Сага о Последнем Берсерке

Ранним утром весь отряд стоял наготове. Викари с сыном лично вышли провожать их. Йокит пересёкся глазами с братом и, уловив его мерзкую улыбку, отвернулся. Серен, Рагне и Яри стояли перед отрядом. Последний вышел вперёд: – Так как вы прошли первое испытание, сегодня познакомитесь с Ликантосами. Берсерки удивлённо посмотрели друг на друга. Серен сделал шаг и прошептал заклинание: – Вёрдху минн вэг! Его серебряные глаза вспыхнули, и в следующую секунду пространство разорвало. Из разрыва вышел не просто волк, а скорее эфирная, почти призрачная сущность размером с крупного медведя. Его мех был соткан из теней и дыма, переливаясь угольно-черным цветом. Глаза — две пылающие точки золотого цвета. Он не был полностью материальным; сквозь полупрозрачную плоть иногда виднелись мерцающие искры энергии, а его шаги не оставляли следов. Выйдя, он остановился рядом с Сереном, глядя на берсерков осознанным взглядом. – Это Альда*, мой верный спутник на поле боя. Связь с берсерком позволяет Ликантосу проявляться в физическом мире и поддерживать свою сущность, питаясь высвобождаемой энергией ярости. Ликантос помогает берсерку сойти с пика ярости, поглощая остаточный гнев и помогая разуму вернуться в нормальное состояние, уменьшая последствия истощения и ментального шока. Через нас они познают тактику, стратегию и нюансы физического мира, что делает их самих более мудрыми и эффективными в бою. Ликантосы могут транслировать нам свои обострённые чувства: запах крови, движение воздуха, вибрации земли, предчувствие опасности, а берсерк может видеть их глазами. Они чувствуют наши эмоции и наоборот. Он может воспринимать боль, страх и гнев своего партнёра и, соответственно, напасть, поэтому рядом с ними нужно контролировать свои эмоции. Берсерки переглянулись; в их глазах читалось удивление, смешанное с тревогой. Несколько человек инстинктивно сделали шаг назад, когда эфирный зверь, Альда, медленно повернул голову, и золотые огни его глаз оценивающе скользнули по ним. Воздух вокруг него ощущался холоднее, наполненный первобытной силой. Яри выступил вперёд, его голос, обычно громогласный, теперь был почти торжественным, словно он говорил о древних тайнах. – Это не просто зверь из леса, – начал он, указывая на Альду. – Это эхо древних времён, когда сам Всеотец ходил среди людей, а звери говорили на языке мудрости. Ликантосы – это не слуги, но спутники, души, связанные с вашей собственной яростью. Они – отражение вашей дикой, необузданной силы, обретшей форму. Рагне, суровый и молчаливый до этого момента, добавил низким, как рокот грома, голосом: – Связь с ликантосом не даётся даром. Она выковывается в огне духа и крови. Они избирают вас, а вы избираете их. Это не цепи, что связывают, но нити вирда*, которые переплетаются. Ликантос – это ваш Вёрдр* в момент пиковой ярости, и вы – их якорь в Мидгарде, их глаза и руки в мире смертных. Без вас они лишь тени, без них ваша ярость может поглотить вас целиком. Шёпот пробежал по рядам берсерков. Некоторые выглядели взволнованными, другие – напуганными. Мысль о том, что их собственная необузданная ярость может иметь такое могучее, почти живое отражение, была одновременно пугающей и завораживающей. – Чтобы установить эту связь, – продолжил Яри, – мы посетим пограничные места, где завеса между мирами тонка. Выполнив задание, мы отправимся в рощу Шепчущих Рун, что лежит у подножия горы Хрунгнир*. Там, под сенью вековых дубов, где камни помнят клятвы первых берсерков, вы предстанете перед своим последним испытанием, и те, кто обретёт ликантоса, станут истинными берсерками. Серен сделал ещё один шаг вперёд, и Альда тихо отступил за его спину, исчезая в воздухе, словно растаявший туман, оставив лишь лёгкий холодок. – Каждый из вас войдёт в рощу в одиночку. Вы должны очистить свой разум от страха и