Evermore

***

Утреннее солнце медленно поднималось из-за холмов, окрашивая крыши домов в мягкое золото. Изогнутые карнизы ловили первые лучи, и казалось, будто свет лениво скользит по ним, словно вода по гладкому камню. Красные фонари, развешанные над улицами, ещё не погасли окончательно и тихо покачивались на ветру, мерцая в утреннем свете. В узких улочках, вымощенных гладкими каменными плитами, ещё держался лёгкий туман. Он медленно стелился у самой земли, словно не желая покидать деревню так рано. Из-за высоких садовых стен тянулся аромат цветущих слив – нежный, сладковатый, с едва заметной прохладной ноткой. С первыми лучами солнца просыпался рынок. На площади один за другим открывались торговые ряды. Деревянные навесы расправляли тканевые крыши, а хозяева лавок уже раскладывали товары. Женщины ставили на прилавки корзины с рисом, аккуратно перевязывали пучки сушёных трав и выставляли маленькие баночки с ароматным чаем. Мужчины возвращались от пруда с уловом – серебристая рыба ещё блестела влагой в утреннем свете. Неподалёку уже разожгли угли. Над ними в бамбуковых корзинах поднимался густой пар: кто-то готовил мягкие паровые пирожки, кто-то переворачивал румяные баоцзы. Тёплый воздух наполнялся ароматом теста, соевого соуса и свежего имбиря. Над прилавками лениво поднимался тонкий дым благовоний. Маленькие лавки открывали резные ставни. В одной вывешивали ткани с вышитыми журавлями и облаками, в другой аккуратно расставляли чайники из тёмной исинской глины. Старики уже сидели у чайной. Медленно потягивая жасминовый чай, они обсуждали деревенские новости – спокойно, неторопливо, словно спешить в этом мире было совершенно незачем. Дети носились по узким мостикам через каналы. Их смех разносился по всей улице, отражаясь от воды и деревянных стен домов. Всё вокруг дышало тихой гармонией. Красные фонари покачивались на ветру, медные колокольчики над дверями мягко звенели, а голоса торговцев переплетались между собой. Под утренним солнцем деревня казалась ожившей картиной. Спокойной. Тёплой. Почти безмятежной.Му Цин медленно открыл глаза. Солнечный свет уже пробрался в комнату. Узкие лучи проскальзывали через щели в ставнях и падали прямо на лицо. Яркие солнечные зайчики беспокойно плясали перед глазами. Он поморщился. Глубокий вдох наполнил грудь знакомым запахом. Лекарственные травы. Подушка под щекой была плотной и слегка шуршащей. От неё тянуло терпким ароматом сушёных растений. Матушка сшила её сама. Она долго перебирала травы, сушила их во дворе, а потом аккуратно зашивала в ткань, тихо бормоча, что такой запах отгоняет дурные сны и злых духов. Мысль вспыхнула внезапно. Му Цин резко сел. Сердце глухо ударило в груди. Он не стал долго думать. Почти мгновенно вскочил с кровати и бросился к двери. Босые ноги быстро застучали по деревянному полу, а затем по ступеням лестницы. Он почти сбежал вниз. На кухне было тихо. Матушка уже сидела за столом. Склонясь над керамической маской, она аккуратно выводила кистью тонкие узоры. Её движения были плавными и уверенными, будто рука сама знала нужные линии. Рядом на костре тихо бурлила кастрюля. Запах свежесваренного риса медленно наполнял комнату, делая утро ещё теплее. Му Цин невольно замедлил шаг. Он подошёл ближе. – Снова ночные кошмары? – тихо спросил он. Женщина подняла голову. На её лице появилась мягкая, чуть усталая улыбка. Она ничего не сказала. Лишь осторожно отставила маску в сторону, чтобы краска могла высохнуть, и вытерла руки о ткань фартука. Му Цин слегка нахмурился. Он молча подошёл к костру и осторожно сдвинул