Сигаретный дым| Боков

Прошло две недели с моего дня рождения. Две недели тягучей, липкой тишины. Маньяк словно растворился — лёг на дно или, наоборот, выжидал, собирая в голове что-то ещё более изощрённое. От этого становилось только хуже. Не было ни зацепок, ни ошибок с его стороны, ни привычного ритма работы. Мы напряглись по-настоящему — до боли в висках, до бессонных ночей. О какой личной жизни вообще могла идти речь? Сегодня я ехала к начальству — в главный офис, к генпрокурору России. Дорога прошла как в тумане. Я заранее знала, что услышу, и от этого было только противнее. Кабинет встретил холодом и тяжёлым воздухом. Он говорил долго, жёстко, не стесняясь формулировок. Слова били как пощёчины. — Чтобы через неделю этот ублюдок был за решёткой! — рявкнул он, глядя прямо на меня. — Делайте с Боковым и Козыревым что хотите! Вы трое — самые лучшие прокуроры России! Что вы одного урода поймать не можете?! Я стояла ровно, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжималось. — Я вас поняла. Сделаем всё возможное. Он сел обратно в кресло, тяжело выдохнул. Голос стал тише, но от этого не мягче. — Соколовская, ты одна троих маньяков в Петербурге переловила. Ну не может так быть. Может. Просто не такие громкие дела. Не Москва. Там всё всегда тише — и преступления, и победы. — Я понимаю, — спокойно ответила я. — Мы делаем всё возможное. — Иди. И без маньяка вашего мне сюда не показывайтесь. — Поняла. До свидания. Он был тем ещё уродом. Но я давно научилась не реагировать. Реакции — роскошь, которую мы себе не позволяем. Я вышла в коридор, и только там позволила себе выдохнуть. Мысли метались, цепляясь одна за другую. Что ещё можно сделать? Где он ошибётся? Когда? Чёрная рубашка давила, хоть и была расстёгнута больше, чем положено, слегка оголяя лифчик. Белые брюки раздражали — слишком светлые, слишком заметные. Каблуки мешали, ноги заплетались, будто тело устало раньше головы. За эти две недели слежка не прекратилась. Наоборот — мне казалось, что он подходит всё ближе. Телефонные звонки без слов. Дыхание в трубке. Ночью, днём, постоянно. Это сводило с ума. Я почти не спала, почти не ела, и прекрасно знала, как выгляжу — плохо. Крайне плохо. И плевать. Где-то внутри я уже начинала смиряться, со своей участью. С тем, что это может закончиться плохо. Я никому ничего не говорила. Ни Бокову, ни Валере, никому. Только вот вчера... Вчера кто-то позвонил прямо в дверь. Я открыла — и не увидела никого. Только конверт на коврике. Внутри были мои фотографии, чёткие, жуткие. Вот я с Боковым и Шо. Вот сижу на балконе и курю. Вот иду по улице, не глядя по сторонам. Колени тогда затряслись так, что пришлось сесть прямо на пол. Но даже тогда я знала — не скажу. Никому. Я вышла из здания и сразу увидела машину Валеры. Он стоял рядом, курил, даже не заметил меня. Подошла ближе. — Валер, ты чего тут? — Он дёрнулся, выкинул сигарету. — Женя сказал забрать тебя. Поехали, домой тебя отвезу. Ты на сегодня выходная. Что-то было не так. Он был слишком напряжён и собран. Я села в машину, пристегнулась, посмотрела на него внимательно. — Нам дали неделю на поимку. — Как обычно. — А кто сказал, что я домой? — Боков, — коротко ответил он. Я прищурилась. — Так, Валера. Говори, что случилось. Почему ты такой странный? Он тяжело выдохнул, сжал руль. — Ты не успокоишься и не будешь сидеть дома? — А ты догадливый, Козырев, — усмехнулась я. — Я жду. Он молчал несколько секунд, потом сказал тихо, но чётко: — У нас труп... Там всё просто пиздец плохо. Во мне что-то щёлкнуло. — Тогда я тем более еду с тобой, — спокойно сказала я. — И это не обсуждается. Хватит меня за бортом оставлять. Я скрестила руки на груди. Валера молчал, потом кивнул. — С Боковым будешь сама разбираться. — Без проблем. Место встретило нас глухой, тяжёлой тишиной. Старое заброшенное здание на отшибе города — завод, переживший своё время и давно сгнивший изнутри. Я выскочила из машины раньше Козырева. Внутри щёлкнул знакомый механизм — азарт. Тот самый, опасный и выматывающий, но до боли родной. Хотелось снова быть в