Пепельный

      Рассвет в Стигге был серым и холодным, точно острие меча. Тусклый свет едва пробивался сквозь узкую бойницу, выхватывая пылинки, танцующие над измятой постелью. Гэбриэл лежал неподвижно, глядя в потолок и чувствуя каждую новую ссадину, каждую непривычную тяжесть в налитых свинцом мышцах. Его спутанные пепельные волосы разметались по подушке, резко контрастируя с бледной кожей. Он не успел даже потянуться, как ощутил движение рядом. Келлиан не ушел с первыми лучами. Напротив, он придвинулся вплотную, обдавая Гэбриэла жаром своего тела. Тяжелая рука гиганта бесцеремонно легла на талию Пепельного, по-хозяйски притягивая его спиной к своей груди. — Рано встаешь, «ученый», — прошептал Келлиан прямо в ухо. Его голос, лишенный ночной ярости, звучал вязко и насмешливо. — Куда торопишься? Тракт никуда не сбежит, а здесь… здесь у нас еще есть пара минут тишины.       Келлиан принялся медленно, почти лениво выводить пальцами узоры на животе Гэбриэла, спускаясь всё ниже. Его губы коснулись затылка Пепельного, а шепот сделался откровенно грязным. Он перечислял то, что хотел бы сотворить с ним прямо сейчас, используя слова, которые в Боклере сочли бы смертельным оскорблением, но здесь, в Стигге, они звучали как странное, извращенное признание. — Твоя чародейка вряд ли учила тебя таким вещам, а? — Келлиан прикусил мочку его уха, сильнее вжимаясь в него всем телом. — Ей подавай реверансы и стихи, а мне… мне нравится, как ты выгибаешься под моей рукой. Может, бросишь всё и останешься еще на неделю? Я научу тебя паре приемов, о которых не пишут в твоих умных книгах.       Его рука скользнула к бедру Гэбриэла, и намерения были более чем прозрачны. Но в этот миг в коридоре раздался тяжелый, размеренный стук кованых сапог — Гаэтан шел проверять готовность учеников к выходу.       Великан мгновенно переменился. Он не просто отстранился — он буквально отпрянул, замирая и жадно прислушиваясь к шагам старшего. Его лицо, только что расслабленное от похоти, превратилось в жесткую маску дисциплинированного убийцы. Во взгляде на секунду промелькнуло нечто, подозрительно похожее на панику школьника, пойманного за постыдным проступком.       Гэбриэл медленно сел на кровати, даже не пытаясь прикрыться. Он обернулся, глядя на Кота ярко-желтыми глазами с вертикальными зрачками. На его губах заиграла тонкая, едва заметная, но крайне ядовитая ухмылка. — Что такое, Келлиан? — Пепельный небрежно откинул свою прядь с лица. — Куда делся весь твой пыл? Неужели грозный Кот испугался старого Гаэтана? Или ты боишься, что он узнает, как сильно тебе по душе «маменькин сынок» из Туссента?       Келлиан вспыхнул, его челюсть сжалась с явственным хрустом. — Заткнись, — прошипел он, спешно натягивая штаны. — Ты ни черта не понимаешь. Здесь свои правила. — Я понимаю всё слишком хорошо, — Гэбриэл выпрямился, намеренно демонстрируя багровые следы зубов на плече, соседствующие с меркнущим магическим клеймом. — Ты смел, пока за дверью никого нет. Но стоит запахнуть дисциплиной, как ты поджимаешь хвост. Какая ирония…       Он подошел к столу и коротким, точным движением взял свой ведьмачий медальон. — Не переживай. Я не выдам твой маленький секрет. Но запомни: в следующий раз, когда решишь нашептывать мне пошлости, убедись, что твои собственные колени не дрожат при звуке чужих шагов.       