кастрюлю, чтобы рис немного остыл. – А-Цин, – ласково сказала она, – не мог бы ты сегодня отнести маски на продажу? И целебные травы тоже. Она кивнула на аккуратные тканевые мешочки, лежащие на столе. – Я всю ночь раскладывала их. Думаю, на рынке сегодня будет людно. Му Цин посмотрел на мешочки. Потом перевёл взгляд на мать. Он тихо выдохнул. – Хорошо, матушка. Му Цин насыпал горячий рис в небольшую чашу. От белых зёрен поднимался тонкий пар. Он оглядел кухню и добавил всё, что нашёл из овощей: несколько ломтиков редьки, немного зелени и тушёные бобы. Простая еда, но тёплая. Он поставил миску на край стола, после чего вернулся к матери и осторожно подал ей руку. – Матушка, – тихо сказал он, и в голосе прозвучала едва заметная тревога, – если тебя снова мучают кошмары… не бойся будить меня. Правда. Я не против поговорить с тобой. Женщина лишь слабо улыбнулась. Му Цин помог ей подняться и медленно провёл к кровати. Он уложил её, аккуратно подложив под голову травяную подушку. Слабый аромат лекарственных растений сразу наполнил воздух вокруг. Затем он взял миску с рисом и сел рядом. Ложка за ложкой Му Цин терпеливо кормил её, внимательно следя, чтобы она не спешила и не подавилась. Его движения были спокойными, осторожными, почти привычными. Это была одна из его обязанностей. И одна из немногих вещей, которые он действительно умел делать правильно. Заботиться о своей больной матери. Пока мир за тонкими деревянными стенами их дома продолжал жить своей жизнью – шумной, жестокой и равнодушной. Когда матушка наконец уснула – крепким, но всё ещё тревожным сном – Му Цин тихо поднялся. Он на мгновение задержался у кровати, убеждаясь, что её дыхание стало ровным. Лишь после этого он бесшумно вышел из комнаты и поднялся наверх. В своей комнате он наконец привёл себя в порядок. Длинные угольно-чёрные волосы он собрал на затылке, закрепив простой тёмной лентой. Несколько тонких прядей всё же выбились и свободно легли на плечи, подчёркивая стройность фигуры. Его лицо казалось почти нереальным. Бледное, гладкое, словно не тронутое солнцем, с мягкими, ровными чертами. В нём не было резкости – лишь спокойная холодная ясность. Но именно в этой холодной ровности таилось что-то притягательное. Будто гладкая поверхность тихой воды, под которой скрывается сильное течение. На нём был тёмный кафтан с алыми вставками на плечах, надетый поверх белой рубахи с широкими рукавами. Рукава были слегка выпущены наружу, что придавало облику лёгкую небрежность. Тугая алая лента на талии спадала двумя длинными концами Разрезы у подола открывали серые штаны, плотно сидящие по фигуре. У колен выделялись алые нашивки. Высокие сапоги до колен завершали образ. Он выглядел так, словно был готов отправиться в дорогу, вступить в поединок… или молча стоять на страже. В его осанке чувствовалась скрытая сила. В движениях – точность, выработанная привычкой. Красное и чёрное в его одежде переплетались, как огонь и тень. Му Цин был из тех людей, что говорят мало – но чьё присутствие весит больше любых слов. Его не раз сравнивали с девушкой из-за стройного телосложения и слишком правильных черт лица. Но каждый, кто позволял себе сказать это вслух, почти сразу получал ногой в живот. И, как правило, больше никогда не повторял этой ошибки. Му Цин аккуратно сложил керамические маски в деревянную коробку. Сверху уложил мешочки с целебными травами, перевязанные тонкой бечёвкой. Подхватив ношу, он вышел из дома. Утренний воздух был свежим и прохладным. Му Цин направился к лавке на рынке – единственному месту, где изделия его