Сага о Последнем Берсерке

Утром весь отряд направился в сторону Рощи Шепчущих Рун. Ликантосы по велению своих хозяев отправились обратно; их нельзя было вернуть в рощу, так как она могла их поглотить. Путь пешком от Змеиного Хребта должен был занять два дня. Серен шёл впереди вместе с Яри и Рагне. А сзади, оглядываясь на заснеженные скалы, шли остальные берсерки. Эгиль шёл молча, злясь на себя. Если он и дальше будет проявлять слабость, его быстро выгонят из отряда. Даже Йокит казался ему храбрее. Эйлиф держался в стороне от всех, больше наблюдая за Йоанном, который, наоборот, упорно его игнорировал. Путь был долог и суров, как песнь скальда о былых битвах, где каждый удар топора отдавался эхом в горах. Заснеженные пики Змеиного Хребта таяли за спинами, уступая место густым, вековым лесам, что словно борода Одина, покрывали склоны. Йоанн, чья стать была подобна молодому медведю, а взгляд – глазам волка, чующего слабость в стае, не забыл ту ночь у дома форинга. Эгиль ощущал этот взгляд на спине, словно холодное прикосновение клинка. Йоанн был немногословным, но его молчание было тяжелее любого упрека. "Слабак", – шептал внутренний голос, похожий на шепот ветра в сухих ветвях. – "Тебя вышвырнут, как побитую собаку, не достойную даже Вальхаллы. Твоя честь будет растоптана, а имя – забыто." Эгиль сжал зубы, пытаясь отогнать эти мысли, но они цеплялись за него, словно голодные драугры. Чем ближе они подходили к Роще Шепчущих Рун, тем отчетливее менялся мир вокруг. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный запахом влажной земли, хвои и чего-то древнего, не поддающегося названию. Деревья здесь были выше, их кроны сплетались в непроницаемый купол, а корни, толстые, как змеи, извивались по земле. Солнечный свет почти не проникал сквозь листву, и лес погрузился в сумеречный полумрак. Роща Шепчущих Рун была не просто лесом. Она была живым сердцем этого мира, местом, где нити судьбы плели сами Норны*, а корни Иггдрасиля, быть может, касались её недр. Ликантосы, существа, чья природа была изменчива, а дух – расколот между человеком и зверем, не могли ступить в это святилище. Её древняя магия, чистая и безжалостная, могла не поглотить их плоть, но разорвать их сущность, навсегда лишив их разума, превратив в безумных тварей, бродящих по границам миров. Здесь требовалась целостность духа, непоколебимая воля, или же полное подчинение её силе. Чем ближе они подходили, тем отчётливее слышался тот самый шёпот – не голоса, но вибрации самой земли, казалось, несущие в себе отзвуки древних пророчеств и несказанных истин. Это был шёпот ветров, играющих в листве, журчание невидимых ручьёв, и что-то ещё, невыразимое, что проникало прямо в сознание, заставляя кровь стынуть в жилах. Вскоре показались огромные, высокие скалы с отверстиями, откуда доносился вой. – Вам предстоит призвать своего Ликантоса, – глядя на берсерков, сказал Серен. – По одному вперёд, заклинание вы знаете, – покомандовал Яри. – Ишь какой важный, ты смотри, – усмехнулся Рагне, глядя на Яри. – Да, и это не обсуждается. – Хмуро посмотрел на друга Яри. Йоанн, не теряя ни мгновения, усмехнулся шире, словно его забавляла сама мысль о столь простом, на первый взгляд, призыве. Он шагнул вперед, отбрасывая тень на неровный камень у подножия скал. Шепот земли, что прежде лишь морозил кровь, теперь зазвучал как древняя руна, проникающая в каждую косточку, вибрирующая в самой душе. Он уже не пугал, а манил, обещая раскрыть тайны, сокрытые в глубинах мира. Йоанн, Дитя Ветров, не Йотуном был рожден, но кровь его предков помнила шепот морозов и силу диких зверей. Он взошел на поляну, что звалась Ве – древнее капище, где камни хранили память о временах, когда Иггдрасиль лишь пускал свои корни в бездну. Под сенью трех вековых ясеней, чьи ветви были старше многих родов. Сердце альфы забилось в унисон с этим первобытным ритмом. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул влажный, пахнущий мхом и древностью воздух. Его губы беззвучно зашевелились, произнося слова, которые не были частью какого-либо языка смертных, но лишь отголосками первозданного зова. Это было не просто заклинание, но зов из самой глубины его духа, обращенный к дикой, первозданной силе, что дремала в каждом берсерке. Взмахнул рукой, и острый край кинжала, что всегда висел на его поясе, скользнул по ладони, оставляя на ней тонкую алую линию. Несколько капель крови упали на камень, мгновенно впитавшись, словно земля жаждала этой жертвы. В тот же миг тьма сгустилась между Рагне и скалами, не просто тень, а живая, пульсирующая сущность, сотканная из ночных кошмаров и древних легенд. Из