сомнений. Вы должны протянуть руку к самым глубоким истокам своего существа, к истоку своей ярости, но и к истокам своей воли. Ибо ликантос не подчиняется страху, но уважает силу духа. Это испытание воли, путешествие духа. Некоторые увидят лишь тени своего подсознания, другие – своих истинных спутников. Йокит почувствовал, как его сердце заколотилось. Он взглянул на брата, который стоял чуть поодаль, и тот снова мерзко усмехнулся в ответ. "Он хочет, чтобы я провалился", – подумал Йокит, и эта мысль разожгла в нём холодный гнев. *** *** – Итак, если все готовы, мы отправляемся в перевал Змеиного Хребта. Нечисть сама себя не очистит, – потребовал Яри от отряда. Берсерки вновь призвали ликантосов. Серен, поглаживая голову Альды, посмотрел на Эгиля, кивая головой. Омега сначала не поверил своим глазам, но молча подошёл к огромному волку, со страхом усаживаясь перед Сереном. Йокит посмотрел на это с горечью, но никак не показал свою обиду. Рагне взял под свою опеку Йоанна и Йокита. Яри же с улыбкой пригласил к себе Эйлифа. Омега с лукавой улыбкой подошёл к Яри и взобрался на коричного ликантоса по имени Мирда. Остальных распределили между опытными берсерками, дежурившими на службе. И вот, когда бледное солнце лишь касалось заснеженных вершин, а холодный ветер, дыхание Фенрира, свистел в ушах, отряд двинулся в путь. Воздух сгущался, становясь тяжёлым, словно свинец, а тени удлинялись, принимая чудовищные формы. Яри, чьи глаза горели решимостью, словно у Одина перед лицом Рагнарёка, поднял руку, указывая на извилистую тропу, что терялась среди каменистых отрогов. — Да укажет нам путь Один Всеотец, и да не покинут нас храбрость Тора и мудрость Фрейи! Скверна эта, что словно яд Йормунганда, проникает в кости земли, и лишь наша сталь и наша воля смогут вырвать её с корнями. Мы идём, чтобы очистить, ибо такова наша судьба, вытканная Норнами! Ликантосы, могучие звери, что словно волки Одина, Гери и Фреки, несли своих всадников с неистовой силой. Их могучие лапы, полные ярости битвы, легко справлялись со скользкими камнями и заснеженными участками. Альда, чьи глаза горели диким пламенем, словно искры из Муспельхейма*, двинулась во главе, её огромная фигура доминировала над пейзажем. Эгиль чувствовал каждое движение зверя, а также дыхание Серена за спиной. И это всё было очень волнительно. Рагне, воин с лицом, высеченным из камня, и Йоанн с Йокитом, шли следом. Эйлиф, чья улыбка была острее клинка и хитрее лисы, занял место впереди Яри. Мирда – ликантос, словно призрак леса, нёс их легко, почти бесшумно. В глазах Эйлифа плясали огоньки, обещающие не только доблесть, но и хитрость, достойную самого коварного из богов. Он был тем, кто мог найти выход там, где другие видели лишь тупик, и его присутствие добавляло в отряд долю непредсказуемости. Перевал Змеиного Хребта – место, где, по преданиям, сам Йормунганд касался земли, оставляя за собой след хаоса. Здесь, в этих ущельях, когда-то бились асы с ётунами*, и кровь их пропитала камни. Спустя века на этих землях появилась деревня, но теперь скверна эта – порождение Нидхёгга*, что грызёт корни Иггдрасиля, или отродья Хель, выползшие из сумрачных глубин, чтобы захватить её. Драугры, сгнившие отголоски павших воинов, тролли, чья шкура толще дуба, и духи, что застряли между мирами, ждали их. Это был путь не просто в деревню, но в самое сердце зла, испытание, что могло привести либо к славе в Вальхалле, либо к забвению в туманах Нифльхейма. Отряд знал это, и каждый шаг ликантосов отзывался эхом в их груди, отмеряя приближение к неизбежной схватке. Тропа сужалась, словно горло гигантского зверя, что жаждет поглотить путников. Сумерки сгущались, и звезды, что словно глаза павших асов, еще не могли пробиться сквозь пелену тяжелых туч, висевших над вершинами. Воздух стал густым и тяжелым, словно выдох Фафнира, неся в