матери всё ещё соглашались принимать. Пусть и не без опаски. По деревне давно ходил дурной слух. Люди шептались, будто его матушка одержима демонами. Говорили, что её маски приносят несчастье. Странно только то, что все, кто покупал их, продолжали жить вполне спокойно. Но слухи – вещь упрямая. А вместе со слухами приходят косые взгляды. И шёпот за спиной. Му Цин лишь тихо цокнул языком. Иногда ему хотелось просто закатить глаза и не обращать внимания. – А-Цин, доброе утречко! Знакомый голос вырвал его из мыслей. – Несёшь очередные поделки матери на продажу? Му Цин повернул голову. Джан Шэнь стоял у одного из торговых рядов, держа в руках корзину со свежей рыбой. Лицо его было добродушным, а в глазах читалась привычная приветливость. Он был странствующим торговцем. В спокойные времена вместе с семьёй продавал рыбу в деревне. Му Цин хорошо знал его племянника – Тянь Шэня. Шумный, вечно улыбающийся парень, который всегда говорил громче, чем следовало, и смеялся так, что его было слышно через всю улицу. Но при всей своей беспечности он трогательно заботился о младших сёстрах – носил им сладости, помогал с работой по дому, защищал от соседских мальчишек. За это Сюаньчжэнь его уважал. – Всю ночь не спала, делала эти глупые маски, – с лёгким раздражением ответил Му Цин, открывая коробку и доставая один из мешочков с травами. – Даже не уверен, что их сегодня примут. Слухов стало слишком много. Он протянул мешочек Джан Шэню. – Вот. Я слышал, малышка Лин заболела. Эти травы хорошие. Должны помочь. Лицо торговца сразу просветлело. – Ох… спасибо тебе, А-Цин. Он принял мешочек так осторожно, словно держал не травы, а что-то по-настоящему ценное. Му Цин любил детей. Это была его слабость. Он мог ворчать сколько угодно, когда его тянули играть или заставляли слушать детские истории, но на самом деле радовался каждому такому моменту. Му Цин лишь коротко кивнул на прощание и пошёл дальше. Пройдя несколько домов и свернув за угол, он остановился перед небольшой лавкой побрякушек. Это было одно из самых популярных мест на рынке. Здесь можно было найти всё: от дешёвых амулетов и магических свитков до сладостей, безделушек и редких трав. Му Цин толкнул дверь. Колокольчик над входом тихо звякнул. В лавке было пусто. Зато из подсобной комнаты доносились возбуждённые голоса. – Ставлю два золотых! – А я – три! – Ха! Тогда смотри внимательно! Му Цин устало закатил глаза. Ни для кого в деревне не было секретом, что в этой каморке часто собирались играть в карты. Иногда даже до поздней ночи. И, надо признать, наблюдать за их азартом порой было довольно забавно. Он подошёл к прилавку, со стуком поставил коробку и стряхнул с ладоней дорожную пыль. Подождав пару мгновений из вежливости, Му Цин громко окликнул: – Советник! Я принёс ещё побрякушек. Так что вылезайте из своей коморы и идите сюда! Из подсобки донеслось разочарованное мычание. Через мгновение занавеска из деревянных бусин тихо зазвенела, и в зал вышел мужчина. Он появился так, словно шагнул прямо из глубины сумрака. Высокий, худой, с длинной тенью, тянущейся за плечами. Тёмные волосы были собраны в неторопливую косу, но несколько непослушных прядей спадали на лицо, придавая облику опасную, почти ленивую небрежность. Тонкие круглые очки мягко блеснули в свете лампы. За стеклом скрывались глаза – холодные, внимательные, будто способные прочитать судьбу человека ещё до того, как тот откроет рот. Его одежда спадала широкими складками, словно была соткана из самой ночи. Тёмный плащ лениво колыхнулся при движении, жадно впитывая редкие лучи