деле, в этой утомляющей, грязной, но живой работе. Кратко поздоровавшись с группой, я взяла у одной из девушек перчатки, натянула их на ходу и пошла дальше за Валерой. Бокова нигде не было видно, и это почему-то интересовало сильнее, чем я ожидала. Подойдя ближе, я сразу поняла — что-то не так. Тела не было. Только эксперты, опера и суета без главного центра притяжения. — А где труп? — спросила я, останавливаясь. — Евгений Афанасьевич уже осмотрел, все процедуры сделали, — ответили мне. — Труп повезли в морг, на экспертизу. Я закатила глаза. — А где, собственно, сам товарищ Боков? — Пошёл куда-то вглубь здания, — сказала девушка из экспертов, кажется Настя. Я давно замечала, что она не ровно дышит к Бокову, то как у неё загораются глаза, когда рядом он. — Улики какие-то нашли? — уточнил Валера. — Нет... — Настя поморщилась. — Но это был ужас. Я ушла осматривать место убийства. Заброшка как заброшка — облезлые стены, пыль, мусор, эхо шагов. И кровь. Очень много крови. Настолько, что становилось не по себе. Она была повсюду — на полу, на стенах, будто человек здесь не просто умер, а его методично стирали с этого мира. Он нашёл её раньше всех. Боков шёл вглубь здания один — намеренно. Ему нужно было это одиночество, чтобы выдохнуть, чтобы собрать в кулак то, что внутри уже начинало трещать. Заброшенный завод дышал гнилью и прошлым: запах сырости, старого железа, пыли, крови. Он шёл медленно, внимательно, как ходил всегда, когда интуиция начинала зудеть под кожей. Интуиция орала. Он заметил следы крови сразу — небрежные, смазанные, будто кто-то специально тянул их, волочил. Сознательное действие. Это его и насторожило больше всего. Боков пошёл по ним, не ускоряя шаг, хотя внутри всё уже начинало сжиматься в тугой, болезненный узел. Комната была пустой. Он поднял взгляд — и в этот момент мир будто хлопнул по голове. Красные буквы на стене. Неровные, но уверенные, свежие, не истеричные, не хаотичные — продуманные. «Жди, ты следующая». Воздух будто вышибло из лёгких. На секунду он просто стоял, не двигаясь. Сердце дало сбой — не метафорически, по-настоящему. Один удар — мимо. Второй — слишком сильно. — Блять... — выдохнул он одними губами. Первой мыслью была не злость, даже не ярость. Страх. Чистый, животный, мерзкий страх, от которого холодеют ладони и тянет в животе. Такой страх он знал хорошо. Он уже приходил — много лет назад, в больничном коридоре, когда ему сказали: «Мы сделали всё, что могли». Нет. Только не снова. В голове вспыхнула она — резко, без спроса. Соколовская. Её лицо, сосредоточенное, спокойное. То, как она стоит на местах преступлений — прямо, без истерик. Курит, когда другие отворачиваются. Слишком похожая. Чёрт возьми, слишком. Ты же понял это давно, — ударила мысль. — Ты просто не хотел признавать. Он видел это ещё с третьего трупа. Рост, телосложение, типаж. Маньяк выбирал не случайно. Он лепил образ. И Катя в этот образ вписывалась пугающе точно. Сука... И снова это мерзкое, до боли знакомое ощущение — ты опоздаешь. — Нет, — тихо сказал он вслух, будто спорил сам с собой. — Не в этот раз. В этот момент решение оформилось окончательно. Не эмоционально — логически. Жёстко. Без сантиментов. Если она останется в деле — маньяк будет играть ею. Если она будет рядом — он будет на шаг впереди. Его накрыло волной — злость, страх, ярость, вина. Всё сразу. Он шагнул ближе к стене, почти уткнулся в неё взглядом, будто хотел прожечь эту надпись глазами, стереть её к чёртовой матери. Он знал. Он, сука, знал, что она здесь. Он ждал, он писал это для неё. Внутри что-то сорвалось с цепи. Перед глазами вспыхнули обрывки: Катя в коридоре, на месте убийства, Катя — упрямая, умная, лезущая туда, куда нельзя. Катя, которая не боится. Или делает вид. — Нахуя ты вообще сюда приехала... — прошептал он сквозь зубы, хотя её рядом не было. И в этот момент страх окончательно перешёл в ярость. Ярость была спасением. Ярость давала контроль. Если злиться — можно действовать. Если признать страх — можно сломаться. Он резко развернулся и пошёл обратно. Шёл быстро, тяжело, почти