себе смрад тлена и древнего отчаяния. Камни казались почерневшими от горя, а снег – пеплом давно угасших костров. Ликантосы, чуя неладное, фыркали и прижимали уши, их шерсть вставала дыбом. Даже Серен, что обычно был воплощением спокойствия, напрягся. Эгиль, прижавшись к его мощной груди, чувствовал, как страх замерзает в его жилах. — Не бойся, — тихо прошептал Серен, чтобы никто больше не слышал. Эгиль кивнул. Внезапно, из-за нагромождения черных валунов, словно вырванные из утробы Нифльхейма, показались первые отродья скверны. Это были драугры – гниющая плоть, когда-то бывшая воинами Одина, теперь же оскверненная и лишенная покоя. Их глаза, словно угли из Муспельхейма, горели неживым огнем в провалившихся глазницах, а изо ртов вырывался хриплый, леденящий душу стон, предвещавший смерть. Они двигались медленно, но неумолимо, их облепленные льдом и грязью доспехи скрипели, а ржавые клинки волочились по камням. — Драугры! — Голос Яри, словно рог Хеймдалля, прорезал сумрак, разносясь эхом по ущелью. — За честь Вальхаллы! За очищение Мидгарда! Альда, не дожидаясь приказа, рванула вперед, её могучие лапы разрывали снег и камни. Она была вихрем ярости Тора, обрушившимся на нежить. Её клыки, острые как осколки Грамра, вонзались в гнилую плоть, разрывая ее в клочья. Эгиль, держась изо всех сил, почувствовал, как адреналин затопляет его тело, вытесняя остатки страха. Его собственный клинок, словно продолжение его воли, полыхнул в полумраке, отсекая конечности и головы омерзительным созданиям. Рагне, Йоанн и Йокит, словно три воина из свиты Фрейи, обрушились на левый фланг. Их топоры и мечи звенели, высекая искры из камня и доспехов драугров. Их лица были суровы, а удары – точны. Эйлиф, чей взор был остр, как клюв Хугина, не бросился в бой с такой же дикой яростью, как остальные. Он двигался с грацией хитрого лиса, уклоняясь от медленных ударов драугров, а его клинок находил слабые места в их истлевших телах. Его глаза не только следили за ходом битвы; они скользили по стенам ущелья, по теням, по самому воздуху. За ним шёл Яри, защищая его тыл. Битва была короткой, но ожесточенной. Скверна не обладала разумом, лишь слепой, разрушительной яростью, но ее численность была велика. Наконец, когда последний драугр рухнул, его неживой огонь погас в глазницах. Отряд остановился, тяжело дыша, окруженный обломками гнилой плоти и ржавого металла. Воздух стал чище, словно после очищения огнем Сурта*, но ощущение зла не исчезло. Яри, опустив клинок, оглядел своих воинов. — Хорошая схватка, братья. Но это было лишь преддверие, первый зал в чертогах Хель. Скверна глубока, и мы еще не видели ее истинного лица. Вперед! Путь зовет нас глубже в перевал, где тени уже были длиннее, а шепот ветра нес в себе древние проклятия, словно голоса павших ётунов. Да не дрогнет наша рука, и да не ослабнет наша воля! Очистим деревню, истребим эту скверну! *** Слова Яри эхом отдавались в узком ущелье, растворяясь в сгущающейся тьме. Путь, казалось, сам вел их в пасть Йормунганда, сужаясь и становясь все более извилистым. Каждый шаг отзывался эхом в безмолвии, словно шаги Фенрира, приближающегося к Рагнарёку. Воздух становился не просто холодным, а пронизывающим, несущим в себе запах чего-то древнего и гнилого, словно открылась могила, забытая веками. Ликантосы шли тяжело, их когти царапали камень, а низкое рычание не прекращалось. Альда напряженно втягивала воздух, ее ноздри трепетали, а уши были прижаты к черепу. Она шла не так уверенно, как раньше, словно каждый метр пути стоил ей огромных усилий, а измученное тело противилось движению. Серен чувствовал ее напряжение. Он погладил ее по шее, пытаясь успокоить, но знал, что дело не в страхе, а в чем-то более глубоком – в отвращении к скверне, что пропитала эту землю. Эйлиф, шедший впереди с Яри, не проронил ни слова. Его взгляд, обычно