света. – Му Цин! – недовольно воскликнул мужчина. – Ну как же ты всегда не вовремя! Это был Мэй Няньцин. По его кислому выражению лица сразу становилось ясно: карточная игра в подсобке только набирала обороты. Му Цин проигнорировал намёк. Он просто молча придвинул коробку ближе к прилавку. – Там лечебные травы в мешочках. И маски, – коротко сказал он. – Ну давай посмотрим, что на этот раз сделала твоя мама. Мэй Няньцин открыл коробку. Он доставал маски одну за другой. Каждую он рассматривал внимательно – медленно поворачивая в руках, задерживая взгляд на линиях узоров, на краске, на форме глаз. Иногда он тихо хмыкал. Иногда слегка приподнимал бровь. После каждой маски он делал аккуратные пометки на свитке – быстрые, сухие, почти безэмоциональные. Словно выносил приговор. Наконец он закрыл коробку. – За всё… пятнадцать золотых. Му Цин резко нахмурился. – В смысле? – переспросил он. Голос прозвучал холоднее, чем обычно. – В прошлый раз вы дали гораздо больше. А сейчас к маскам ещё и лечебные травы добавились. – Ну да, – спокойно ответил Мэй Няньцин, лениво опираясь локтями о прилавок. Он говорил так, словно обсуждал погоду. – Вот только маски почти не покупают. Как бы я ни убеждал людей, что они не прокляты… кто меня когда-нибудь слушал? Он протянул мешочек с монетами. Му Цин стиснул зубы. Злость поднялась горячей волной. Такая глупая причина. Уже давно было ясно, что маски не несут никакого проклятия. Но слухи… Слухи всегда громче фактов. Он резко выхватил мешочек из рук Мэй Няньцина. Ни слова не сказав, развернулся и вышел из лавки. Колокольчик над дверью звякнул чуть громче, чем прежде. На прощание ему ничего не сказали. Мэй Няньцин лишь молча взял коробку и убрал её под прилавок. Будто закрыл крышку над ещё одной тихой несправедливостью.

***

Му Цин сидел на старой деревянной лавке у дома. День был тихим. Во дворе деловито копошились куры, важно расхаживая по земле и старательно расклёвывая её в поисках зёрен и жучков. Иногда они негромко кудахтали, словно обсуждали между собой нечто чрезвычайно важное. Сам Му Цин, слегка сгорбившись, склонился над широким тазом с водой. В руках у него была влажная рубашка. Ткань мягкая, гладкая, приятно скользящая под пальцами. От неё тянуло лёгким запахом мыла и сушёных трав – тем самым чистым, спокойным ароматом, который всегда напоминал ему о доме. Он поднялся, привычным движением выкрутил рубашку, выжимая из ткани воду до последней капли. Капли тяжело падали обратно в таз, разбивая гладкую поверхность воды дрожащими кругами. Му Цин уже шагнул к сушилке, чтобы развесить бельё. И в этот момент во дворе раздался грохот. Громкий. Резкий. Такой, будто кто-то со всей силы наступил прямо в ведро. Хотя, если подумать, слово «будто» здесь было совершенно лишним. Куры всполошились мгновенно. С паническим кудахтаньем они бросились в разные стороны, размахивая крыльями и поднимая в воздух облачка пыли. Следом за этим раздался поток отборной брани. Му Цин чуть заметно передёрнул плечами. Он обернулся – и закатил глаза. Парень стоял посреди двора, слегка подавшись вперёд, будто в любую секунду мог сорваться с места – то ли чтобы начать спор, то ли сразу перейти к драке. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались. Несколько выбившихся прядей падали на лицо, делая его вид ещё более диким и неукротимым. В глазах полыхало раздражение. Губы были приоткрыты, и каждое слово, которое он выплёвывал сквозь зубы, звучало так, словно он пытался проломить им стену. На нём был тёмный жилет без рукавов, плотно облегающий фигуру и подчёркивающий напряжение в плечах. Из-под него выбивались широкие рукава белой рубахи, скомканные и перехваченные локтями – словно сама одежда мешала его резким, порывистым движениям. Тугой пояс удерживал ткань на месте, но казалось, ещё немного – и он просто не выдержит той силы, с которой этот юноша двигался. Широкие тёмные штаны и высокие сапоги придавали походке тяжесть и уверенность. Но в его позе сквозило нетерпение – такое, будто сама земля под ногами казалась слишком тесной для его горячего нрава. Руки были сжаты у живота, пальцы переплетены. Не от боли. Скорее от яростного желания удержать себя от ещё одного резкого движения. В нём не было ни капли холодной сдержанности. Он был искрой, упавшей в сухую траву. Стоило ветру чуть сильнее качнуть воздух – и всё вокруг вспыхнуло бы пламенем. Его присутствие было грубым, громким, живым. Как удар грома посреди ясного дня. – Ты хоть иногда смотришь под ноги? – недовольно бросил Му Цин, спокойно развешивая рубашку на сушилке. – Всех курей распугал, дурень. Парень за его спиной раздражённо буркнул что-то невнятное. Затем со стуком подошёл к лавке и уселся на неё так, будто она принадлежала ему по праву. С ноги он стряхнул злополучное ведро и небрежно отбросил его в сторону. Му Цин не имел в деревне друзей-ровесников. Разве что одного. И даже их чаще называли не друзьями, а соперниками. Фэн Синь. Единственный человек, кроме матери, которому Му Цин мог довериться. И этот самый человек сейчас сидел на лавке, устало прикрыв глаза рукой – словно пытался спрятаться от всего мира разом. Наньян служил телохранителем у одного царственного придурка. Му Цин мог лишь искренне ему посочувствовать. Между ними повисла тишина – привычная, почти родная. Она не была неловкой. Скорее выжидающей. Такой бывает перед грозой или перед ссорой, которая рано или поздно всё равно случится. Или перед разговором, который оба давно откладывают. Их маленькая деревушка лежала на землях великой страны Сяньлэ – всего в часе езды от столицы. Достаточно близко, чтобы иногда ощущать её дыхание, её шум и суету. Но достаточно далеко, чтобы жить своей медленной, почти незаметной жизнью. Путь туда занимал примерно две палочки благовоний. Целую неделю он служил телохранителем племянника императрицы – Ци Жуна. Работа была неблагодарной. Мальчишка носил свою знатную кровь, как оружие, и демонстрировал презрение к простолюдинам так открыто, будто это было его врождённым правом. Неделя службы. Неделя отдыха. И так снова и снова – по кругу, без начала и конца. Му Цин вышел из дома, держа в руках таз с тёплой водой. Он поставил его перед Фэн Синем. В воде плавали листья успокаивающих трав. Их аромат был мягким и тёплым – он снимал усталость, смягчал кожу и помогал от мозолей. Мелкая забота. Но искренняя. Фэн Синь поднял взгляд. Слова были не нужны. Они и так всё поняли. Му Цин опустился рядом на лавку. Некоторое время они просто сидели молча, слушая, как где-то во дворе лениво кудахчут куры. Фэн Синь опустил ноги в воду. С его губ сорвался тихий выдох. Он прикрыл глаза, позволяя теплу медленно разливаться по уставшим мышцам. Му Цин тем временем развернул свиток и начал перечитывать записи, аккуратно выведенные почерком его матери. – Весь день сегодня пахал? – спросил он, не поднимая головы. В ответ Фэн Синь только глухо застонал. То ли от усталости. То ли от ноющей боли в ногах. – Помогал Кэ Мо в кузнице… – пробормотал он, устало потирая глаза. – Потом Советнику бумаги в хранилище Лин Вэнь отнёс. Он тяжело вздохнул. – А она потом гоняла меня по всей деревне. То отдай это, то передай