Сага о Последнем Берсерке

Йокит и Эгиль, что отныне славились буйной удалью больше, чем мудростью, стояли перед Яри, старейшиной и хозяином большого дома. Слова Яри были подобны камням, тяжелым и неумолимым. Драка, которую они устроили посреди двора, не только помяла им бока, но и повредила стену бани, а главное – нарушила покой общины. – Вот починкой стены вы и займётесь в качестве наказания, – злобно поглядывая то на Йокита, то на Эгиля, сказал Яри. Драчуны зло взглянули друг на друга и отвернулись. – А еще баня вам не светит, будете знать, как устраивать драку. Йокит нахмурился. Эгиль лишь презрительно фыркнул. Мысль о работе бок о бок с врагом была горше, чем глоток морской воды. А без бани после тяжелого дня – это было и вовсе немыслимо. – Работы на целую ночь, приступайте! – скомандовал Яри. Холод надвигающейся ночи, острый, как зимнее копье, пронзал воздух, заставляя даже камни на дворе стынуть. Йокит и Эгиль, сгорбившись, стояли у зияющей дыры в стене бани, словно два волка, загнанные в одну ловушку. – Инструменты там, – глухо бросил Рагне, указав на кучу камней, мешков с глиной и деревянных лопат, и затем удалился, его шаги тяжело отдавались в вечерней тишине. Йокит первым схватил кирку, его движения были резкими, полными скрытой ярости. Каждый удар по затвердевшей земле, каждый скол камня был вызовом, брошенным невидимому противнику – судьбе, Яри, а главное, Эгилю. Эгиль, в свою очередь, с презрительной усмешкой поднял лопату, его спина была прямой и напряженной, словно тетива на луке. Он принялся месить глину, смешивая ее с песком и водой, его руки двигались с не меньшей злобой, чем руки Йокита. Камни, тяжелые, словно скорбь великана, ложились в проем. Раствор, холодный и липкий, как хватка самой Хель, прилипал к рукам. Это была работа не для воинов, не для тех, чья слава ковалась в битвах и песнях скальдов. Это был труд, унизительный и монотонный, лишенный всякого величия. Ни славных деяний, ни звона стали, ни криков поверженных врагов – лишь скрип лопат и глухие удары молота. Мысль о бане, о горячем паре, смывающем усталость и грязь дня, была пыткой, худшей, чем проклятие любого драугра. Йокит, чья мысль обычно была быстрая, как ладья викинга, теперь представляла собой болото негодования. Он проклинал тот миг, когда их с Эгилем пути пересеклись столь бурно. Эгиль, чья гордость была так же непоколебима, как корни Иггдрасиля, чувствовал, как она медленно крошится под тяжестью этого унизительного наказания. Он бросал косые взгляды на Йокита, видя в каждом его движении насмешку, в каждом вздохе – презрение. Ветер, кусачий волк, пронизывал их открытую кожу. Звезды, яркие и безразличные, как глаза Одина, зажглись над ними. Они трудились, каждый — одинокий остров в море общей беды, не обмениваясь ни словом. Лишь однажды, когда особенно тяжелый камень соскользнул с рук Эгиля, Йокит, не глядя, подхватил его с другой стороны, прежде чем тот упал. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и по ним пробежал не то электрический разряд, не то холод ненависти. Камень встал на место. Никто не сказал ни слова. Часы текли медленно, как смола по дереву. Руки ныли, спины горели, а усталость была столь глубока, что казалось, она проникает до самых костей. Тьма сгустилась, и лишь тусклый свет факела, прикрепленного к стене, освещал их мучения. В эту ночь они познали не только тяжесть камней, но и тяжесть общей кары, которая, как цепями, сковала их вместе. Наконец, когда восточное небо, бледное, как знамя валькирии, начало светлеть, стена бани была почти восстановлена. Не идеально, но достаточно крепкой, чтобы выдержать натиск зимних ветров. Первые лучи