Тяжелая поступь Гаэтана замерла прямо у порога. Келлиан застыл, перестав дышать. Гэбриэл же, сохраняя абсолютное, почти пугающее спокойствие, начал натягивать рубаху, словно ничего не произошло. Его холодная выдержка в этот миг делала его куда сильнее любого гиганта.       Дверь не просто открылась — она с грохотом впечаталась в каменную стену, впуская в келью ледяной сквозняк и терпкий запах старого табака. Гаэтан замер в проеме — массивный, сутулый, со своим вечно полуприкрытым слепым глазом. Его единственный зрачок медленно, с ленцой переместился с застывшего у кровати Келлиана на Гэбриэла, который невозмутимо застегивал пряжку на рукаве.       Пауза затянулась.       Келлиан, чьи широкие плечи всё еще тяжело вздымались, выглядел так, будто готов был провалиться сквозь гранитные плиты пола. Гэбриэл лишь слегка склонил голову набок; его пепельно-грязные волосы маятником качнулись у лица.       Гаэтан медленно вошел внутрь, шаркая подошвами по камню. Он подошел к столу, подцепил двумя пальцами брошенную Келлианом куртку и брезгливо отбросил её в сторону. — Стигга — это не бордель в Новиграде, — голос старика был тихим, но в нем вибрировала такая угроза, что у Келлиана невольно дернулась щека. — И здесь не греют постели по старой дружбе.       Он остановился прямо перед Келлианом, который был на голову выше его, и с силой ткнул его пальцем в грудь. — Ты, — Гаэтан выплюнул это слово, точно яд. — Твои инстинкты должны быть направлены на клинок, а не на то, что у парня в штанах. Если я еще раз увижу, что ты скулишь у чужой двери, как течная сука, я лично вырву тебе гланды. Вон отсюда. Живо. На плац!       Громилу не пришлось просить дважды. Он пулей вылетел из комнаты, даже не взглянув на Гэбриэла, лишь обдав его на прощание запахом пота и позорного страха.       Гаэтан остался. Он повернулся к Пепельному Коту, который продолжал возиться с доспехом так спокойно, словно они обсуждали погоду. — А ты, «ученый», — старик прищурился, в упор разглядывая отметины на шее Пепельного. — Не думай, будто ты здесь самый хитрый. Ты позволил ему это. Не из нужды, а чтобы... что? Изучить повадки зверя? Или тебе просто нравится смотреть, как эти громилы теряют остатки разума рядом с тобой?       Гэбриэл выпрямился. Его желтые глаза светились в полумраке холодным, расчетливым блеском. — В Стигге мало развлечений, мастер Гаэтан. Изучать страх Келлиана оказалось куда интереснее, чем слушать ваши лекции о гулях.       Гаэтан внезапно хрипло рассмеялся, обнажая гнилые зубы. — Сукин сын. Ты — настоящий Кот. Даже более настоящий, чем эти мясники внизу. У тебя есть зубы.       Старик выудил из-за пазухи тяжелый кожаный кошель и бросил его на измятую постель. Деньги глухо звякнули. — Твой первый контракт. Деревня под Вызимой. Что-то жрет мельников и их дочерей. Люди там злые, нищие и ненавидят ведьмаков пуще заразы. Твой интеллект там тебе либо поможет, либо тебя вздернут на первой же березе за твой «благородный» говор.       Гаэтан подошел к двери, но в последний момент обернулся: — И убери это... — он неопределенно махнул рукой в сторону шеи Гэбриэла. — Чародейки любят шрамы от мечей. Шрамы от чужих зубов их обычно... расстраивают.       