то… Ужас просто. Му Цин тихо усмехнулся. Он пожал плечами и небрежно бросил курам горсть семян. Птицы тут же бросились к угощению. – Сам ведь вызвался помочь, дурень. – Да хрена с два! – мгновенно вспыхнул Фэн Синь. – Эта куропатка сразу поняла, что у меня планов нет, и просто всучила мне эти свитки! Он раздражённо топнул ногой. Таз с водой перевернулся. Травяной настой выплеснулся на землю, мгновенно впитываясь в сухую почву. Му Цин скривился. Потом цокнул языком и закатил глаза. – Поумерь пыл, придурок! – прошипел он. – И не ори под окнами моей мамы! – Сам прекрати кричать! – огрызнулся Фэн Синь. Они одновременно стиснули зубы. Лица перекосились от раздражения. Но ссора оборвалась так же резко, как и началась. Дверь дома тихо скрипнула. Оба замерли. На пороге показалась госпожа Цин. Она выглядела сонной. Усталые глаза ещё не до конца открылись, а движения были медленными, словно после долгого тяжёлого сна. Му Цин вскочил мгновенно. Он подбежал к ней, осторожно взял под локоть и мягко увёл обратно в дом. – Всё в порядке, матушка, – тихо шептал он. – Мы просто случайно повысили голос. Он говорил быстро, почти виновато. – Всё хорошо. И правда. Всё было хорошо. Когда дверь закрылась, Му Цин вернулся во двор. Огонь в его глазах исчез без следа. Перед матерью он всегда становился другим. Тише. Мягче. Для него она была святыней. Единственным домом, который он обязан был защищать. Несмотря ни на слухи. Ни на демонов. Ни даже на саму волю небес.

***

После отъезда Фэн Синя следующий день пронёсся в привычной рутине. Будни текли однообразно, словно дни сурка: один и тот же крик петухов на рассвете, одни и те же запахи сушёных трав, разложенных под навесом, одни и те же тихие хлопоты по дому. Иногда Му Цину казалось, что сама деревня живёт по кругу – медленно, лениво вращаясь вокруг одних и тех же дел, словно время здесь давно потеряло всякий интерес к переменам. Ничего не менялось. Мир будто застыл. И всё же одна мысль слегка согревала это серое спокойствие. Неделя почти подошла к концу. А значит, его «соперник» вот-вот вернётся. Вместе с ним возвращался шум, споры, раздражение, громкий смех и хаос, который каким-то странным образом делал жизнь менее пустой. Му Цин ловил себя на том, что ждёт этого. Скука сама по себе была терпимой. Но скука, в которой есть ожидание, — куда слаще. …если, конечно, ничего не пойдёт не так.

***

Стук в дверь раздался неожиданно. Му Цин медленно поднял голову. Некоторое время он просто смотрел на дверь, словно проверяя, не почудился ли ему звук. Затем со скрипом отодвинул стул и поднялся из-за стола, аккуратно сворачивая свиток, который читал. Он только сделал шаг к двери – как она распахнулась сама. На пороге стоял высокий мужчина в белых одеяниях. Его серые волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок, перевязанный тёмно-синей лентой. Лицо казалось спокойным, почти холодным, но в глазах читалось явное недовольство. Когда он лениво взмахнул веером, нижняя половина лица скрылась за тонкой резной пластиной. Этот жест почему-то сразу показался Му Цину угрожающим. – Я могу чем-то помочь? – осторожно спросил он. Незнакомец хмыкнул. И, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь дома. Му Цин на мгновение опешил. Наглость гостя была настолько откровенной, что он уже открыл рот, чтобы высказать всё, что думает – и, возможно, действительно потянуться за метлой. Но мужчина оказался быстрее. – Тут живёт мистер Сюаньчжэнь? – Да, это я. – Му Цин нахмурился. – И я попрошу вас выйти из моего дома, пока я не взялся за метлу. – Какая