солнца, словно заблудшие стрелы из лука Одина, коснулись их изможденных лиц. Йокит и Эгиль стояли, сгорбившись, их одежда была перепачкана глиной, а тела дрожали от холода и истощения. Яри вышел из своего дома, его взгляд был остр, как глаз ворона. Он медленно обошел отремонтированную стену, его пальцы ощупали каждый шов. Его лицо оставалось непроницаемым. – Хорошо, – сказал наконец альфа, и его голос, хоть и был мягче, чем накануне, все же нес тяжесть судейского приговора. – Урок, тяжело добытый, как драконье сокровище. Пусть эта стена напоминает вам о том, что покой общины дороже вашей гордыни. Йокит и Эгиль лишь кивнули, их горло было слишком сухо, чтобы ответить. В их глазах не было прежнего пламени гнева, лишь пепел усталости. Мысль о бане все еще была нестерпима, но теперь к ней примешивалось нечто иное – горькое понимание, что путь к мудрости часто вымощен камнями страданий. Рассвет пробивался сквозь плотный покров тумана, окутывавший лагерь, словно саван. Морозный воздух кусал щеки, иней покрывал бороды и волосы берсерков, застывших в ожидании. Серен и Рагне, чьи глаза горели диким огнем даже в предрассветной мгле, уже стояли у костра, перебрасываясь хриплыми шутками. Их топоры, отточенные до бритвенной остроты, поблескивали в тусклом свете. Постепенно из-под шкур и плащей появлялись и остальные. Звериная сила дремала в их жилах, но сейчас она была скована холодом и тяжелым предчувствием. Йокит и Эгиль не смотрели друг на друга, избегая взглядов, в которых читались позор и горечь. Яри прошелся по рядам, его взгляд был тяжел и пронзителен. Он уже знал каждого из них, знал их силы и их слабости. Его голос, низкий и хриплый, разнесся по лагерю, не оставляя места для сомнений. – Быстро умылись, собрали свои вещи и в путь! – скомандовал он, и его слова были подобны ударам молота Тора. – Первое испытание не пройдёт само по себе. Этот путь не для тех, кто ищет тепла очага или ласк валькирий. Он для тех, кто готов высекать свою сагу в камне, кровью и сталью! Звякнули мечи и топоры, заскрипел снег под тяжелыми сапогами. Берсерки молча подчинились, их движения были быстрыми и отточенными. Они знали, что Яри не бросает слов на ветер. Путь на север предстоял неблизкий, и не каждый вернется. Их целью были Ледяные Зубцы – пики, что пронзали небо на краю мира, где, по преданиям, сам Имир оставил свои последние слезы, превратившиеся в вечные льды. Там, в сердце вечной мерзлоты, должна была быть найдена древняя реликвия, способная, по словам провидцев, вернуть удачу клану или же окончательно низвергнуть его в Хель. Путь лежал через земли, где сама Мидгард казалась изорванной когтями Фенрира, где ветер пел песни древних саг, а вершины гор касались небес, что помнили поступь Тора. Они миновали Замерзшие Леса, где деревья, искривленные вековыми ветрами, стояли, словно древние драккары, застывшие во льду. Под их ногами хрустел снег, над головами кружили вороны, предвестники Одина, зорко следящие за каждым их шагом. С каждым днем холод становился все пронзительнее, проникая сквозь толстые шкуры, замораживая мысли. Но берсерки были закалены. Они шли, не жалуясь, их лица были суровы, а взгляды устремлены вперед. Яри порой оглядывался на Омег, и в его глазах читалось не то презрение, не то скрытая надежда. Это испытание было для всех, но для Омег оно было еще и шансом вернуть утраченную благосклонность Форинга. На третий день пути, когда солнце едва показалось над горизонтом, окрашивая небо в кроваво-красные тона, группа вышла к краю огромного ущелья. Перед ними разверзлась пропасть, столь глубокая, что ее дна не мог достичь даже взор Одина. Через нее, словно гигантская кость, перекинулся