этой тьмы сначала показались два уголька, вспыхнувших во мраке – глаза. Затем очертились контуры огромного волка, не из плоти и крови, но из теней и древнего холода. Он был размером с молодого медведя, с шерстью цвета полуночи, что казалась сотканной из звездного неба, и клыками, острыми, как лезвия зимнего ветра. Это был Варгр – его Ликантос, его фюльгья, воплощенная ярость и сила, что дремала в нем. Рагне распахнул глаза. В них горел безумный огонь, отражающий дикий блеск глаз Варгра. Он почувствовал прилив нечеловеческой силы, дикой ярости, что прежде лишь тлела в нем, а теперь разгорелась неистовым пламенем. Его мышцы напряглись, кровь закипела, и на мгновение показалось, что его собственная кожа вот-вот порвется, не выдержав нахлынувшей мощи. Из отверстий в скалах, откуда прежде доносился лишь вой, теперь вырвался многоголосый рев, эхом прокатившийся по ущелью, словно сами скалы приветствовали пробуждение древней связи. Шепот земли, что прежде пугал, теперь звучал как песнь победы, как благословение древних богов на этот союз человека и зверя. Варгр склонил свою огромную голову, коснувшись носом руки Рагне, словно принося присягу. Это был не покорный жест, но признание равного, с которым он теперь делил единое сознание, единую цель. Когда альфа вернулся из капища, его товарищи встретили весёлым гулом. – Сын Одина, Йоанн, отныне Варгр будет твоим проводником, – заявил Серен, и ликантос с разбегу словно прошёлся через Йоанна. Альфа закричал от боли, еле сдерживаясь, чтобы не пасть вниз. Через мгновение всё закончилось. Вытирая пот со лба, Йоанн выпрямился. – Удивительно, и даже не напал, – хлопнул по плечу альфы Яри. – Вспомнил, как Яри получил своего Ликантоса, – злобно рассмеялся Рагне. – Не смей, а то... – Не успел Яри. – А я так хочу узнать про твой героизм и отвагу, – кокетливо улыбнулась Эйлиф. – Отвага, конечно! Он бегал от него по всей поляне, пока оба не выбились из сил, – сдал Яри с потрохами Рагне. Яри поперхнулся воздухом, его лицо побагровело. – Не смей! Зато мой ликантос, в отличие от некоторых, не пытался обменять меня на кусок копчёной свинины у первого встречного тролля! – парировал он, метнув злобный взгляд на Рагне. Йоанн ощутил странное тепло в груди, словно там теперь билось второе, дикое сердце. Глубокий, низкий рык вибрировал в его костях, обещая силу, но и требуя чего-то… неопределённого. Он выпрямился, пытаясь придать лицу невозмутимость, достойную сына Всеотца. – Достаточно препирательств, – пробасил Серен, наблюдая за Йоанном с хитрой усмешкой. – У этого берсерка потрясающее будущее, – восхитился Рагне. – Прям как у тебя, – поддел альфу Яри. – Мне кажется, если они и дня не будут собачиться, то этот день уже не будет полноценным, – усмехнулся Эгиль. Остальные подхватили его веселье, даже Йокит. *** *** Следующее в капище вошёл Йокит. Омега поднял руки к небу, где медленно проплывала одинокая луна, и его голос, низкий и хриплый, разорвал тишину ночи: – Вёрдху минн вэг! – пропел он, и слова эти были выкованы в горниле древних гальдров, полные древней силы и призыва. – Клык мой и когти, тень моя и страж! Пусть нити Урд, что судьбы прядут, сплетут твой облик из воздуха и льда! Изломанный свет луны собрался в призрачную форму, и вот предстал Ликантос – не зверь из плоти и крови, но серебристый призрак, сотканный из тумана и воли Йокита. Его глаза мерцали пониманием и преданностью. – Вёрдх мой, – прошептал Йокит, и голос его дрожал не от страха, но от силы, что пронизывала воздух. – Ты, что видишь сквозь туман и время, что чуешь дыхание Хельхейма* и зов Суртура*. Ликантос не издал ни звука, но серебристые его глаза вспыхнули, как звёзды в морозную ночь. И не слова, но видения хлынули в разум Йокита, словно ледяной поток из источников Хвергельмира. Он увидел мир, окутанный пеленой вечного сумрака, где солнце было лишь бледным пятном на небе. Йокит ощутил, как земля под ногами иссыхает, реки мелеют, а деревья сбрасывают листву, будто готовясь к зиме, что никогда не кончится. Он видел, как северные ветра, несущие с собой ледяное дыхание Нифльхейма*, несут не снег, но прах, инеем оседающий на всём живом. Затем пришли тени. Не просто тени ночи, но существа, сотканные из морока и древней злобы. Ликантос показал Йокиту высокие, горбатые фигуры, что крались по лесам, их глаза светились зелёным огнём, а руки, длинные и когтистые, сжимали древковое оружие, выкованное в глубинах земли. Это были не люди, и не тролли, но что-то более древнее, более жуткое – забытые твари, пробуждённые от векового сна. Йокит почувствовал холод, пронизывающий до костей, и услышал вой, что пронзил его разум – вой голодных волков, что скребутся у самых врат Мидгарда, и смех, что был старше гор, смех, предвещающий гибель. Видения схлынули, оставив Йокита задыхающимся, словно он только что выбрался из ледяной воды. Ликантос стоял перед ним, его серебристый облик дрожал, словно от сильного ветра, и глаза его по-прежнему горели, но теперь в них читалась не только преданность, но и глубокая скорбь. – Что это было ?