Пепельный

      Замок Стигга встретил Гэбриэла вонью протухшей крови и едких алхимических испарений, от которых слезились глаза. Здесь не было места рыцарскому благородству Туссента; здесь правили рефлексы и холодная, расчетливая жестокость.       Гэбриэла привязали к «столу» — массивной каменной плите, изборожденной глубокими желобами для стока жидкостей. Вокруг суетились ведьмаки-алхимики, чьи лица за кожаными масками напоминали морды стервятников. — Смотрите-ка, — прохрипел один из них, грубо сорвав с Гэбриэла пропотевшую рубаху. — У нашего «ученого» на плечах следы дамских коготков. Домашний пес решил стать учичным Котом? — Котом, — выдохнул Гэбриэл, до хруста сжимая зубы. Его тело в этих железных ремнях казалось ему жалким, слишком хрупким для предстоящего. — Ну, тогда пей, котик. Это твое последнее человеческое вино.       В глотку вставили воронку. Горькая, жгучая жижа — смесь трав — хлынула внутрь, мгновенно превращая кровь в расплавленный свинец. Боль пришла не сразу. Сначала наступила звенящая тишина. Гэбриэл почувствовал, как сознание начинает расслаиваться, точно старый пергамент. Стены лаборатории поплыли, превращаясь в густой туман, в котором голоса алхимиков звучали как из-под толщи воды: — Сердце замедляется... Печень отказывает... Не выдержит, слишком дохлый.       И тогда Гэбриэл почувствовал Её. Клеймо на предплечье, скрытое под тугим кожаным ремнем, внезапно вспыхнуло яростным, нестерпимым жаром. Ланики не было рядом, но её магия, запечатанная в его плоти, яростно отозвалась на агонию. Это было подобно удару тока. Жар от клейма пополз по венам вверх, вступая в безумную алхимическую реакцию с ядами ведьмаков.       Гэбриэл выгнулся дугой, едва не ломая ремни. Кости трещали, перестраиваясь; мышцы рвались и срастались заново за считанные секунды. В голове взорвались тысячи солнц. — Он выживает! — удивленно выкрикнул кто-то. — Смотрите на волосы!       Его темные локоны на глазах теряли цвет. Пигмент вымывался вместе с ледяным потом и слезами, превращая их в грязный, пепельный оттенок. Лицо осунулось, скулы стали острыми, как бритвы. Но страшнее всего были глаза: зрачок дрожал, мучительно вытягиваясь в вертикальную щель и жадно вбирая в себя тьму лаборатории.       Гэбриэл не кричал.       Он считал.       Раз... два... три...       Своим острым, как и прежде, умом он анализировал собственную боль, дробя её на мелкие, терпимые осколки, чтобы не сойти с ума. Он выжил не потому, что был силен телом, а потому, что его разум оказался достаточно холодным, чтобы не дать сердцу остановиться.

***

      Спустя три месяца Гэбриэл стоял на «Мучильне» — тренировочной площадке Котов. Он больше не напоминал того задохлика из Боклера. Его плечи раздались, движения стали пугающе плавными, почти текучими. Пепельные волосы он теперь стягивал в тугой небрежный хвост.       Против него вышел Келлиан — огромный, одноглазый, ведьмак-недоучка, который был вдвое шире Гэбриэла и втрое тупее (по мнению большенства). Келлиан привык давить массой, но Гэбриэл уже знал: в этой школе побеждает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто видит на шаг вперед. — Ну что, Пепельный? — Келлиан оскалился, играючи вращая тяжелым тренировочным мечом. — Твои книжки помогут тебе не сдохнуть за три удара?       Наставники Котов наблюдали с балкона, не скрывая скуки. Они ждали крови. Гэбриэл перехватил свой меч — легкий, гибкий, ставший продолжением его собственного тела. Ладонь привычно накрыла клеймо под тугими обмотками на предплечье.       Оно оставалось спокойным.       Келлиан взревел и бросился вперед. Его замах был сокрушительным, способным разрубить человека пополам одним махом. Гэбриэл не шелохнулся до самой последней секунды. «Центр тяжести смещен вправо. Замах слишком широкий. Рассчитывает на грубую силу, пренебрегая точностью», — ледяным анализом пронеслось в голове Гэбриэла.       Он не стал блокировать удар. Он просто исчез. Короткое, текучее смещение на полшага — и лезвие противника со свистом рассекло воздух в дюйме от его груди. Сверхъестественная скорость Кота, помноженная на холодный расчет, дала пугающий результат.       Гэбриэл не стал бить мечом в ответ. Вместо этого он подставил подножку, одновременно нанеся короткий, сухой удар локтем в открытую шею гиганта. Келлиан, подгоняемый инерцией собственного веса, позорно рухнул лицом в грязь, выронив оружие.       На тренировочной площадке воцарилась гробовая тишина.       Гэбриэл подошел к поверженному противнику и приставил острие меча к его затылку. Его глаза — ярко-желтые, хищные — не выражали ни злости, ни триумфа. Только лед. — Сила без ума — это всего лишь способ быстрее устать, — тихо произнес Гэбриэл.       Наставник-Кол сплюнул с балкона на утоптанную землю: — Ты слишком много рассуждаешь, Пепельный. Это сделает тебя либо величайшим из убийц, либо первым, кому перережут глотку во сне.       Гэбриэл промолчал. Он посмотрел на свои руки: крепкие, покрытые мозолями, чужие. Он стал «Кем-то». Он стал монстром. Но под обмотками всё еще теплился след Ланики, напоминая о вкусе воды в эльфийской купальне и о том, кем он был когда-то.