мост – не из дерева или камня, но из чистого, сверкающего льда. Он был древним, изъеденным временем и ветрами, и по нему постоянно пробегали трещины, словно живые вены. – Вот оно, первое испытание, – произнес Яри, его голос был глух, но в нем слышалась стальная решимость. – Мост Хельхейма, как зовут его скальды. Он ведет на ту сторону, к подножию Ледяных Зубцов. Но не думайте, что его охраняет лишь холод. Из глубин ущелья поднимался невидимый, но осязаемый холод, пронизывающий до костей, шепчущий о смерти и забвении. Это Ледяные Духи, дети Нифльхейма, они будут пытаться сломить вашу волю, наполнить сердца страхом и сомнениями. Он повернулся к ним, его взгляд задержался на Эгиле и Йоките. – На правах провинившихся идите первыми по одному. Каждый шаг должен быть твёрд, а сердце – чистым от сомнений. Тот, кто дрогнет, тот, кто поддастся шепоту, упадет в бездну, и ни Хель, ни Вальхалла не примут его дух. Пусть Омеги идут первыми. Если вы хотите искупить свою вину, покажите свою волю! Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь завыванием ветра. Глаза Омег встретились, впервые за долгое время. В них не было прежней ярости, но и позор больше не читался. Лишь холодная решимость. Путь только начинался, и каждый шаг был песней, которую еще предстояло высечь в камне саги. Эгиль отделился от группы, словно одинокий волк, и направился к краю бездны. Мост Хельхейма, сверкающий ледяной хребет, казался нереально хрупким, подвешенным над пропастью, откуда доносился не то стон ветра, не то шепот древних духов. Эгиль ступил на лед. Он был скользким, отполированным веками ветров, и каждый шаг требовал неимоверной концентрации. Сразу же холод стал не просто пронизывающим, он стал живым. Из глубин ущелья поднялись Ледяные Духи, невидимые, но их присутствие было осязаемо, как лезвие, приставленное к горлу. Они не имели формы, но их голоса, словно скрежет льда по камню, заполнили разум Эгиля. — Слабак, — прошипел один голос, эхом отдаваясь в голове. — Ты дрогнул перед врагом, ты позволил своему брату пасть. Ты не достоин этого пути. — Вернись, — вторил другой, сладкий и обманчивый. — Здесь покой. Забудь о позоре, забудь о борьбе. Просто отпусти. Лицо Эгиля побледнело, но он стиснул зубы. Эгиль почувствовал, как холод проникает под кожу, замораживая кровь, как сомнения, словно острые осколки льда, впиваются в его сердце. Он вспомнил день, когда его щит был сломлен, и его друзья пали под ударами врагов, пока он сам отступал. Боль от того воспоминания была сильнее любого мороза. Он сделал еще один шаг, затем еще один. Его руки вцепились в рукоять топора, словно это был единственный якорь в бездне. Он не смотрел вниз, не смотрел на мерцающие трещины, бегущие по мосту. Он смотрел только вперед, на неясные очертания противоположного края. Он представлял себе не Вальхаллу, а лица тех, кого он подвел, и в этом позоре он нашел странную, горькую силу. Эгиль не мог упасть, не мог сдаться, пока не искупил свою вину. Йокит, наблюдавший за ним с берега, чувствовал тот же холод, те же шепоты, хотя и не так остро. Он видел, как Эгиль борется, как его тело дрожит, но он продолжает идти. В его глазах мелькнуло что-то, давно забытое – искра надежды, что, возможно, и для него еще не все потеряно. Когда Эгиль достиг середины моста, самый сильный порыв ветра, казалось, ударил прямо в него, а шепот Ледяных Духов превратился в яростный вой: – Падай! Ты ничтожество! Твой дух пуст! – Мост под ним затрещал, и новая, глубокая трещина побежала прямо под его ногами. Эгиль пошатнулся, его нога соскользнула. На мгновение он завис над пропастью, его глаза расширились от ужаса. Но затем, с диким рыком, он