острый и проницательный, теперь был почти стеклянным, устремленным вдаль. Он то и дело поднимал голову, прислушиваясь к ветру, что нес шепот, неразличимый для других, но от которого у него по коже ползли мурашки. — Здесь… здесь не просто драугры, — наконец пробормотал Йоанн, его голос был низким, почти неслышным. — Это нежить, но она питается чем-то иным. Чем-то, что пришло из-за завесы, из иных миров. Рагне кивнул, его рука лежала на рукояти топора. — Я чувствую это. Земля стонет от боли. Наконец, пройдя еще несколько сотен шагов, отряд вышел из ущелья в заснеженный выступ. Перед ними лежала деревня. Деревня, когда-то, возможно, бывшая оплотом жизни, теперь выглядела как мертвец, забытый Хель. Крыши домов провалились, словно черепа, лишенные мозга, а обугленные остовы стен торчали из сугробов, как сломанные кости. Вокруг не было ни единой живой души, лишь зловещая тишина, нарушаемая завыванием ветра, что нес в себе отголоски древних проклятий. — Мне кажется, нам уже некого спасать, — прошептал Йокит, прижавшись к Йоанну. Однако ликантос Рагне держался на удивление уверенно. Но самым ужасным было не это. Из некоторых домой, пробивался тусклый, пульсирующий свет. Он был неземным, болезненным, словно гнойная рана, что светится изнутри. И этот свет, казалось, притягивал к себе тени, делая их гуще и плотнее. — Что это за мерзость? — спросил Рагне, его топор сжался в руке. — А это как те женщины, к которым ты обычно ходишь, – поддел друга Яри. — Еще немного, и, клянусь Одином, оставлю твою тушу без безмозглой башки, — прорычал Рагне, его топор дрогнул в руке, отражая тусклый свет. — По крайней мере, мои женщины не светятся, как тролльи прыщи после долгой зимы! — парировал Яри, но его смех уже не был таким беззаботным. Он умолк, когда из ближайшего дома, словно из прогнившей утробы, вывалилась первая тварь. Это был не драугр. Бледное, раздутое тело, обтянутое полупрозрачной кожей, двигалось медленно, но с какой-то жуткой целеустремленностью. Глаза-щели, из которых сочился тот же гнойный свет, были устремлены на отряд. За ним последовали другие, вытягивая конечности из-под обломков, поднимаясь из снега, словно грибы после дождя, но грибы, от которых даже Ньёрд бы побледнел. Мертвенный смрад, не похожий на запах разложения, а скорее на вонь из глубинных пещер Нифльхейма, ударил в ноздри. Альда зарычала, её рычание стало глубже, яростнее. Она больше не сдерживалась, отвращение к этой скверне пересилило усталость. Когти удлинились, глаза вспыхнули янтарным огнем. Серен почувствовал, как её плечо напряглось. Он отпустил её шею, выхватывая свой меч. — Это нежить, но она... наполнена, — прошептал Серен, отступая на шаг и прижимая к себе Эгиля, который уже не шептал, а тонко скулил. — Словно сосуды для чуждой энергии. Рагне первым бросился вперед, его топор свистнул в воздухе, отрубая голову ближайшей твари. Но там, где должна была хлынуть кровь, из шеи выплеснулся тот же тусклый свет, и тело, потерявшее голову, дернулось, словно пытаясь найти её на ощупь. — Клянусь бородой Тора, эти твари выглядят так, словно их сам Локи зачал от дохлого лосося! — рявкнул Рагне, отпрыгивая и вонзая топор в грудь второй твари. Та издала свистящий звук, похожий на выпущенный из проколотого меха воздух, и медленно осела. — Отрубать голову недостаточно! — крикнул Рагне. — Источник силы внутри! Яри, ловко увернувшись от мертвой хватки, рубанул мечом по светящейся конечности. От нее пошел едкий дым, и свет на мгновение погас. — Значит, их надо потрошить, как свиней! — Яри усмехнулся, хотя в его глазах плясало беспокойство. — Только эти свиньи пахнут хуже, чем после пира у великанов! Альда, уже полностью поддавшаяся ярости, набросилась на пару тварей, её когти рвали плоть, вырывая куски, из которых пульсировал свет. Она не чувствовала страха, лишь жгучее желание очистить