– выдохнул Йокит, и это слово, шёпот которого мог заморозить кровь, эхом отозвалось в безмолвном капище. *** Когда Йокит вернулся с поляны бледный, Серен подошёл и попросил его призвать Ликантоса. – Вёрдху минн вэг! – прошептал Йокит, и рядом из пространства появился серый Ликантос с горящими синими глазами. Яри, увидев его, тут же оказался рядом с Ликантосом и внимательно посмотрел в его глаза. – Ликантос, умеющий предсказывать будущее, прекрасно! – Да, не помню, чтобы у кого-то из наших был такой, – улыбнулся Серен, глядя на Йокита. Эгиль на это прищурился и без приглашения ушёл на капище призывать своего Ликантоса. – Куда это он? – кивнул на омегу Яри. – Пусть ступает, – ответил Серен. *** *** – Вёрдху минн вэг! – прошептал Эгиль и порезал ладонь. Земля под ногами Эгиля дрогнула, и руны в кругу засветились бледным, призрачным светом. Ткань миров, и без того истёршаяся в этом древнем капище, затрещала, словно старый пергамент. Холод Нифльхейма дохнул на поляну, заставляя деревья стонать, а мёртвые листья – кружиться в вихре. Распахнулась бездна. Не просто разрыв, а зияющая рана в самом бытии, откуда хлынул невыносимый смрад гнили и мороза. Из этой черноты, где не было ни звёзд, ни света, выползло нечто. Тварь, что явилась, была древнее льда и старше гор. Не волк, но Варг* – чудовищный, непомерный, чьи глаза горели синим пламенем, как угли из Муспельхейма*, а шкура была цвета ночи, испятнанной инеем. Он был соткан не из тумана, а из первобытного хаоса, из голода, что терзал мироздание до прихода богов. Его дыхание было ледяным ветром, несущим проклятия и забвение. Эгиль, чье лицо мгновенно стало бледнее призрачного света рун, почувствовал, как магия, всегда бывшая его верной служанкой, вдруг обернулась против него, сковав тело ледяными оковами ужаса. Слова застряли в горле, а в глазах, только что полных надменности, теперь плясала чистая паника. Это было не просто чудовищное – это было нечто неправильное, не имеющее права быть в этом мире. Варг издал звук, который был не рыком, а скорее самим стоном мироздания, когда рвётся ткань бытия. Вой пронесся по поляне, неся с собой не только боль, но и забвение, и деревья вокруг, казалось, в одно мгновение состарились на века: их ветви скрючились и покрылись инеем, а листья рассыпались в пыль. Небо над капищем, еще недавно озаренное луной, почернело, и сквозь зияющую рану, которую распахнул Варг, стали видны не звезды, а лишь безграничная, первозданная пустота Гиннунгагап, откуда когда-то зародились все миры. Ледяное дыхание твари было не просто ветром. Трава под ногами Эгиля мгновенно покрылась изморозью, а воздух стал настолько плотным и холодным, что легкие обжигало при каждом вдохе. Варг сделал шаг, и земля под его лапой не просто дрогнула – она раскололась, обнажая черную, бездонную расщелину, из которой потянулся смрад древней смерти. Берсерки, если они были неподалеку, наверняка упали бы на колени, увидев это. Это было не колдовство, но открытие Врат в Забытье, в те времена, когда миры еще не были созданы, а хаос царил безраздельно. Глаза Варга, словно угли Муспельхейма*, устремились на Эгиля, и в этом взгляде была не злоба, а безразличный, всепоглощающий голод. Голод, который не утолить ни кровью, ни плотью, а лишь душой, миром, всем бытием. Эгиль почувствовал, как его собственная жизненная сила, его воля – всё начинает вытягиваться из него, словно Варг уже начал пировать его сущностью. Далеко-далеко, сквозь разверзнутое небо и пронзительный холод, Эгиль услышал звук, который заставил его сердце сжаться от безысходности. То был не боевой рог, а скорее скорбный, протяжный зов – будто сам Хеймдалль*. Не зная, каким образом, он распахнул дверь к гибели, и Варг, который древнее льда и старше гор, оказался здесь, готовый пожрать не только его, но и всё, что его окружал, но прошептал: – Хель меня побрал, как это могло произойти. Эгиль рванулся вперед, спотыкаясь о корни, что в одно мгновение стали твердыми, как обсидиан, и покрылись слоем вечного льда. Ледяной удар Варга, невидимая волна холода, настиг его почти сразу. Воздух вокруг него сгустился, превращаясь в колючий туман, проникающий сквозь одежду, впивающийся в кожу, замораживающий кровь в жилах. Каждый