродили по поблизости, ища следы. Эйлиф стоял вместе со своим Ликантосом. Тот мысленно с ним разговаривал: «Это только начало, — прошептал Фенрир. — Одной смертью не обойдётся». «Тебе какая выгода от этого?» — мысленно спросил Эйлиф. «Узнаешь все со временем», — уклончиво ответил лже-ликантос. *** *** Рагне повернулся к Эйлифу, заметив его отстраненность и странное, почти нездоровое спокойствие, которое всегда сопровождало его спутника, Эйлифа, и его зверя. — Эйлиф! — голос Рагне был низок, но резок, как удар стали. — Твой зверь чует что-нибудь? Или твой Ликантос занят тем, что предсказывает погоду для троллей? Мы не можем стоять здесь, пока ночь окончательно не поглотит нас. Эйлиф вздрогнул, словно возвращаясь из далекого сна, и отделился от тени старого дуба, где он, казалось, сливался с корой. — Он чувствует холод, Рагне, — ответил Эйлиф, его голос был сухим, как осенний лист. — Холод, который не от ветра. Здесь что-то очень старое. И оно не хочет, чтобы мы нашли Ульфа. Яри, услышав это, подошел ближе, его серебряная брошь в виде сокола сверкнула в свете факела. — Старое? Ты говоришь о Мидгардсрме, Эйлиф? Или о чем-то, что старше самого леса? Мы ищем человека, а не драугра, засевшего в кургане. — Ульф не просто ушел, Яри, — вмешался Серен, его рука непроизвольно потянулась к рукояти меча. — Посмотри на следы. Их нет. Ни сломанной ветки, ни отпечатка сапога, ни крови. Словно его подняло в воздух и унесло ветром, который несет запах йотунов. Рагне кивнул, его взгляд скользнул по верхушкам деревьев, где ветви сплетались в непроницаемый навес. — Если это магия, она могущественна. Если это люди, они умелые. Но в любом случае, мы идем по следу. Эйлиф, твой зверь может указать направление, даже если след скрыт? Ликантос тихо зарычал, звук этот был больше похож на скрежет камней, чем на рык. Он сделал шаг вперед, опустив морду к земле, затем резко поднял голову и указал в самую гущу Мидгардсрма, туда, где небо уже полностью исчезло за кронами. — Он идет туда, — сказал Эйлиф, указывая в направлении, которое казалось абсолютно непроходимым. — Но я чувствую, что мы идем в ловушку. Это путь, протоптанный не для живых. В этот момент Яри, чьи уши всегда были настроены на звуки, которые пропускали остальные, поднял руку. — Тише! Слышите? Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Затем, издалека, из самой тьмы, донесся звук. Это не был вой волка или крик совы. Это был низкий, протяжный, неестественно мелодичный звук, похожий на пение, но лишенный всякой человеческой теплоты. Звук, от которого застывала кровь. — Песня, — прошептал Серен, бледнея. — Но это не наша песня. Рагне сжал челюсти. Он знал эту легенду. Песни, которые заманивают путников с пути, которые обещают покой, но ведут к забвению. — Тролли? Или Хель? — Хуже, — прохрипел Эйлиф, прижимаясь к своему зверю. — Это зов Никсы* или кого-то, кто подражает ей. Они ищут заблудшие души. Ульф, должно быть, был ослеплен или загипнотизирован. — Тогда нам нужно заглушить эту песню, — отрезал Рагне, крепче сжимая топор. Яри, который до этого момента был мрачен и молчалив, вдруг расправил плечи. Его глаза вспыхнули тем же огнем, что и глаза Рагне. Звук его голоса ударил по лесу, как молот по наковальне, и пение тьмы на мгновение стихло, словно ошеломленное. — Вперед! — крикнул Яри, бросаясь в черную пасть змеиного кольца — За сыном конунга! Пусть Один будет нашим щитом!