эту землю от мерзости, что оскорбляла саму жизнь. Эйлиф же не выхватил оружия. Он лишь поднял голову, его губы беззвучно шептали, словно он спорил с самим ветром. Его стеклянный взгляд теперь был устремлен не вдаль, а на светящиеся дома. И тогда тени вокруг нежити, казалось, дернулись, стали менее плотными, словно их что-то отталкивало. Некоторые из тварей, что ползли из домов, замедлились, их свет на мгновение померк. — Он разговаривает с тенями, — заурчал Йокит Йоанну, рубанув очередную тварь. — Эйлиф зовет силы, что заставляют тьму служить ему, — ответил Йоанн, его голос был на удивление спокоен, несмотря на дрожь. — Эта скверна чужда даже теням. Внезапно из самого большого дома, что стоял в центре деревни, раздался низкий, пульсирующий звук, похожий на биение больного сердца. Свет из него стал ярче, и тени, что Эйлиф пытался отогнать, начали возвращаться, словно их что-то притягивало с удвоенной силой. — Похоже, мы нашли их вожака, или, по крайней мере, источник всего этого безобразия! — крикнул Рагне, отбиваясь от очередной твари, которая, несмотря на разрубленную пополам грудь, все еще пыталась дотянуться до него. — Хоть бы там были сокровища, а не только эта гнойная мерзость! Иначе я лично потребую у Хель компенсацию за испорченный вечер! Яри, отрубив светящуюся руку, бросил взгляд на Рагне. — Ты бы и у Одина потребовал компенсацию за неудачную грозу, если бы она промочила твои сапоги, старый ворчун! Эйлиф, на мгновение прервав свой шепот, обернулся к ним, его обычно непроницаемое лицо дернулось в легкой, почти незаметной улыбке. — А с вами веселее, чем с призраками, которые только и умеют, что стонать и погибать в муках, – пробормотал омега, и его глаза снова устремились к домам. Внезапно тени вокруг него сгустились, не просто тьма, но нечто осязаемое, холодное. Они поползли вперёд, словно голодные волки, окутывая ближайших тварей. Свет внутри мертвецов замерцал, тускнея, словно их жизненная сила высасывалась. Твари, лишённые света, стали медленнее, их движения – судорожными. — Чтоб меня Один побрал! — рявкнул Рагне, заметив эффект. — Он что, заставляет саму тьму работать на нас? — А ты хотел бы, чтобы они сражались честно, старик? — парировал Яри, протыкая тушу, чья светимость уже почти погасла. — Как будто бог лжи хоть раз играл по правилам! Твари падали под ударами. Рагне рубил их не жалея. Альда и Мирда, почувствовав ослабление врага, бросились вперёд с утроенной яростью, их рычание разносилось по деревне, отгоняя оставшихся тварей. Эгиль сражался спиной к спине с Сереном, его меч рассекал оставшихся, уже почти безжизненных монстров. — Вперёд! К этому источнику пульсации! — скомандовал Рагне, прокладывая путь к самому большому дому. — Если там не будет чего-то стоящего, я клянусь, выпотрошу этого Локи-лосося сам! Они ворвались в самый большой дом, где пульсация была уже не просто звуком, но вибрацией, пронизывающей кости. Внутри было ещё хуже, чем снаружи. Стены словно гноились, и из трещин сочился тот же тусклый свет. В центре комнаты, на импровизированном алтаре из обломков, лежало нечто... Это не было ни чудовищем, ни артефактом в привычном смысле. Это был огромный, раздутый орган, напоминающий испорченное сердце размером с медведя, и он пульсировал, испуская волны гнойного света и мерзкого смрада. От него тянулись полупрозрачные нити к земле, словно корни, впитывая нечто из-под полов. — Великие боги Асгарда! — выдохнул Рагне, его лицо позеленело. — Это что, сердце Йотунхейма, которое вырвали и забыли на солнце? Я думал, мы ищем сокровища, а не анатомический атлас для троллей! — Похоже, это то, что наполняет эти трупы, — прошептал Яри, его обычно весёлые глаза сузились. — Словно гнойник на теле самого Мидгарда. Эйлиф подошёл ближе, его стеклянный взгляд был прикован к пульсирующему сердцу. — Это не просто гнойник, – произнёс