вдох был мукой, каждый удар сердца – агонией. Он чувствовал, как его жизненная сила, его дух, воля и разум – истощаются, утекая в бездонную пасть твари. Варг не спешил. Его шаги были медленными, но каждый из них был землетрясением, разрывающим землю. За спиной Эгиля лес умирал не просто от холода, а от самого отсутствия бытия. Деревья не падали – они рассыпались в прах, их стволы, еще секунду назад могучие, превращались в иней и пепел, уносимые ветром, что был вздохом небытия. Там, где прошла лапа Варга, земля не просто трескалась – она превращалась в зияющие провалы, ведущие в черное ничто, в те самые бездны, где не было ни света Муспельхейма, ни холода Нифльхейма, лишь абсолютная пустота. Эгиль бежал, не разбирая дороги, его разум был затуманен ужасом. Его магия, когда-то гордость и сила, теперь была лишь эхом, шепотом, который тонул в грохоте рвущейся реальности. Он попытался призвать хоть какое-то заклинание, но слова замерзали на губах, а руны, вытатуированные на его коже, казалось, жгли его, отторгая его самого. – Это не Ликантос... Это сам Йотунхейм проснулся и жаждет поглотить Мидгард! – отчаянно прошептал Эгиль. Из разверзшегося неба, сквозь клубящиеся вихри небытия, донесся уже не просто зов Хеймдалля, а целый хор скорбных рогов, эхом разносящийся по Девяти Мирам. Где-то далеко, на Биврёсте, Страж Асгарда, должно быть, наблюдал, как тонкие нити судьбы, что плели Норны, начинали рваться, одна за другой, не от ударов мечей, а от безмолвного, всепоглощающего присутствия Варга. Эгиль споткнулся и упал на колени. Его тело дрожало не от холода, а от полного истощения духа. Он поднял взгляд на приближающуюся тварь. Глаза Варга, те угли Муспельхейма, теперь казались не просто горящими, а медленно засасывающими в себя весь свет, всю надежду. – Нет... Только не так... – прохрипел Эгиль, пытаясь отползти, но его тело уже не слушалось. Ледяной холод Варга был уже не просто вокруг него, он был внутри него, проникая в каждую клетку, в каждую мысль. – Вёрдху минн вэг! Пожалуйста, спаси меня! – прошептал Эгиль, прицелившись топором в голову Варга. Из тумана вырвался Ликантос. Это был силуэт, сотканный из молнии и тумана, несущий в себе шепот древних лесов и неумолимой ярости. Его глаза, что отражали лунный свет, не знавший ни единой тени, горели молнией. Омега увидев свой тапор, лежащий рядом, схватил, и со всей силы кинул на обсидиановую шкуру Варга, тот отскочил с жалобным звоном, словно ударившись о застывшую пустоту. Однако это мгновение, эта крошечная, безнадежная попытка, стала искрой. Ликантос, словно стрела, пущенная из лука самой Скади* – богини охоты, врезался в бок чудовища. Это был не обычный удар. Его когти, казалось, были выкованы из грозы и молнии, отточенных камней, что помнили первые дни миров. Они не рвали плоть – они разрывали саму ткань небытия, что окружала Варга. Из пасти Ликантоса вырвался электрический разряд, пронзивший воздух, полный отчаяния и первобытной ярости, который, казалось, пытался отогнать саму пустоту. Варг отшатнулся. Не от боли – ибо что такое боль для того, кто был отсутствием? – но от неожиданного сопротивления. Его бездонная пасть разверзлась, не для укуса, но для поглощения самого естества Ликантоса. Волна холода, усиленная в сто крат, обрушилась на зверя из тумана, пытаясь растворить его в ничто, превратить в иней, как это произошло с лесом. Но Ликантос был другим. Он был порождением существования, пусть и дикого. Он был частью того мира, который Варг жаждал поглотить. Туман, из которого был соткан Ликантос, не замерзал – он закручивался в разряды молнии, отражая атаку, а его глаза горели ярче, когда он вцепился зубами в Варга. Это была не битва плоти и когтей, но столкновение двух ликов первобытного хаоса: один, что стремился к аннигиляции, другой – к яростному, безумному выживанию. Земля вокруг них трещала и стонала. Там, где коснулась лапа Варга, зияющие провалы расширялись, поглощая свет и звук. Но там, где проносился Ликантос, из трещин, казалось, сочились тусклые призрачные спирали – отголосок жизни, что отказывалась умирать. Эгиль, лежащий на земле, чувствовал, как его жизненная сила, истончившаяся до предела, перестала утекать. Ледяной холод Варга, все еще пронизывающий его, на мгновение ослаб, словно зверь отвлекся на более насущную добычу. Варг издал звук, который был не рыком, а скорее глубоким, резонирующим гулом, от которого лопались барабанные перепонки и гнулись деревья, что еще держались на краю бытия. Он не мог поглотить Ликантоса так же легко, как лес или саму реальность. Туманный зверь был слишком хаотичен, слишком жив в своей дикости, чтобы стать