Гэбриэл затянул последнюю пряжку на наруче; металл сухо щелкнул. Он медленно выпрямился, поправляя воротник, который всё равно не скрывал багровых следов ночи. Его желтые глаза встретились с единственным глазом Гаэтана — без страха, без вызова, с пугающим аналитическим спокойствием. — При всем уважении, мастер Гаэтан, — голос Гэбриэла прозвучал ровно, как лезвие бритвы. — Мои рефлексы в бою — это ваше дело. Острота моего меча и знание масел — тоже. Но то, с кем я делю постель и чьи зубы оставляют следы на моей коже… это касается только меня. И, возможно, того, кто эти следы оставил.       Гаэтан замер, его рука на дверном косяке напряглась. В Школе Кота не привыкли к таким формулировкам. Обычно здесь либо оправдывались, либо огрызались. — Ты слишком много на себя берешь, Пепельный, — прохрипел старик, прищурившись. — Дисциплина — это не пустой звук. — Дисциплина нужна, чтобы убивать монстров и не сдохнуть в первой же канаве, — отрезал Гэбриэл, накидывая на плечи походный плащ. — Но если вы думаете, что мутации стерли мою личность и превратили в казенный инструмент, вы ошибаетесь. Келлиан получил то, что хотел. Я получил то, что мне было нужно. На эффективности моего клинка это не скажется. Скорее наоборот — я теперь куда меньше отвлекаюсь на тот «зуд под кожей», о котором вы сами предупреждали.       Забрав кошель, он прошел мимо Гаэтана, едва не задев его плечом, и на мгновение замер в дверном проеме. — И не беспокойтесь о чародейках. Они ценят искренность куда больше, чем вы думаете. Особенно ту, что замешана на крови и стали.       Старый мастер долго смотрел ему в спину, пока шаги Гэбриэла не стихли в глубине коридора. — Умный сукин сын, — пробормотал старик, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на невольное уважение. — Иди. Посмотрим, как долго ты продержишься со своим «личным делом» в мире, где ведьмак — это просто вещь.

***

      Лес в предгорьях Каэдвена был старым, мрачным и сырым. Гэбриэл ехал на серой кобыле, которую назвал Лилией — тихая насмешка над самим собой и прошлым в Боклере. Его грязные пепельные волосы были стянуты кожаным шнурком, а новый доспех Школы Кота еще пах свежей выделкой и оружейным маслом.       Ведьмак остановился у ручья, чтобы напоить лошадь, когда обостренный слух уловил хруст ветки. Гэбриэл не дернулся, как обычный человек. Его тело, переплавленное мутациями, плавно сместилось, рука сама легла на рукоять стального меча, а зрачки мгновенно вытянулись в узкие щели, сканируя подлесок.       Из тени вековых елей вышел массивный всадник на мощном боевом жеребце. На груди незнакомца в лучах заходящего солнца тускло блеснул серебряный медальон в форме оскаленной волчьей морды. — Спокойно, парень, — голос незнакомца был глубоким и ровным, как рокот горного обвала. — Я не охочусь на собратьев по цеху. Даже если они носят герб Кота.       Гэбриэл не расслабился. Он прекрасно знал репутацию своей Школы среди других цехов: Котов считали неуравновешенными мясниками, чьи мутации пошли наперекосяк. — Школа Волка, — сухо констатировал Гэбриэл, не убирая ладони с эфеса. — Нечасто встретишь вас так далеко на востоке. — Дороги принадлежат всем, — старик — а это был Весемир — прищурился, пристально разглядывая Гэбриэла. Его опытный взгляд за секунду отметил всё: и странный, «грязный» цвет волос, и нетипичную для Кота выправку, и — что самое поразительное — отсутствие того безумного блеска в глазах, который обычно выдавал выходцев из Стигги. — Ты выглядишь... необычно для Кота. Слишком много раздумий на лице. Обычно ваши сначала бьют, а потом спрашивают, чьи это были кишки.       