вонзил острие топора в лед, зацепился и, напрягая каждый мускул, подтянул себя обратно. Эгиль тяжело дышал, из его рта вырывался пар. Он поднял взгляд на Серена, который не сводил с него глаз. В его глазах он увидел не презрение, а нечто иное – сдержанное ожидание. Этого было достаточно. С новой силой, словно сам Один вдохнул в него часть своей воли, Эгиль продолжил путь, каждый шаг был битвой, каждый вздох – клятвой. Наконец, с лицом, бледным как снег, но с глазами, в которых вновь горел огонь, Эгиль ступил на твердую землю. Он обернулся, его взгляд был тяжел, но в нем читалась победа. Яри лишь кивнул ему, его лицо оставалось непроницаемым. Но в глубине глаз мелькнуло одобрение. — Следующий! – скомандовал он. Йокит не стал медлить. Он шагнул вперед, его сердце колотилось, но уже не только от страха. Он видел, как Эгиль боролся, и это придало ему сил. Он знал, что его ждет. Как только он ступил на мост, Ледяные Духи обрушились на него. — Твоя трусость будет стоить жизней! — завывали они голосом брата. — Ты не достоин меча, не достоин чести. Просто ляг и умри. Йокит чувствовал, как холод проникает в кости, как тело начинает дрожать. Но он сжал кулаки. Он представил лица своих предков, чьи саги были высечены в камне, и понял, что не может добавить к ним позорную строку. Он не был Форингом, но он был сыном конунга. Он посмотрел на Эгиля, который стоял на другом берегу, все еще тяжело дыша, но с прямой спиной. Между ними, через бездну, пролегла невидимая нить вновь обретенной, хрупкой солидарности. Йокит шел, его шаги были медленными, но неумолимыми. Он не отвечал на шепот, он не позволял им проникнуть в свое сердце. Йокит сосредоточился на своем дыхании, на каждом шаге, на ощущении льда под ногами. Когда Духи усилили свой вой, пытаясь сбить его с ног, Йокит выхватил свой топор и с диким криком вонзил его в лед, словно бросая вызов самой бездне. Он не был берсерком в полном смысле, но в этот момент в нем пробудилась дикая, отчаянная сила. Йокит достиг другого берега, его тело было напряжено до предела, но глаза горели. Он посмотрел на Эгиля, и в его взгляде читалось немое признание. Они сделали это. Они не искупили всю свою вину, но сделали первый, самый трудный шаг. Яри, наблюдавший за всем, кивнул. Тишина, что воцарилась после перехода Эгиля и Йокита, была нарушена лишь завыванием ветра, предвестником нового испытания. Взгляд Яри остановился на Йоанне, Альфе, чья фигура, обычно внушающая уверенность, казалась сейчас напряженной. Его пшеничные волосы, обычно развевающиеся на ветру как знамя, были примяты влагой и инеем. Йоанн, не колеблясь, шагнул на ледяной хребет Моста Хельхейма. Альфа ожидал холода, ожидал шепота духов и был готов встретить их с презрением. И духи не заставили себя ждать. Как только его нога коснулась льда, их голоса поднялись из бездны, сильнее и яростнее, чем для омег. — Гордец! — завыл один, проникая в самые глубины разума. — Ты возвысил себя над всеми, но твоя гордыня ослепила тебя! — Слепец! — вторил другой. — Ты не видел предательства, пока оно не вонзило нож в спину твоим близким! Йоанн стиснул зубы. Эти слова били больнее, чем любой мороз. Он вспомнил недавние ошибки, промахи в стратегии, которые стоили жизней, но главное – он вспомнил тот день, когда его собственный клан оказался расколот из-за его упрямства и нежелания слушать. Он всегда считал себя непогрешимым лидером, и этот мост, казалось, был создан, чтобы разрушить это убеждение. Йоанн сделал несколько шагов, пытаясь отмахнуться от шепота, как от назойливых мух. Но затем, на самой середине моста, где лед был самым тонким и прозрачным, из клубящегося тумана, словно вырезанный