частью пустоты. Молния, дикая, необузданная сила, рождённая из первобытной ярости Ликантоса, не просто ударила Варга; она разорвала саму концепцию его бытия. На мимолётное, мучительное мгновение отсутствие, которым был Варг, почувствовало. Не боль, ибо боль была ощущением существования, но жгучее, непостижимое нарушение его ничтожности. Обсидиановая шкура, отражавшая самые мощные удары, замерцала, являя под собой не плоть, а более глубокую, ужасающую пустоту, теперь мгновенно потревоженную чистым, неразбавленным присутствием бури. Трещина, тонкая, как волос из Ткацкого Станка Судьбы*, появилась на поверхности формы Варга – не физическая щель, но мгновенный провал в его абсолютном отрицании. Из этой зарождающейся раны, вместо крови, сочился более глубокий холод, шёпот абсолютного нуля, угрожающий расщепить на атомы сам мир. Но это был пролом, сколь бы мимолётным он ни был. Ликантос, почувствовав это, не колебался. Туман сгустился, превращаясь в острые, как бритва фиолетовые линии, наполненные потрескивающей энергией. Он снова ринулся вперёд, живой вихрь, целясь в этот мгновенный изъян. Его челюсти сомкнулись на краю разрыва, не чтобы укусить, но чтобы разорвать саму ткань бытия Варга, расширить рану существования против небытия. Каждое отчаянное сотрясение его головы было громовым ударом, каждый взмах когтей – вспышкой молнии, прочерчивающей раскалённые борозды в воздухе. Варг отшатнулся с таким содроганием, что по умирающим землям пробежала дрожь. Резонирующий гул, который он издавал, усилился, превратившись в безмолвный крик чистой пустоты, пытаясь сокрушить Ликантоса не силой, а самой тяжестью своего забвения. Земля под ними не просто трескалась; она растворялась, превращаясь в водовороты ничто, что грозили поглотить само основание мира. Деревья, уже замёрзшие и хрупкие, рассыпались в пыль на периферии битвы, их гибель была безмолвной, стёртой. Холод пустоты не мог заморозить Ликантоса, ибо он был соткан из первобытных энергий, что породили как туман, так и молнию. Его глаза пылали вызовом, что отражал первую искру творения. Эгиль, всё ещё тяжело дыша, поднялся на одно колено. Временная передышка от истощающего силы холода Варга угасала, но зрелище перед ним – дикий, хаотичный дух, борющийся с самим концом всего сущего – разожгло отчаянную надежду. Его топор, некогда бесполезный, теперь, казалось, слабо гудел, резонируя с необузданной силой Ликантоса. Увидев мерцающую трещину на Варге, невозможную рану, Эгиль понял с уверенностью, превосходившей логику, что это был их единственный шанс. Над ними, на Радужном Мосту, рог Хеймдалля, Гьяллархорн, больше не выл в отчаянии. Он издал одну, долгую, пронзительную ноту – не тревоги, но поразительного, ужасного чуда, звук, что разнёсся по Девяти Мирам, оповещая всех о битве, что бросала вызов пророчествам. Норны, у корней Иггдрасиля, наблюдали немигающими глазами, как новые, хаотичные нити, сплетённые из борьбы Ликантоса, начали вплетаться в расплетающуюся ткань судьбы, дикие и непредсказуемые, но, несомненно, существующие. Конец всё ещё приближался, но теперь, возможно, это будет не безмолвная, пустая пустота, а громовой рёв. Эгиль, сжимая топор, чувствовал, как по рукам течёт молния. Не раздумывая, он поднял Эгисхьяльм, и, собрав остатки воли, ярости, отчаяния. — Эгиль! — услышал омега голос Серена до того, как метнул тапор, целясь в трещину. Взвыл зверь не от боли смертной, но от ярости, что кипела смолой в его жилах, и земля под ногами Эгиля и Серена содрогнулась. Пасть Ликантоса, расширилась, изрыгая молнию, и грозя поглотить всё сущее. Вагр упал испуская дух, его оболочка быстро отпустила, а чернота, что стремилась к омеге, отступила под защитой Серена. У мироздания насчёт альфы были другие планы, он находился под особой защитой своих предков. Серен держал Эгиля на руках. Омега отключился окончательно. На них же смотрел грозовой Ликантос Эгиля, его глаза горели фиолетовым светом, внимательно оглядывая Серена. — Судьба, что же ты хочешь мне поведать, — прошептал альфа, глядя на спящего в его руках омегу, и прижал Эгиля к себе, словно пытаясь укрыть от всех бед Мидгарда. Серен не думал. Инстинкт взял верх. Он прижал Эгиля крепче, ощущая прохладу кожи и приглушенный стук сердца. Взгляд его метнулся к топору Эгиля, что по-прежнему торчал в груди варга. — Грозовой Ликантос, — усмехнулся Серен и понёс омегу прочь из капища. Их встретили кто удивлённо, кто наоборот с болью в глазах. – Что с ним произошло? – бросился следом Яри. — Остальные призовут Ликантосов завтра утром, ночь на дворе, всякая хтонь из завесы лезет, — дал указание Серен. — Разбить лагерь. Йокит