не разбирая дороги. В голове уже выстроилось решение — жёсткое, бескомпромиссное. Убрать её отсюда. Любой ценой. Плевать на её мнение. Плевать на скандалы. Плевать, кем она его будет считать — мудаком, тираном, самодуром. Пусть ненавидит. Лишь бы жила. Когда он увидел её в коридоре, живую, целую, в этих чёртовых перчатках, среди крови и пыли — внутри что-то окончательно оборвалось. Мы с Валерой проверяли каждый угол. Тщетно. Обломки кирпичей, куски штукатурки, старые советские плакаты — выцветшие лица, лозунги из прошлого, покрытые слоями грязи. Ничего, просто пустота. Я вышла из комнаты в тёмный коридор. Узкий, вытянутый, с тремя дверями впереди. И в следующую секунду почувствовала хватку. Чужая рука вцепилась в моё предплечье так, что воздух будто выбило из лёгких. Тяжёлая, жёсткая, сжимающая до боли. Я среагировала мгновенно — развернулась и со всей силы ударила, целясь в лицо. Удар не дошёл. Мой кулак встретился с ладонью, которая тут же сомкнулась вокруг него, удерживая — не больно, но так, чтобы я не вырвалась. Силуэт в темноте стал резче. Я узнала его сразу. — Боков, ты что, совсем ебанутый?! — вырвалось у меня. Сердце колотилось. — Вот скажи, кто так делает?! Он стоял напротив с лицом, перекошенным яростью. И в этой ярости было что-то ещё — дикое, животное. — Ты что тут забыла, блять? — его голос был таким, что по коже побежали мурашки. Я никогда не слышала его таким. Ни разу. В глазах — страх и злость, перемешанные до состояния безумия. В коридоре появился Валера. Он замер, увидев нас: Боков всё ещё держал мои руки, мы смотрели друг на друга — он убийственно, я растерянно. — Валера, блять, — почти закричал Боков. — Я тебе куда её сказал отвезти?! — Домой. Но она захотела на работу. Что в этом такого? — Валера искренне не понимал. — Сука! — Боков сорвался. — Я вас обоих от дела отстраню! Приказы не слышите! Заебали со своей самодеятельностью! Его голос отражался от стен, множился эхом, делая всё ещё страшнее. Он сжал мои руки сильнее, и боль стала острой. — Боков, — сказала я, стараясь держаться, — какая муха тебя укусила? Прекрати орать. И вообще... пусти. Мне больно. Он будто очнулся. Посмотрел на меня — и резко опустил мою руку. Взгляд изменился, но не стал мягче. — Меня какая муха укусила?! А ну пошли. Он схватил её, не думая. Не как следователь. Как мужчина, который на секунду представил её имя в протоколе в списке жертв. Когда он схватил её за руку, это было не насилие — это был инстинкт. Грубый, некрасивый, животный. Он чувствовал, как она дрожит — и от этого внутри всё окончательно пошло по пизде. Он потащил меня за собой. Я шла молча, в шоке, не сопротивляясь. Хватка ослабла, но напряжение осталось. Валера двинулся следом. — Жень, что происходит? — спросил он. Ответа не было. Мы вошли в одну из комнат — и Валера замолчал. На всю стену было выведено красным: «Жди, ты следующая» Это была не кровь — скорее краска. Но от этого не становилось легче. — Ну и? — осторожно спросил Валера. — Валера, завали, — Боков был на грани. — Скажи мне, шо это такое? Ты знала, да?! Он орал на меня, а я в этот момент искренне думала, что он сходит с ума. — Женя, — вмешался Валера, — не ори на неё. Объясни нормально. — Да что ты хочешь от меня?! — не выдержала я. Страх подступал, и я это чувствовала. — Откуда я знаю, что это за надпись?! Наркоманы балуются! Тут таких надписей полное здание! — Она свежая! — не останавливался он. — И сюда ведут следы крови! Ты же давно поняла, да?! — Ну допустим, — вмешался Валера, — это написал маньяк. И? Боков его не слышал. Его трясло — от гнева, от страха, от бессилия. — Сука, Катя! — сорвался он. — Ты же типаж его жертв! Давно ты это поняла?! Это ёбанная писанина на тебя рассчитана! Чтобы ты приехала и увидела, нахуй! Он был обезумевшим. Я видела это и это пугало сильнее всего. — Ну допустим, я давно это поняла, — сказала я тихо, но жёстко. — И что это меняет? Не факт, что это он написал. И пусти, у меня синяк будет. Он отпустил, отступил на шаг. Посмотрел на меня взглядом, полным чувств, которые я не могла разобрать. Челюсть