из лунного света, возник силуэт. Это был не дух, а живой человек, но его появление было столь внезапным и нереальным, что казалось частью кошмара. Омега с волосами цвета осеннего огня, ниспадающими до пояса, стоял перед Йоанном. Его черты были тонкими, почти женственными, а глаза — глубокими, как ледяные озера, и полными едкой насмешки. На его губах играла тонкая, жестокая улыбка. Он был облачен в легкие, почти прозрачные одежды, что подчеркивало его хрупкость, но в его осанке читалась хищная грация. Йоанн, увидев его, зло рыкнул, и его голос разорвал завывание ветра. — Опять ты, Эйлиф! Неужели Хель выпустила тебя из своих чертогов, чтобы терзать мою душу?! Рыжеволосый омега, которого Йоанн назвал Эйлифом, лишь рассмеялся, и его смех, легкий и мелодичный, прозвучал на фоне воя духов как издевательство. — Скучал по мне, братец? Или ты думал, что я забуду, как ты бросил меня на произвол судьбы, когда твой путь к славе оказался важнее кровных уз? Серен и Яри, наблюдавшие с берега, переглянулись, в их глазах читалось недоумение. Йоанн, могучий альфа с пшеничными волосами, и этот изящный, почти эфемерный омега с огненными локонами – они были как лед и пламя, как камень и вода. Никто не мог и предположить, что их связывают кровные узы. — Ты – позор! — прорычал Йоанн, крепче сжимая топор. — Ты выбрал путь теней, путь обмана, вместо чести воина! — Чести? — Эйлиф склонил голову набок, его ледяные глаза сверкнули. — Ты говоришь о чести? Ты, кто отвернулся от собственного брата, когда его сила оказалась не такой, как ты ожидал? Ты, кто предал меня ради своей глупой гордыни, считая, что омега не может быть силен по-своему? Голоса ледяных духов усилились, их шепот слился с ядовитыми словами Эйлифа: — Он прав! Ты предал! Ты сломил дух своей крови! — Твоя сила – лишь иллюзия! Ты не способен защитить даже своих! Холод стал невыносимым. Йоанн почувствовал, как его мышцы сводит судорогой, как сомнения, словно острые ледяные осколки, впиваются в его разум. Эйлиф был не просто его братом, он был живым воплощением его самой глубокой вины, той, что он так тщательно скрывал даже от самого себя. Он отвернулся от своей семьи, узнав, что не был им родным. Эйлиф сделал шаг вперед, и мост под ним затрещал, но не от веса, а словно от его злой воли. — Сделай шаг назад, братец, — прошипел он. — Вернись в свой мир, где ты можешь притворяться непобедимым. Этот путь не для тех, кто не способен признать свои ошибки. Лицо Йоанна побледнело, но в его глазах вспыхнул огонь. Он был берсерком, и отступление было немыслимо. Не перед своим братом, чьи слова вонзались в душу острее клинка. Он не мог позволить своей прошлой ошибке сломить его сейчас. Йоанн вспомнил лица своих воинов, их непоколебимую веру в него. Он не мог подвести их снова. С диким рыком, полным боли и ярости, Йоанн ринулся вперед. Он не собирался сражаться с Эйлифом топором, он собирался пройти сквозь него, сквозь свою вину. Он не мог убить своего брата, но мог преодолеть его. Эйлиф, казалось, растворился в воздухе, когда Йоанн приблизился. Или, возможно, это было лишь видение, порожденное его собственной совестью. Ледяные Духи взвыли в последний раз, пытаясь сбить его с ног, но Йоанн не дрогнул. Он шел, его шаги были тяжелыми, но решительными. Он не боролся с холодом – он принял его. Он не отмахивался от голосов – он позволил им прозвучать, признавая свою вину, но отказываясь быть ею сломленным. Когда Йоанн достиг другого берега, его тело дрожало от напряжения, но его глаза горели решимостью. Он повернулся, чтобы взглянуть на мост, но Эйлифа уже не было. Только лед, завывающий ветер и невидимые духи. — Я прошел, — произнес Йоанн, его