смотрел, как альфа несёт Эгиля на руках. В горле встал ком. Отвернувшись, он зашагал прочь, куда глаза глядят. — Какие страсти бурлят, — наклонился к Рагне Яри. — Только эля не хватает и закусок, — кивнул Рагне. — Можешь хоть раз в жизни не думать о своём желудке? Тут вообще-то амурные дела, интриги, а ты всё о еде, — отмахнулся Яри и ушёл помогать берсеркам. *** *** Лагерь разбивали впопыхах, под аккомпанемент мерзкого хихиканья, доносившегося из-за завесы. Колдовские огни, что Серен начертил на земле, светились тусклым, но надёжным светом, отгоняя самые наглые тени, что пытались просочиться сквозь ткань реальности. Воины, сжимая топоры и копья, нервно поглядывали на пляшущие по кромке леса силуэты, больше похожие на голодных троллей, чем на обычных белок. Серен отнёс Эгиля к подножию древнего ясеня, чьи корни, словно змеи, оплетали землю. Омега всё ещё спал, прижавшись к альфе, и Серен чувствовал сквозь ткань его рубахи неровное биение сердца и тот самый приглушенный, но мощный рык, что, казалось, исходил из самой глубины души Эгиля. — Грозовой Ликантос, значит, — прошептал Серен, проводя рукой по волосам омеги. — Ну и задал же ты загадку, Один, да чтоб его бороду Фенрир погрыз! Мне бы сейчас не о Ликантосах думать, а о том, как эту проклятую хтонь от наших костров отвадить. Альфа осторожно уложил Эгиля на шкуры, прикрыв его своей накидкой. Взгляд скользнул по руке омеги, где, казалось, проступили едва заметные полосы, похожие на шрамы от древних рун. Или это просто игра теней? Серен покачал головой. Завтра. Завтра он разберётся с этим. Или попробует. Тем временем Яри, укрывшись за толстым стволом, продолжал допытываться у Рагне. — Ну вот, смотри, какая драма! Наш форинг несёт Эгиля на руках, как невесту из-под венца! Йокит аж позеленел от зависти, того и гляди, сам в Ликантоса превратится, но не от грозы, а от желчи! Разве это не прекрасно? Рагне, сосредоточенно обнюхивая какие-то корешки, выкопанные из-под мха, фыркнул. — Прекрасно будет, когда я найду что-нибудь съедобное, что не заставит меня плясать с Хель до рассвета. А эти амурные пляски… Они всегда одинаковы. Сначала поцелуи, потом крики, потом выяснение, чей топор острее. И никакой еды. Вот если бы Серен нёс на руках бочонок доброго эля, тогда другое дело. Или хотя бы свиную ногу. — Ты безнадёжен! — вздохнул Яри, закатывая глаза к небу, где вместо звёзд плясали зловещие отблески. — Один, пошли ему хоть раз в жизни не свиную ногу, а вдохновение! Хоть какую-нибудь романтику! — Романтика, — пробормотал Рагне, откусывая от корешка, который оказался на удивление сладким. — Романтика — это когда еды и золота много, а врагов мало. И тепло. А тут что? Холодно, хтонь лезет… Звучит как название нового вида грибов, которые вызывают несварение. Йокит, ушедший в лес, не замечал ни Яри, ни Рагне. Злость кипела в нём, словно смола в котле. Он рванул ветку с дерева, сломал её с хрустом, который показался ему слишком громким в этой зловещей тишине. — Почему он, почему это каждый раз этот, – зло отбросил ветку омега. – Он заберёт все!Мою славу… Моё место… Моего… — прошипела Йокит почувствовав, как по коже пробегает ледяной озноб, но не от страха, а от злости. За Йокитом тихонько шёл Йоанн. Он следовал за ним, чтобы если что помочь с нечистью. Йокит некоторое время стоял неподвижно, поэтому альфа обошёл его и встал перед ним. Йокит зло посмотрел на него и попытался перешагнуть. — Ты что делаешь? — шикнул омега, когда ему вновь закрыли дорогу. — Что между тобой и форингом? — спросил Йоанн, вертя в руке топор. — Это тебя не касается, — толкнул альфу Йокит. Йоанн нахмурился. — И всё же я ещё раз спрашиваю! — Ты смерти хочешь? Кто ты такой, чтобы лезть в это, Йоанн? — вышел из себя Йокит, злобно глядя на альфу. — Столько эмоций, и всё из-за Форинга. Неужто грезишь его ложем, а, сын конунга? — спокойно спросил Йоанн. Кровь прилила к лицу Йокита, слова Йоанна ударили больнее любого топора. Упоминание ложа, да еще и в такой манере, было несмываемым оскорблением. Он, сын конунга, чтобы его желания были так выставлены напоказ, да еще и перед этим… этим берсерком. — Я вырву твой язык, Йоанн, и скормлю его волкам Фенрира! — выплюнул Йокит, делая шаг вперед. Его глаза горели диким огнем, нездоровым блеском. Йоанн не отступил. Он лишь крепче сжал топор, его взгляд был спокойнее, чем у Йокита, но в нем читалась стальная решимость. — Волки Фенрира уже здесь, сын конунга. Они жаждут крови, но не моей. Они жаждут той, что бурлит от гнева и зависти, той, что слаба и податлива чужим шепотам. Ты сам себя выдаешь, Йокит. Твоя злость — это пир для теней Нифльхейма. Йокит взревел, не