Всадник спешился, демонстрируя миролюбие, и неспешно подошел к ручью. — Меня зовут Весемир. Из Каэр Морхена.       Гэбриэл медленно убрал руку от эфеса, но остался настороже, ловя каждое движение старого волка. — Гэбриэл. Или Пепельный. Смотря кто платит. — Гэбриэл, значит, — Весемир присел у воды, зачерпнул пригоршню и умылся. — Имя из хорошего дома. Не чета кличкам, что обычно дают в яме для мутантов. Скажи мне, парень, что ты забыл здесь в одиночку? Твои собратья обычно сбиваются в стаи или нанимаются в карательные отряды королей.       Гэбриэл непроизвольно взглянул на свою руку. Сквозь плотную кожу перчатки он чувствовал едва уловимый, призрачный зуд клейма Ланики. — Я ищу свой путь, мастер Весемир. В Стигге мне вдалбливали, что я слишком много думаю. Вот и решил проверить на практике, мешает ли интеллект убивать чудовищ.       Весемир поднял взгляд, и в его старых, мудрых глазах промелькнула искра подлинного интереса. — Умный ведьмак — это редкость. И зачастую — долгожитель. Но Коты... ваши мутации нестабильны, парень. Они выжигают тормоза. Как тебе удалось сохранить рассудок в этом химическом аду? — У меня был... сильный стимул, — Гэбриэл криво усмехнулся, разом вспомнив прохладу эльфийской купальни, губы Ланики и душную тяжесть Келлиана в ту последнюю ночь. — Кое-кто в Боклере очень не хотел, чтобы я окончательно превратился в животное.       Весемир понимающе хмыкнул. Он видел тысячи ведьмаков, но этот Пепельный вызывал у него странное чувство — будто перед ним стоял человек, который насильно натянул на себя шкуру зверя, но так и не смог с ней срастись. — Иди за мной, Пепельный, — Весемир кивнул в сторону заросшей тропы. — В паре миль отсюда есть заброшенная часовня. Там сухо, а у меня как раз заяц на ужин. Поговорим. Любопытно послушать, как «умный Кот» собирается выживать в мире, который ненавидит его вдвойне — и за кошачьи глаза, и за лишние мозги. — Зачем тебе это, Волк? — голос Гэбриэла прозвучал сухо, с отчетливым металлическим привкусом. — У Котов дурная слава. Мы психи, предатели и мясники. Так ведь говорят в Каэр Морхене?       Старик спокойно взглянул на собеседника. — Говорят всякое. Но я прожил достаточно, чтобы верить собственным глазам, а не сплетням за кружкой дешевого эля. Ты истощен. Если завтра ты встретишь лешего в одиночку, он пустит корни сквозь твои ребра раньше, чем ты вспомнишь хотя бы один Знак.       Гэбриэл криво усмехнулся, медленно убирая длинную пепельную прядь за ухо. Его ладонь по привычке легла на эфес. — В Стигге меня учили, что единственный, кому можно доверять — это сталь. А те, кто предлагают помощь даром, обычно хотят забрать твою голову в качестве трофея или... — он осекся, невольно вспомнив тяжелое, спертое дыхание Келлиана в вязкой темноте кельи. — Или нечто похуже.       Весемир не отвел взгляд. В них не было ни похоти, ни скрытой злобы — только усталость прожитых веков. — Я не Гаэтан. Мне не нужна твоя задница, и твоя смерть тоже без надобности. Мне просто не нравится, когда молодые ведьмаки дохнут по собственной дурости.       Гэбриэл долго колебался. Его интеллект лихорадочно просчитывал варианты: яд в котелке? Слишком примитивно. Удар в спину? Старик мог покончить с ним еще у ручья. Наконец он медленно, не спуская глаз с Волка, взобрался в седло и последовал за старым ведьмаком.