голос был хриплым, но в нем звучала стальная воля. Яри лишь кивнул, его взгляд был проницательным. Он видел не только физическое испытание, но и ту внутреннюю битву, что разыгралась на мосту. Серен смотрел на Йоанна с новым уважением. Тайна между братьями осталась нераскрытой для всех, но ее отголоски ощущались. Путь был долог, но Йоанн сделал свой шаг. Он не искупил свою вину полностью, но признал ее. И это было лишь начало. Цепи позора, что сковывали его дух, ослабли, давая ему шанс на истинное искупление. *** *** На самом деле, Эйлиф никуда не исчезал. Когда последний новичок прошел мост и над миром спустились сумерки, он вновь появился на том же берегу, откуда вышел Йоанн. — Я хочу вступить в ряды берсерков, — улыбнулся Эйлиф Серену, его ледяные глаза блеснули в свете угасающего дня. Лицо Йоанна мертвенно побледнело, не от холода, а от бушующей ярости. Он стиснул зубы так, что заходили желваки. Его глаза, только что горевшие решимостью, теперь пылали чистой, неукротимой злобой. — Ты… — прохрипел Йоанн, делая шаг вперед, но Серен поднял руку, останавливая его. Эйлиф лишь усмехнулся; его глаза были ясными и спокойными, в них не было ни тени страха или раскаяния. Он стоял, овеваемый ночным ветром, будто и не появлялся из ниоткуда. Его присутствие было почти издевательством над всем, что пережил Йоанн на мосту. — Я увидел, как мой брат преодолевает своих призраков. Весьма поучительно. Йоанн задохнулся от возмущения: — Ты был одним из них! Видением! Призраком! Эйлиф склонил голову, притворившись задумчивым. — Был ли? Или ты просто видел то, что должен был увидеть, Йоанн? Иногда самые крепкие цепи куются не из железа, а из собственных страхов. Мост был для тебя, не для меня. Серен, до этого молча наблюдавший за братьями, наконец заговорил. Его голос был спокоен, но полон власти: — Конунг всегда учил, что истинная сила берсерка не только в ярости битвы, но и в способности смотреть в лицо своим теням. И что путь к искуплению часто лежит через тех, кто знает наши самые глубокие раны. Он посмотрел на Йоанна, затем на Эйлифа. — Эйлиф, ты показал, что понимаешь нечто большее, чем просто физическую выносливость. Твоя решимость неоспорима. Добро пожаловать в наши ряды. Но помни: здесь нет места обману или играм. И если ты причинишь вред своему брату, тебе придется ответить не только перед ним, но и перед Одином. Яри, до сих пор молчавший, приблизился к Эйлифу, его проницательный взгляд скользнул по фигуре новичка. Он обнюхал воздух, словно пытаясь уловить нечто неуловимое. — В тебе есть запах леса, Эйлиф, — пробормотал он, его глаза сузились. — Не просто человека, но чего-то древнего. Ты не такой, как другие. Эйлиф лишь улыбнулся Яри, и в этой улыбке было что-то дикое и хищное, что заставило даже старого воина вздрогнуть. — У каждого свой путь, Яри, — ответил он. — Мой путь ведет сюда. Йоанн стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к Эйлифу. Он не мог понять, что произошло на мосту. Был ли это действительно Эйлиф, который каким-то образом манипулировал его сознанием, или это был лишь обман его собственного разума, спровоцированный присутствием брата? Ненависть и замешательство смешались в нем. Его цепи ослабли, но теперь на их место пришли новые, не менее крепкие — цепи неразрешенной ненависти и недоверия к брату, который так легко мог быть призраком, а затем вновь обрести плоть. *** *** Спустя три дня вернувшись в племя, берсеркам разрешили отдохнуть. Серен сразу же скрылся в своем доме. Рагне и Яри стояли обсуждая Йоанна и Эйлифа, пока остальные новички грелись у костра. Яри, ослепленный, как муха на медовой лепёшке, лишь блаженно улыбнулся, глядя вслед