в силах сдержать ярость. Он бросился на Йоанна, его движения были резкими. Йоанн легко увернулся, отклонив ветку древком топора. — Как ты смеешь, кто ты такой, чтобы говорить мне такие вещи, — не успокаивался Йокит. Отбросив свой топор, Йоанн сзади заблокировал руки омеги; тот пытался вырваться, но альфа не отпускал. — Знаешь, твоя ревность слишком очевидна, я бы посоветовал тебе работать с эмоциями. На меня кричать ты можешь, но видя Форинга с Эгилем, сразу убегаешь. — Ты не прав, не прав, — кричал омега, пытаясь вырваться. — Разве я не прав? Разве ты кричишь и кидаешься на меня не от боли, что клокочет внутри? Йокит продолжал дергаться, но хватка Йоанна была крепкой, словно корни Иггдрасиля. Слова берсерка, пронзительные и точные, били не в его ярость, а в самую суть. – Ты не прав! Я не… – голос Йокита дрогнул, и замолчал, чувствуя, как жар приливает к лицу уже не от гнева, а от чего-то иного, необъяснимого. Тепло тела Йоанна за спиной, его ровное дыхание у затылка, странно отзывались в крови омеги. Йоанн чуть подался вперед, прижимая Йокита плотнее. Его голос стал ниже, почти шепотом, но от этого не менее властным. – Твоя злость – это щит, Йокит. Но под ним я вижу не только раны. Я вижу пламя, которое могло бы согревать, но вместо этого сжигает тебя изнутри. Пламя, которое ищет, к чему примкнуть, но боится признать это. Йокит перестал сопротивляться. Его кулаки сжались, но уже не для удара, а от внутренней борьбы. – Что ты несешь? – выдохнул омега, чувствуя, как его гордость, его ярость, привычная броня, трещит по швам под этим странным натиском. Йоанн наклонил голову, его губы почти коснулись уха Йокита. – Я несу правду. Правду, которую ты прячешь даже от себя. Ты ненавидишь меня за то, что я вижу тебя насквозь? Или за то, что я не отступаю, как те, кто боится твоего гнева? Ты говоришь о волках Фенрира, но сам подобен щенку, что рычит, пытаясь скрыть свою уязвимость. Твой гнев – это зов, Йокит. Зов, который не каждый осмелится услышать. Но я слышу. И я отвечаю. Руки Йоанна скользнули чуть ниже, обхватывая талию омеги, притягивая его еще ближе, так, что Йокит ощутил каждый мускул сильного тела берсерка. По телу Йокита пробежала дрожь – не от страха, но от дикого, неведомого ему доселе ощущения. – Отпусти меня. Ты пожалеешь об этом! – прошипел Йокит, но в его голосе уже не было прежней силы, лишь легкая дрожь и смутное замешательство. Йоанн усмехнулся, его дыхание опалило кожу на шее Йокита. – Пожалею? Я? Или ты пожалеешь, когда поймешь, что твоя ненависть – лишь извращенная форма притяжения? Что твои слова – это лишь песни, которые твой дух поет, пытаясь привлечь того, кто не побоится твоего пламени. Нити Урд сплетаются причудливо, Йокит. И судьба твоя, как и моя, уже начертана. Твоя кровь бурлит, и я чувствую ее зов. Она зовет не битву. Она зовет… меня. С этими словами Йоанн резко развернул Йокита к себе, притягивая его так близко, что их груди соприкоснулись. Глаза берсерка горели глубоким, темным огнем, в котором Йокит увидел нечто большее, чем просто вызов или гнев – первобытную, неукротимую жажду. Жажду, которая, к его ужасу и странному возбуждению, начала пробуждать отклик в его собственной крови. – Ты придумал себе иллюзию, будто тебе нужен Серен, но в следующий раз раскрой глаза и посмотри правде в лицо: ни он тебе, ни ты ему не нужны. Или ты готов побежать к первому альфе, кто даст тебе немного тепла? – глядя омеге прямо в глаза, спросил Йоанн. Йокит с трудом перевел дыхание, остро и прерывисто, когда слова Йоанна ударили его с силой молота Мьёльнира. Серен. Имя, брошенное в водоворот его эмоций. Йокит попытался собрать привычный ядовитый ответ, гневное отрицание, но язык онемел, а разум погрузился в водоворот. – Что ты знаешь о нем? Обо мне? – голос Йокита был лишь шепотом, лишенным всякой угрозы, дрожащим от смеси гнева, смущения и чего-то еще, более глубокого и пугающего, что начинало прорастать в его душе. Его глаза, широко распахнутые, метались по лицу берсерка, ища хоть какую-то зацепку, хоть какой-то изъян в его пророческих словах. Йоанн усмехнулся, его большой палец нежно погладил скулу омеги, словно вытирая невидимую слезу. – Я знаю, что ты ищешь не тепла, Йокит. Ты ищешь пожара. Ты ищешь того, кто не потушит твой огонь, а раздует его до небес, кто не побоится обжечься, ступив в твое пламя. Ты думаешь, что Серен – это спасительная гавань, но он лишь спокойная заводь, где твой дух зачахнет, как цветок, лишенный солнца. Твое сердце – это горн, Йокит, выкованный из железа и ярости. Ему нужен молот, чтобы выковать новую судьбу, а не мягкая глина, что лишь примет форму. И этот молот... он