***

      Старый ведьмак молча наблюдал, как Пепельный спешивается у входа в заброшенную часовню. Когда Гэбриэл откинул капюшон и стянул шнурок, его спутанные пепельные волосы рассыпались по плечам, доходя почти до середины лопаток. В их беспорядке чувствовалась какая-то дикая, изломанная стать, совершенно не вяжущаяся с образом наемного убийцы.       Волк хмыкнул, разводя костер. — Волосы длинные, парень. Для боклерских девок — в самый раз, но в драке с утопцем это лишняя зацепка. Коты обычно стригутся короче, чтобы пряди в глаза не лезли, когда вертишься юлой.       Гэбриэл сел напротив, прислонив стальной меч к щербатой каменной кладке. Привычным жестом он откинул светлую прядь с лица, обнажая острые скулы. — Я привык, мастер Весемир. К тому же... — Кот на мгновение замолчал, завороженно глядя на пляшущее пламя. — Это напоминает мне о том, кем я был до Испытания. В Школе требовали, чтобы я состриг их. Сказали, ведьмаку не положено носить память на плечах. Я отказался.       Весемир внимательно следил за тем, как Гэбриэл достает из сумки небольшой нож и начинает тонко нарезать коренья для котелка. Движения были точными, почти хирургическими. — Упрямый Кот. Редкость, — Весемир протянул ему флягу. — Обычно ваши ломаются быстро. Либо превращаются в мясников, как ты сам заметил, либо дохнут от избытка яда в крови. Но ты... ты будто специально злишь судьбу. Расскажи мне про это клеймо на твоей руке. Я видел, как ты его касаешься, когда думаешь, что я не смотрю. Это ведь не работа Стигги.       Гэбриэл замер.       Он медленно закатал рукав, обнажая магический узор Ланики. В багровом свете костра фиолетовые линии лилий и терновника казались живыми — они мерно пульсировали в такт его замедленному ведьмачьему сердцу. — Это мой якорь, — тихо ответил Гэбриэл. — Чародейка из Боклера. Она затянула меня в бассейн .и .. в общем онаисказала, что это не даст мне забыть вкус человеческой жизни.       Масткр вздохнул, неспешно помешивая варево в котелке. — Чародейки... Они любят метить то, что считают своей собственностью. Но берегись, парень. Такая метка — это одновременно и щит, и мишень. Если другие Коты почуют, что ты «на поводке», они тебе жизни не дадут. А люди... люди увидят в этом лишь черную манию.       Пепельный криво усмехнулся, и в этом жесте сквозило столько горького опыта, сколько не всегда встретишь и у столетнего ведьмака. — Меня уже пытались «проверить» в Стигге. Один здоровяк решил, что раз я помечен женщиной, то я слаб.       Весемир заметил, как Кот непроизвольно коснулся шеи, где под спутанными прядями еще алел след от укуса Келлиана. Старик всё понял без слов: жизнь в Школе Кота была грязной и беспощадной, и Гэбриэл вынес из неё не только умение фехтовать. — И что ты сделал? — спросил Весемир, протягивая ему дымящуюся миску. — Я показал ему, что интеллект — это тоже оружие. И что я позволяю ровно то, что хочу сам.       Волк одобрительно кивнул, оценив холодную сталь в голосе юноши. — Хорошо сказано. Ешь, Пепельный. Завтра нам по пути до самого тракта. Слыхал, там завелся леший, который не жалует чужаков. Посмотрим на деле, как твои длинные волосы и твой «ум» справятся с хозяином леса. Вдвоем оно всяко сподручнее будет.