Эйлифу, который, словно ветер, скользнул прочь от костра. — Этот омега… он словно выскользнул из рук Локи, – проворчал Рагне, – и теперь танцует на нервах Одина. Ты готов к тому, что он будет водить тебя за нос, как последнего драугра? — Я покорю его своей силой и умом! – гордо заявил Яри, выпятив грудь. – Я покажу ему мощь берсерка, мудрость старого волка и нежность, что скрыта под шрамами. Он будет петь мои саги у очага! — Ты покажешь ему, как споткнуться о собственный язык, когда будешь рассказывать о своих подвигах, – усмехнулся Рагне, покачивая головой. – Нередко самые великие воины оказываются самыми беспомощными перед чарами Фрейи… или, в данном случае, перед хитростью, что Эйлиф унаследовал, похоже, от самого Отца Обмана. В этот момент Эйлиф, словно почувствовав, что о нём говорят, неторопливо подошёл к костру. Он не слышал их разговора, но его глаза, полные какой-то дикой искры, задержались на Яри, а затем на Йоанне, который, уставший и все еще раздраженный, дремал, прислонившись к бревну. В одной руке он держал обглоданную кость, а другой, совершенно незаметно, вытащил из-за пояса спящего Йоанна его любимый кинжал. Йоанн, задремавший у огня, подскочил, словно ужаленный пчелой, и шарил по поясу, его лицо исказилось от ярости. — Мой кинжал! – прорычал он. – Где… Эйлиф лишь невинно улыбнулся, показывая кинжал на ладони. – Ты его потерял, брат? Не беда, я нашел. У тебя прямо из-за спины выпал. Удача, что я оказался рядом! Йоанн, побагровев, выхватил кинжал, проверяя лезвие, словно опасаясь, что оно затупилось или покрылось ржавчиной от прикосновения брата. Он пробормотал что-то нечленораздельное про "проклятых призраков" и "чтоб тебя Один забрал", но Эйлиф уже отвернулся. Яри, не обращая внимания на братоубийственные взгляды, тут же выпрямился, расправляя плечи. — Эйлиф! – громогласно начал он, его голос был полон самодовольства. – Позволь мне рассказать тебе о битве при Каменном Броде! Мощь моя была так велика, что даже Тор, будь он там, позавидовал бы! Я в одиночку сдержал натиск двадцати викингов, пока остальные… Омега присел, внимательно слушая, а затем, когда Яри сделал драматическую паузу, чтобы насладиться эффектом, омег тихонько зевнул. — О, это замечательно, Яри, – сказал он, его голос был половно искренним. – Но знаешь, что было бы еще удивительнее? Если бы ты рассказал мне, как ты заставил василиска плясать джигу на одной лапе. Или, может быть, ты хочешь услышать о том, как я однажды убедил тролля отдать мне его золотой зуб, просто пообещав ему вечную икоту? Или как я научил белок играть в карты на желуди? Яри, чья челюсть медленно опускалась, выглядел так, будто его только что переехала повозка Тора. Его великая сага была затмена проделками, достойными самого Локи. Рагне, который до сих пор лишь наблюдал, покачал головой и усмехнулся. — Ну что, отважная правая рука форинга? – проговорил он, обращаясь к Яри. – Кажется, ты собирался покорять его своим умом? Боюсь, твой ум оказался слишком прямолинеен для того, кто, кажется, может обвести вокруг пальца даже норн. Яри лишь растерянно моргнул, глядя на Эйлифа, который уже весело болтал с каким-то берсерком, рассказывая, как он, по слухам, однажды убедил самого Хеймдалля проспать свой пост, просто спев ему колыбельную. Йоанн же, получив свой кинжал обратно и убедившись, что он не зачарован, лишь мрачно смотрел на брата. Мост был лишь началом. Теперь он понял, что его личный Хребет Троллей начинается прямо здесь, у костра, и имя ему – Эйлиф. И, кажется, ему придется идти по этому хребту бок о бок с Яри, который, похоже, уже начал планировать, как он убедит Эйлифа научить его танцевать джигу с василиском.