здесь, перед тобой. С этими словами Йоанн наклонился еще ниже. Его глаза, словно два омута Гиннунгагап*, затягивали Йокита, лишая его воли. Дыхание берсерка обжигало его губы, а запах – дикий мед, хвоя и холодный металл – кружил голову, затуманивая разум. Йокит почувствовал, как его собственное тело отзывается, как кровь в жилах начинает петь древнюю, забытую песню творения. Его кулаки, все еще сжатые, медленно разжались, пальцы чуть дрогнули. Он хотел оттолкнуть, но не мог. Хотел крикнуть, но не было голоса. – Ты безумен, – выдохнул Йокит, но это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта, принятие неизбежного. – Безумен? Возможно, – прошептал Йоанн, его губы почти касались губ Йокита. – Но в безумии берсерка есть своя правда, Йокит. Правда, что не боится ни Иггдрасиля, ни Хельхейма. Правда, что видит не только твою ярость, но и твою жажду. Жажду, что рвет тебя изнутри, как Фенрир рвет свои цепи, стремясь к свободе. Я вижу ее, Йокит. Я чувствую ее. И я отвечу на нее. И, не давая Йокиту ни шанса на сопротивление, Йоанн приник к его губам. Поцелуй был неистовым, властным, как шторм, обрушившийся на берег Мидгарда. Он был грубым и требовательным, но в то же время нес в себе нечто глубокое, первобытное, что пробуждало в Йоките не страх, а ошеломляющий, дикий отклик. Мир вокруг них исчез, осталась только ярость и жажда, слившиеся в едином, всепоглощающем огне, что грозил спалить все дотла. Йокит, словно очнувшись ото сна, осознал, что произошло, и его глаза расширились от неверия, а затем вспыхнули ледяной яростью. Это было не просто посягательство, это было вторжение, грубое нарушение всех негласных границ, которые он так тщательно выстраивал годами. Вся его ярость, весь его страх, вся его тщательно скрываемая уязвимость взорвались одновременно. – Не смей! – выдохнул он, и в этом слове было больше угрозы, чем в любом рычании. Он оттолкнул альфу с такой силой, что Йоанн пошатнулся, его мощное тело на мгновение потеряло равновесие. И прежде чем берсерк успел опомниться, ладонь Йокита взметнулась, обрушившись на его щеку с резким, оглушительным звуком. Удар был не просто физическим, он был символом, квинтэссенцией всего его негодования. – Больше не смей приближаться ко мне, – прошипел Йокит, его голос был низким, опасным, как шипение раненой змеи. Каждое слово было выковано из чистого презрения. – Если мой взор и падёт на кого-то – это будешь не ты. Йоанн, оглушенный ударом и ошеломленный внезапностью, отступил. Жар поцелуя мгновенно сменился жгучей болью на щеке, но еще сильнее была боль в груди. Он почувствовал, как волна вины накрывает его, холодная и тяжелая, осознание того, что он перешел черту, разрушил хрупкий барьер, который Йокит так отчаянно защищал. Его глаза, до этого пылавшие огнем, потускнели, и он медленно отвел взгляд в сторону, не в силах выдержать испепеляющий взгляд омеги. Но для Йокита это отступление не было признаком раскаяния. Это было лишь еще одним доказательством лицемерия, еще одной манипуляцией, и его гнев разгорелся с новой силой. – И не смотри на меня таким невинным взглядом, – выплюнул Йокит, словно каждое слово было ядом. – Не смей изображать жертву, после того, как ты… после того, как ты так поступил! Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! – Последнее слово было криком, полным боли и ярости, и оно разорвало воздух между ними, оставив после себя лишь эхо разрушения. Развернувшись, Йокит рванул прочь. Его шаги были жесткими, отрывистыми, словно он пытался стереть каждый след своего присутствия из этого места, из этой минуты. Он уходил, проклиная все – Йоанна, себя, судьбу, что свела их, и каждую нить Урд. Его тело дрожало от остаточного адреналина, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Йоанн остался стоять в одиночестве, рука поднялась к пылающей щеке, но даже прикосновение не могло заглушить внутренний дискомфорт. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре омеги, пока тот не исчез за деревьями. Тяжелый вздох сорвался с губ, наполненный сожалением. – Ненависть тоже чувство, – прошептал он в тишину, его голос был лишь хриплым шепотом, потерянным в опустевшем пространстве. В его словах не было ни осуждения, ни оправдания. Даже в этой буре ярости, он цеплялся за любую нить, любую эмоцию, которая могла бы связать их, понимая, что для Йокита безразличие было бы куда страшнее, чем самая жгучая ненависть. И в глубине души, сквозь боль и вину, теплилась крошечная, упрямая искра надежды, что этот пожар ненависти когда-нибудь сможет трансформироваться во что-то иное, что-то столь же сильное и всепоглощающее, но уже не разрушительное.