он голосом, полным странного благоговения и отвращения. – Это чужеродная жизнь, что пытается прорасти в этом мире, впитывая саму его суть. Она питается некротической энергией, но, похоже, её корни уходят глубже, чем мы думали. Возможно, в те места, где даже мёртвые не ступают, и откуда Хель не возьмёт и драхмы за вход. Йокит Йоанну заурчал, а Йоанн, бледный как снег, сглотнул. — Значит, это не просто нежить… это нечто, что пытается стать жизнью, но через смерть, — пробормотал он, словно пытаясь осмыслить услышанное. — Стать жизнью или стать завтраком для валькирий, мне всё равно! — Рагне поднял топор. — Главное – чтобы это перестало вонять и светиться! Кто-то должен вырвать эти корни, пока оно не превратило всю деревню в гигантскую светящуюся мерзость! Иначе я лично призову Фенрира, чтобы он сожрал это, а потом отрыгнул в Вальгаллу! — Согласен, — кивнул Яри, вытаскивая свой кинжал. — Похоже, сегодняшний пир будет состоять из… ну, потрохов. И с этими словами, Рагне и Яри вместе с Сереном бросились на пульсирующее сердце, готовые покончить с мерзостью, что даже Хель* бы сочла дурным тоном. Топор Рагне врезался в желеобразную плоть с отвратительным хлюпающим звуком. Гнойный свет вспыхнул ярче, и из раны хлынула волна густой, зловонной жидкости, обжигая воздух. Сердце запульсировало ещё сильнее, словно пытаясь выплюнуть своих нападающих. От него по полу поползли те самые полупрозрачные нити, превращаясь в скользкие, извивающиеся жгуты, которые попытались опутать ноги воинов. — Тьфу ты, Один тебя побери! — рявкнул Рагне, отпрыгивая и отряхивая топор от липкой дряни. — Это не просто сердце, это целая гнойная фабрика! И оно воняет, как брюхо Йормунганда после неудачной охоты на павших троллей! Яри, более проворный, увернулся от нескольких жгутов, а затем ловко перерезал один из них кинжалом. Нить дёрнулась и опала, словно перерезанный червь. Серен, не говоря ни слова, рубил жгуты мечом, отсекая их с точностью опытного мясника. — Корни! — крикнул Эйлиф, его взгляд был прикован к месту, где нити уходили под обломки. — Вы отсекаете ветви, но дерево всё ещё стоит! Мы должны разорвать его связь с землёй! — Да я и так ничего, кроме головной боли и запаха, об этой дряни не припомню! — проворчал Рагне, снова врезаясь топором в сердце, вырывая кусок размером с кулак. Оно дёрнулось, словно в агонии. — Вот они! — рявкнул Йокит, его кулак врезался в один из корней, и тот лопнул, издав отвратительный хлюпающий звук. Эгиль и Йокит присоединились к ним, помогая. Когда всё больше корней было перерублено, пульсация сердца начала ослабевать. Гнойный свет мерцал, словно свеча на ветру, а отвратительный смрад, казалось, сгущался, прежде чем начать рассеиваться. — Давай, старик, последний удар! — крикнул Яри, уворачиваясь от последней, вялой попытки корня опутать его ногу. — Пусть это чудовище отправится к Хель, а там уж она решит, в какой котёл его бросить! Рагне, с лицом, перекошенным от отвращения и предвкушения, поднял свой топор высоко над головой. — Прощай, анатомический атлас! И пусть Один покарает того, кто обещал сокровища, а подсунул мне это! С оглушительным, хлюпающим треском топор Рагне обрушился на самое сердце мерзости, разрубая его надвое. Огромный орган взорвался фонтаном гнойной жижи, которая тут же начала испаряться, оставляя после себя лишь едкий запах и чёрную, дымящуюся дыру в полу. Пульсация прекратилась. Свет внутри мертвецов снаружи окончательно погас, и их тела, лишённые чужеродной энергии, рассыпались в прах. В доме воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием воинов и скрипом их доспехов. Воздух всё ещё был тяжёлым от запаха, но теперь он казался менее угрожающим. Рагне огляделся, его взгляд скользнул по разрушенным стенам и огромной дыре в полу. — И это всё? Ни единой монеты? Ни одного золотого зуба? Даже не проклятого