дерзость, – спокойно произнёс гость. – Но ничего. Он слегка склонил голову. – Меня зовут Ши Уду. Я из знатного рода Ши. Му Цин молчал. Имя ничего ему не говорило. Ши Уду продолжил: – Недавно к храму у моего дворца пришёл старик с этих земель. Он рассказал о лесном демоне, который похищает сердца молодых девушек. Веер медленно качнулся в его руке. – Старик говорил о своей дочери. Её зовут Лан Чан. Она ждала своего возлюбленного в лесу… но тот так и не пришёл. А ночью демон забрал её сердце. Му Цин нахмурился. – Она вернулась домой… – продолжил Ши Уду тихо, – но уже не была прежней. Словно её душа стала чужой. Тишина в комнате стала тяжелее. – И какое это имеет отношение ко мне? – хрипло спросил Му Цин. – Я не монарх и не боец. Я ничем не могу помочь. Так что покиньте мою обитель. – Понимаю вашу дерзость, – спокойно ответил Ши Уду. Он слегка наклонил голову. – Но суженым Лан Чан был ваш друг. Пауза. – Фэн Синь. Му Цин замер. Мысль пронеслась в голове резко и неловко. Фэн Синь… и девушка? Он нахмурился и медленно поднял взгляд. – И что с того? Ши Уду равнодушно пожал плечами. – Ваш друг отправился за сердцем своей возлюбленной. Он слегка улыбнулся. – И был утерян. Му Цин резко выпрямился. – В каком смысле… «утерян»? Ши Уду лишь пожал плечами. Словно объяснять подобные вещи было ниже его достоинства. Он тем временем заметил на столе одну из масок и лениво поднял её, покрутив между пальцами. Му Цин медленно опустился на ближайший стул. В голове становилось пусто. И вдруг раздались тихие всхлипы. Он поднял взгляд. Матушка стояла у двери, прижимая ладонь к губам, другой рукой держась за грудь. Её плечи дрожали. Сердце Му Цина сжалось до осколков. – Матушка! Он мгновенно подбежал к ней, мягко поддерживая за плечи. – Всё в порядке… пойдёмте, – шептал он, ведя её обратно в комнату. Он осознал, что она могла услышать разговор. Жалко её… Она всегда любила Фэн Синя почти как родного сына. Если Му Цин не успевает – рядом всегда будет Наньян… сукин сын. Как же ты умудрился так влюбиться… Он подал матери чашку зелёного чая. Она дрожащими руками брала её, слёзы всё ещё катились по щекам. – Он ведь не умер чего так плакать? С негодованием буркнул Ши Уду, размахивая веером. Му Цин резко повернулся, поставив чай перед матерью, затем схватил Ши Уду за рукав и потащил его вниз. Дверь закрылась с тихим скрипом. – К чему такая резкость? – буркнул мужчина, вырывая одеяние из рук юноши. Му Цин скрестил руки на груди. – Ты сказал, что Фэн Синь был утерян. А теперь говоришь, что жив. Где он? – В логове демона. – Ши Уду слегка усмехнулся, раскрыв веер. – Непревзойдённого князя демонов, я бы сказал. Му Цин сглотнул. Куда же его занесло… – И что ты предлагаешь? – Спасти своего друга. Му Цин едва сдержал внутреннюю бурю: он не воин, не даоджан. Его жизнь – дом, мать, маски. – Я скорее себя погублю, чем спасу Фэн Синя. – Вам решать, – холодно произнёс Ши Уду, медленно доставая из рукава пять золотых монет. Он бросил их на стол с тихим, но отчётливым звоном, – но за ним… никто не пойдёт, кроме вас. Ни один человек, даже самый смелый, не осмелится последовать. Он слегка кивнул, веер лениво скользнул по воздуху: – Хорошего дня. Он кивнул, тихо улыбнулся – и вышел. Дверь закрылась. Му Цин опустился на стул, утыкаясь лицом в руки. На душе стало тяжело и пусто. Ши Уду вышел на улицу. Маска в руках вспыхнула мягким белым светом. На глазах половина лица заулыбалась, другая – заплакала. Он надел её. Волосы потемнели на несколько тонов, белые одежды ослепительно засияли. Мужчина тихо напевал мелодию и направился в лес.