ходила ходуном, глаза потемнели. Она знала, и это было для него как приговор самому себе. — Я отстраняю тебя от этого дела, — сказал он глухо. — Завтра же отправлю рапорт начальству. Он развернулся и пошёл к выходу. — Боков! — крикнула я ему в спину. — Это не основание! Он даже не обернулся. — Для меня — основание. И исчез в тёмных коридорах, оставив после себя гулкую тишину и ощущение, будто что-то важное только что треснуло — окончательно и бесповоротно. Он выскочил на улицу с желанием заорать во всю глотку, в тот момент, перед красной надписью, Боков понял главное: это дело перестало быть просто делом. Теперь это было личное. И вот тогда Боков понял, почему он взбесился, когда увидел её здесь. Не потому что она ослушалась, не потому что подставила себя. А потому что она оказалась ровно там, где он боялся её увидеть. На месте, которое было адресовано ей. Он не имел права говорить с ней мягко, объяснять. Потому что если бы начал — сорвался бы иначе. Он должен был: напугать, оттолкнуть, разозлить, заставить ненавидеть. Любым способом. Пусть уедет, психанёт, пошлёт его к чёрту. Лишь бы не лежала потом под этим чёртовым полиэтиленом. И когда он сказал, что отстраняет её от дела, он не играл начальника. Он защищал. По-своему. Криво, жёстко и неправильно. Но иначе он просто не умел. Я осталась стоять в этой чёртовой комнате, не в силах сдвинуться с места. Казалось, пол под ногами медленно уходит, растворяется, и если я сделаю хоть шаг — просто провалюсь. Взгляд был прикован к дверному проёму, в котором только что исчез Боков. Пустота там была почти осязаемой, словно он забрал с собой воздух. В груди сдавило так, что стало больно дышать. — За что он так...? — прошептала я, даже не понимая, кому адресую эти слова. Ему? Себе? Этой ситуации? Валера подошёл тихо, осторожно, будто боялся спугнуть. Его рука легла мне на плечи — неуверенно, но крепко, по-человечески. — Успокойся, — сказал он негромко. — Поехали отсюда. Нам нужно в морг. Я не ответила, просто кивнула. Слова сейчас были лишними — любое могло рассыпаться, не долетев до конца. Валера ещё раз бросил взгляд на злосчастную надпись на стене — короткий, тяжёлый, профессиональный — и повёл меня к выходу, словно уводя от края. — Последняя комната направо, — бросил он экспертам на ходу. — Там надпись на стене. Сделайте фото и убедитесь, что это краска. Голос был ровный, рабочий. Будто всё это происходило не с нами. Мы вышли на улицу и сели в машину. Я смотрела себе под ноги, в собственные колени, в трещины на асфальте — куда угодно, только не туда, где мог быть Боков. Искать его взгляд я не собиралась. Не сейчас. Валера завёл двигатель, машина тронулась. Я достала сигарету — пальцы дрожали так, будто я провела тридцать часов без сна и воды. Зажала фильтр зубами, попыталась поджечь — безуспешно. Руки тряслись, как у наркомана в ломке. Чёрт. Валера молча достал зажигалку, щёлкнул и поднёс огонь. Я затянулась жадно, до рези в горле, надеясь, что никотин хоть немного приведёт меня в чувство. Нихуя. — Ты действительно давно поняла, что маньяк хочет дойти до тебя? — спросил он, не глядя, следя за дорогой. Вопрос был простой. И от этого ещё больнее. — Д-да... — ответила я и отвернулась к открытому окну. Ветер бил в лицо, холодил кожу, но внутри было пусто и глухо. Я знала — Боков сейчас где-то рядом, в этом же городе, в этом же аду. И всё равно между нами будто выросла стена. Он разрушил всё то хрупкое и хорошее, что только начинало появляться между нами. Не криком, не словами — поступком. Обида накрыла с головой, тяжёлая, вязкая. Сердце будто перестало биться — не больно, просто... никак. Одинокая слеза скатилась по щеке. Я её даже не вытерла. Мы прошли в морг. Здесь всегда была одна и та же атмосфера — тяжёлая, вязкая, словно сам воздух был пропитан смертью. Она давила со всех щелей, лезла под кожу, в лёгкие, в голову. Здесь не нужно было видеть тела — достаточно было просто дышать. Холод, металл. Тишина, в которой любой звук звучал слишком громко. Мы зашли в комнату. В центре стоял стол, а на нём — тело, накрытое