***

      Утро встретило их густым, вязким туманом. Лес казался единым живым существом, которое не желало пускать чужаков в свои недра. Весемир шел впереди, Гэбриэл — чуть поодаль, ступая бесшумно, как и подобает Коту. — Он близко, — прошептал Гэбриэл. Его зрачки максимально расширились, впитывая каждый случайный блик света. — Воздух пахнет старой прелой корой и... смертью.       Вдруг земля под ногами вздрогнула. Исполинские корни, подобные костлявым щупальцам, вырвались из-под дерна прямо перед Весемиром. Старый ведьмак едва успел отпрянуть, выставив щит Квен, когда из тумана соткался сам леший — жуткое, иссушенное чудовище с оленьим черепом вместо головы.       Весемир принял на себя основной удар; стальной меч со звоном встретился с когтями-ветвями. Но леший был старым и хитрым: коротким гортанным кликом он призвал стаю волков, которые начали стремительно окружать старика. — Гэбриэл! Справа! — рявкнул Весемир, отбиваясь от трех зверей разом.       Кот не бросился в лобовую атаку. На долю секунды он замер, анализируя поле боя. «Леший привязан к тотемам. Вон тот гнилой пень, обвешанный черепами...»       Он рванулся вперед, используя пугающую, запредельную скорость своей Школы. Его длинные волосы развевались за спиной, точно пепельное знамя. Один из волков прыгнул ему на спину, но Гэбриэл, не оборачиваясь, сделал резкий финт, пропуская хищника мимо, и вонзил клинок точно в основание черепа зверя. В этот миг леший почуял угрозу тотему. Он вскинул корявую руку, и корни мгновенно обвили ноги Гэбриэла, намертво пригвождая его к месту. Чудовище двинулось к нему, занося когтистую лапу для фатального удара. — Гэбриэл, Квен! — взревел Весемир, прорываясь сквозь стаю на помощь.       Но Гэбриэл поступил иначе.       Он, ведомый каким то инстинктом, прижал ладонь с клеймом Ланики прямо к черным путам, сковавшим его лодыжки. — Помоги... — выдохнул он сквозь сжатые зубы.       Клеймо вспыхнуло яростным, ослепительно-фиолетовым пламенем. Это была не ведьмачья магия, а чистая, концентрированная энергия чародейки. Огонь лилий и терновника стремительно хлынул по корням, обращая их в серый пепел. Леший взвыл — магическое пламя перекинулось на него, мгновенно пожирая сухую, трухлявую древесину его тела. Пользуясь моментом, Гэбриэл вырвался из ослабевших пут и одним точным, выверенным прыжком вонзил серебро в олений череп, с хрустом проворачивая лезвие. Тварь рассыпалась серой гнилой трухой.       Вечером, когда они залечивали раны у затухающего пламени, Весемир долго и хмуро созерцал руку Гэбриэла. Клеймо медленно гасло, оставляя на бледной коже лишь легкое раздражение. — Это было... мощно, — наконец признал старый Волк. — Она вложила в этот знак нечто большее, чем просто память. Вшила в твое тело свою защиту. Почти материнскую... или фанатичную.       Гэбриэл хранил молчание, методично очищая клинок от вязкого древесного сока. Его лицо в неверных тенях казалось маской — неподвижным и спокойным. — Мастер Весемир... Вы упоминали, что у Волков остались связи. Я хочу, чтобы она узнала. Что я выжил. И что её огонь всё еще согревает меня в этой сырости.       Весемир молча извлек из дорожной сумки небольшой обрывок пергамента и очиненное перо. — Пиши, Пепельный. У меня есть верный знакомый торговец в Вызиме, он доставляет особые заказы чародейкам. Твое письмо доберется до Боклера. Расскажу, как его отыскать.       Кот принял перо. Его пальцы, привыкшие к тяжести меча и рукояти кинжала, поначалу едва заметно дрожали. Длинные пепельные пряди щекотали щеку, когда он низко склонился над листком, подыскивая слова, которые не стерли в нем ни яды Котов, ни кровь лешего. «Ланика. Я стал тем, кем хотел. Теперь я — Пепельный Кот. Мои волосы цвета дорожной пыли, а глаза пронзают саму тьму. Но твой след горит на моей коже ярче любого солнца. Я жив. Жди меня, когда в Туссенте наступит время сбора винограда».       Он свернул пергамент и запечатал его каплей воска. Весемир принял письмо с грустной, понимающей улыбкой. — Возвращаться к чародейкам — скверная привычка, парень, — негромко повторил старик. — Но, кажется, ты из тех упрямцев, что доводят начатое до конца. Куда теперь, Гэбриэл? — В Вызиму, — ответил Пепельный, привычным жестом поправляя волосы. — Говорят, там в избытке работы для тех, кто привык думать головой не меньше, чем махать сталью.       Старый волк поправил седельные сумки и бросил взгляд на север, где над горизонтом Вызимы сгущались тяжелые свинцовые тучи. — Мне тоже в ту сторону, — проворчал старик, запрыгивая в седло своего тяжеловоза. — Слыхал, в Темерии дела совсем дрянь. Король Фольтест щедро платит за головы монстров, а еще щедрее — тем, кто умеет держать язык за зубами.       Гэбриэл прищурился. Его волосы хлестнули по плечам от резкого порыва ветра, а инстинкты заставляли во всем искать скрытый подвох. — Хочешь присмотреть за мной, Волк? Опасаешься, что я сорвусь и вырежу какую-нибудь деревню, как и подобает «настоящему» Коту?       Весемир лишь хмыкнул, трогая поводья: — Опасаюсь я лишь того, что ты станешь слишком много рассуждать там, где нужно просто рубить. Вдвоем доберемся быстрее. Да и... — он искосо посмотрел на молодого ведьмака, — скучно мне стало в последнее время. Давно не встречал способных думать вместо того, чтобы сплевывать выбитые зубы.