магического артефакта, который можно было бы продать какому-нибудь жалкому колдуну? Мы проделали весь этот путь, чтобы сражаться с гнилым сердцем! Это худший день в моей жизни, хуже, чем когда я случайно выпил эль из башмака тролля! Яри усмехнулся, вытирая кинжал о штаны одного из рассыпавшихся трупов. — Не каждый день можно похвастаться тем, что выпотрошил гнойник, который пытался стать новым богом чумы. Наши новички тоже прошли второе испытание, — усмехнулся Яри, глядя на грязных Йоанна, Йокита, Эгиля и Эйлифа. Серен не смог сдержать смеха и рассмеялся от всего сердца. — Похоже, наш форинг надышался этой мерзостью, — хитро улыбнулся Эйлиф. — Нам бы выбраться. — Дорогой, — подошёл к омеге Яри. — Хочешь, подержу за руку, чтобы не поскользнулся? Эйлиф усмехнулся и дал Яри руку. — Подхалим, — скривился на эту картину Рагне. — Завидуй молча, — закатил глаза Яри. Пробираясь сквозь обломки и скользкую жижу, что некогда была сердцем мерзости, воины выбрались из подземелья. Вонь цеплялась за них, как призрак неудачного пира в Хельхейме, пропитывая одежду, волосы и, казалось, даже кости. Рагне, отплевываясь, оглядел себя. — Ничего, кроме вони да дыры в полу! Мои сапоги стоят дороже, чем все сокровища этого гнойника! — прорычал он, пытаясь оттереть особо прилипший кусок слизи с наплечника. — Я мог бы найти больше золота, просто обыскав карманы пьяного тролля! Серен, до этого лишь усмехавшийся, кивнул. — Запах, конечно, силён. Но это лучше, чем запах смерти, который витал здесь до нас. Дыру засыплем. А вот запах... возможно, потребуется несколько весенних дождей и благословение Фрейи. Или хотя бы дюжина бочек яблочного сидра. Эгиль со страхом посмотрел на него. И все покатились от смеха. — Салаги, они и есть салаги! — сказал Яри, держась за живот и показывая на омегу. — Поверил же! Двери ближайших домов осторожно приоткрылись, и наружу выглянули испуганные лица. Когда они увидели воинов, покрытых неведомой дрянью, но живых, по деревне пронесся вздох облегчения. Староста, крепкий мужчина с седой бородой, подошел, перекрестившись. — Воины Одина! Что это было?! Что за мерзость вы изгнали?! Рагне смерил его взглядом, полным праведного негодования. — Это была самая отвратительная куча гноя, которую я когда-либо видел! И она не оставила нам ни единой монеты, староста! Ни одной! Я мог бы сражаться с парой троллей и получить больше золота за их клыки! Яри положил руку на плечо Рагне. — Зато ты очистил деревню от мерзости, что могла бы поглотить весь Мидгард, Рагне. Разве это не достойная плата? — Достойная плата — это полный рог медовухи и горячая баня! А не этот смрад и порванные штаны! — проворчал Рагне, показывая на дыру в своих брюках, сделанную, видимо, одним из корней. — Я бы предпочел сразиться с ледяным великаном, чем снова отчищать от себя эту дрянь! Йокит, который до сих пор стоял, широко раскрыв глаза, заговорил: — Я думаю, я больше никогда не буду жаловаться на запах козьего сыра. — А я бы сейчас отдал все свои сбережения за чистое ведро воды и кусок мыла, даже если оно из свиного сала, — добавил Эгиль, пытаясь отскрести что-то липкое от своего уха. Староста, видя их состояние, поспешил: — Идите к реке, воины! Там вода чистая, холодная, смоет всю скверну! А потом возвращайтесь в большой дом! Будет пир! И хватит медовухи, чтобы смыть память об этом дне! Глаза Рагне загорелись, несмотря на его ворчание. — Вот это другое дело! Медовуха! И убедитесь, что она не пахнет, как внутренности Йормунганда! И никаких больше сюрпризов, староста! Если я увижу еще хоть один пульсирующий орган, я сам стану пульсировать от ярости! Яри обнял Эйлифа за плечи, ведя его к реке. — Видишь, дорогой? Наша слава уже опережает нас. Теперь нам придется жить по ней. Эйлиф, улыбаясь, выбрался из его объятий. — На сегодня, думаю, хватит. Рагне проворчал: — Один, дай мне