белым полиэтиленом. Прямоугольная форма под плёнкой была слишком знакомой, слишком правильной, чтобы не пугать. — Личность установили? — спросил Козырев, подходя ближе. — Пока нет... — патологоанатом замялся, отводя взгляд. — Да и как тут... Я подошла ближе к Валере. Сердце билось где-то в горле. — Ты точно хочешь это увидеть теперь? — тихо спросил он, глядя на меня внимательно, будто надеялся услышать «нет». Я кивнула. — Я в первую очередь профессионал, показывайте. — слова дались легко, слишком легко. Плёнка слетела. Мир на секунду качнулся. Глаза сами расширились, желудок сжался в болезненный узел, в ушах запищало, будто кто-то включил тонкий, невыносимый звук. Страх ударил резко, волной, такой сильной, что подкосились колени. Но я лишь машинально закрыла рот ладонью, удерживая всё внутри. — Девушка... — начал эксперт, не поднимая глаз, словно сам боялся смотреть слишком долго. — Тут тяжело определить точно. Я бы сказал, возрастной диапазон тот же, что и у предыдущих жертв. Но мне нужно больше времени, чтобы утверждать наверняка. Типаж... тот же. Я смотрела и не могла отвести взгляд. На её месте могла быть я. — В общем, — продолжил он ровным, почти механическим голосом, — было изнасилование. Скальп сняли и... — он сделал короткую паузу, будто сам подбирал слова. — Надели на череп, словно шапку. Глаза выколоты. Надпись на лице — та же, как вы видите. Выполнена тем же способом и, с высокой вероятностью, той же рукой. Это точно. Ну а... самое страшное вы и сами видите. Меня будто придавило к полу. На талии девушки отчётливо проступали чёрные синяки — следы большой мужской ладони. Слишком чёткие, слишком живые. А она сама... она была вскрыта полностью. Все органы — наружу. Крови почти не было, такое ощущение, что её из неё высосали. С ног была снята кожа. Я стояла, не дыша. Полное оцепенение. Тело здесь, разум где-то далеко. — Что ещё? — спросила я, прокашлявшись. Голос дрогнул, предательски сорвался. — Следы на руках от верёвки, — ответил патологоанатом. — Её подвесили за них, висела так около суток, не меньше. Скорее всего, вскрыли именно в таком положении — кровь стекала вниз. По засохшим фрагментам это видно. Причина смерти — массивная кровопотеря. Примерно часов десять назад. Слова обрушивались одно за другим, не успевая укладываться. И в этот момент дверь распахнулась. В комнату ворвался Боков. Я обернулась и наткнулась на его взгляд — полный злобы, ярости, такой густой, что ей можно было резать. — Какая часть того, шо я отстранил тебя, тебе не понятна, Соколовская?! — заорал он, подходя ближе. — Я не собираюсь... — начала я, но он перебил. — Блять, насмотрелась?! — он махнул рукой в сторону тела. — Вот, шо тебя ждёт, если ты продолжишь не слышать меня! Шо ж ты тупая-то такая, я понять не могу?! — Он орал, громко и жёстко, так что никто не вмешивался. Я замерла. Сжалась. Всё внутри кричало от боли и унижения. Хотелось разрыдаться, но не перед ним. Никогда. — Ты не имеешь права распоряжаться моей жизнью... — сказала я, но он снова резко перебил, схватив меня за плечи и встряхнув. — Ты шо, не слышишь?! Пошла вон отсюда, пока я тебе не помог, Соколовская! Это было слишком. Я сломалась. — Я ненавижу тебя, Боков, слышишь!? Я развернулась и выбежала. Бежала куда глаза глядят — по коридорам, мимо дверей, людей, стен. Лишь бы подальше. От этого места. От Бокова. В морге повисла тишина. Через минуту её разорвал крик. — Да ебать! Боков пнул ногой стоящий рядом столик с инструментами. Тот с грохотом рухнул на пол, разметав содержимое. Металл зазвенел, ударился о кафель, создавая отвратительный, ломающий звук. Таким же сейчас было сердце Жени. — Жень, ты что творишь? — осторожно спросил Козырев. — Ебать тебя не должно, Валера! — рявкнул он, потом замолчал. — Жизнь ей спасаю, не понятно? Пусть ненавидит. Лишь бы жила, блять. Его рвало изнутри. Ненависть, злость, бессилие — всё смешалось. В первую очередь он ненавидел себя. За слова, за тон. За то, что не смог по-другому, но другого выбора не было. Если для этого нужно, чтобы она его возненавидела — пусть так.