***

      Они ехали вместе несколько недель. Это было странное, вынужденное партнерство: массивный, непоколебимый Весемир и поджарый, нервный Гэбриэл, чьи длинные волосы то и дело путались в ремнях доспеха.       На стоянках мудрый Волк заставлял Кота тренироваться до седьмого пота. Гэбриэл был быстрее, но старик неизменно брал верх на голом опыте. — Ты танцуешь, Гэбриэл! — гремел Весемир, с легкостью отражая очередной выпад Пепельного. — Коты слишком полагаются на пируэты. Если застрянешь в грязи — вся твоя акробатика тебя не спасет. Тверже стой на ногах, черт бы тебя побрал!       Вечером, когда Гэбриэл снял рубаху, чтобы промыть рану, Весемир снова увидел отметины на его шее и плечах. — Тот парень в Стигге... — осторожно начал старик. — Это мое личное дело, мастер, — отрезал молодой ведьмак и его ладонь непроизвольно сжалась на эфесе. — Твое, — легко согласился Весемир. — Но запомни: Коты часто путают близость с болью. Не позволяй этому стать твоей единственной правдой. У тебя есть клеймо чародейки — держись за него как за спасательный круг.       В одной из придорожных деревень они столкнулись с полуденницей. Весемир уже готовил масло против призраков, но Гэбриэл остановил его. Он заметил, что привидение кружит над конкретным заброшенным колодцем, и мгновенно связал это с легендой, которую читал еще в Боклере. — Ей не нужно масло, мастер. Ей нужно вернуть украденный венец. Он на дне.       Весемир только молча покачал годовой, когда Гэбриэл извлек вещь из ила и призрак мирно истаял в воздухе без единого взмаха меча. — Ну и ну... Экономишь серебро, Пепельный? — усмехнулся старик, пряча за пояс не пригодившийся эликсир. — Из тебя вышел бы отменный детектив.       Когда на горизонте проступили зубчатые башни Вызимы, окутанные вечным туманом и дымом из печных труб, Весемир придержал коня. — Дальше я сам. У меня скопились свои дела в пригородах. А ты ступай прямиком к капитану стражи. Скажи, что явился от «старого друга». Тебе дадут работу, на которую другие не подпишутся.       Гэбриэл коротко кивнул. Пепельные пряди качнулись в такт, спадая наего лица, в ярко-желтых глазах впервые за долгое время не промелькнуло ни капли привычной враждебности. — Спасибо... отец.       Весемир заметно вздрогнул от этого слова, но лишь неопределенно махнул рукой на прощание, направляя тяжеловоза к закатному горизонту.       Кот развернул кобылу к городским воротам. В кармане его куртки лежало ответное письмо, которое он торопливо набросал за минувшую ночь. Оказавшись в тесноте и сутолоке Вызимы, он первым же делом отыскал нужного связного — старого краснолюда-контрабандиста, промышлявшего в портовом районе. — Доставь это в Боклер, в поместье чародейки Ланики. Лично в руки, — Пепельный протянул запечатанный свиток. — Золото получишь на месте. Она заплатит вдвойне, если печать будет цела.