терпения. Я лучше сражусь с сотней драугров, чем выслушивать воркование этой недотёпы. И да, староста! Если у вас есть какие-нибудь сокровища, которые не пахнут, как древнее зло, я готов их принять! За спасение вашей деревни! И дайте мне нормальное пиво, а не эту похлебку, что обычно варят в деревнях! Путь к реке оказался не меньшим испытанием, чем само подземелье. Вонь преследовала их; казалось, даже лужи на дороге пахли гнилыми болотами. Рагне, спотыкаясь о собственный сапог, из которого сочилась зеленоватая жижа, выругался так, что, казалось, даже Одину стало не по себе. — Великие Асы! Эта дрянь держится крепче, чем обещания Локи! Я чувствую, как она въелась мне в зубы! Мне кажется, я теперь пахну, как труп Ньорда после шторма! Когда они наконец добрались до реки, её чистые, ледяные воды показались им даром богов. Без лишних слов воины бросились в неё, отчаянно пытаясь отмыть вековую грязь. Рагне, с кряхтением отдирая от себя куски застывшей слизи, которые прилипли к волосам и бороде, ворчал: — Яри, если эта вонь не отмоется, я клянусь, я заставлю тебя купаться в ней весь год, пока ты не начнёшь пахнуть фиалками! Яри, с наслаждением окунувшись с головой, отфыркнулся, смеясь. — Не переживай, Рагне, я слышал, запах героической доблести иногда бывает весьма... специфическим. А ты, Эйлиф, как чувствуешь себя после крещения в этих гнилостных водах? Эйлиф, растираясь жёстким мхом, который нашёл на берегу, улыбнулся. — Как будто я только что пережил пир в чертогах Хель. И теперь мне нужен пир в Вальхалле, чтобы забыть об этом. Йокит и Эгиль, всё ещё бледные, но уже не такие зелёные, как до купания, кивнули, а потом посмотрели друг на друга зло и отвернулись. — Я теперь понимаю, почему Один так любит пиры, — пробормотал Серен. — Чтобы забыть все ужасы, которые он видел. Наконец, хоть и не идеально чистые, но уже не пахнущие воины направились к большому дому старосты. Деревня ожила. Женщины выносили свежеиспечённый хлеб, дети с любопытством выглядывали из-за углов, а мужчины уже готовили костры для жарки мяса. Когда они вошли в большой дом, воздух там был густым от запаха жареного мяса, свежего хлеба и, что самое главное, медовухи. Бочки стояли рядами, рога были начищены до блеска. Рагне, забыв на мгновение о своих ворчаниях, широко улыбнулся. — Вот это я понимаю! Наконец-то что-то, что не пахнет, как внутренности мерзости! — он схватил ближайший рог и наполнил его до краёв. Староста, смеясь, ответил: — Это медовуха из лучшего мёда! Её сам Фрейр благословил! Яри, усаживаясь рядом с Эйлифом, поднял свой рог. — За героическое преодоление! И за то, что мы выжили, чтобы рассказать об этом! — И за то, чтобы никогда больше не видеть ничего подобного! — добавил Рагне, опустошая свой рог одним глотком. — Если Один хочет, чтобы я сражался с грязью, пусть хотя бы наградит меня золотом. Эйлиф, тихонько смеясь, придвинулся к Яри, чтобы спросить: — Ты уверен, что он немного преувеличивает? — Рагне? Преувеличивает? — Яри театрально закатил глаза. — Он бы преувеличил, даже если бы Один лично вручил ему Вальхаллу на блюде. Но, должен признать, сегодняшняя вонь была достойна его ворчания. Рагне, услышав это, нахмурился. — Яри, ты когда-нибудь заткнёшься?! Или мне придётся заткнуть тебя рогом медовухи? А потом ещё одним! Эгиль, уже поглощённый едой, лишь хихикнул, глядя на перепалку. Серен, потягивая медовуху, лишь загадочно улыбался, глядя на омегу. Тот избегал его после той ночи, и Серен это чувствовал. — Главное, что деревня в безопасности, — сказал Йокит. — Пир, вот что запомнится! И эта медовуха действительно хороша. — Вот именно! — Рагне снова наполнил свой рог. — За пир! И если у вас, староста, есть ещё какие-нибудь чудовища, которые не оставляют после себя ни единой золотой монеты, – зовите меня! Но только после того, как я отосплюсь, ведь я уже не молод.