***

      Ветераны Школы Кота не походили на добродушных стариков с историями у костра. Это были выжившие психи, чьи мутации за десятилетия превратили их в нечто среднее между человеком и лезвием бритвы. Старший наставник в Стигге — Гаэтан, «облезлый» старый Кот с бельмом на глазу и шрамом, грубо рассекающим губу, — олицетворял саму суть этого места.       Зал тонул в абсолютной темноте, нарушаемой лишь редким падением капель воды со сводов. Гэбриэл, теперь уже Пепельный, стоял в центре, обнаженный по пояс. Его новое тело — жилистое, покрытое свежими багровыми рубцами от изнурительных тренировок — чутко ловило малейшее колебание воздуха.       Ветераны затаились на верхней галерее, невидимые, точно призраки. Лишь запах старой кожи и едкого табака выдавал их присутствие. — Ты думаешь, раз выжил после Трав, то стал одним из нас? — вкрадчивый и опасный голос Гаэтана донесся справа. — От тебя всё еще воняет библиотечной пылью и мамиными духами, парень.       В темноте что-то хищно свистнуло.             Гэбриэл не раздумывал — тело сработало на инстинктах. Резкий кувырок влево, и в то же мгновение в каменный пол, где секунду назад была его голова, со звоном вонзился тяжелый метательный нож. — Скорость неплохая, — донеслось уже слева. — Но Коты не танцуют. Коты рвут.       На него одновременно прыгнули двое старшекурсников. В их глазах не осталось ничего человеческого — только желтый блеск безумия, который так ценили в этой Школе. Они атаковали с двух сторон, синхронно взмахивая короткими кинжалами.       Гэбриэл мгновенно включил холодный расчет. Он не собирался ввязываться в затяжную свалку. Рассчитав траекторию первого нападающего, он, вопреки логике защиты, шагнул ему навстречу. Резкий удар основанием ладони в солнечное сплетение выбил из противника дух, а следующим текучим движением Гэбриэл перехватил его руку с ножом, используя парня как живой щит против второго нападающего. — Хватит! — рявкнул Гаэтан.       Зажглись факелы, разгоняя липкую тьму. Старый ведьмак спустился на арену, тяжело опираясь на эльфийский клинок. Он подошел к Гэбриэлу вплотную, обдавая его тяжелым запахом эликсиров и смерти. — Ты дерешься как хирург, Пепельный. Чисто, расчетливо. Это... раздражает. В нашей Школе ценят ярость, ты же — холодный, точно лед в горах Махакама. — Гаэтан внезапно перехватил руку Гэбриэла и грубо сорвал обмотки с его предплечья. Магическое клеймо Ланики тускло мерцало фиолетовым под самой кожей. Старик прищурился, его единственный глаз недобро сверкнул в свете факелов. — Так вот оно что. Поводок. Чародейка держит тебя за яйца даже здесь. Знаешь, что мы делаем с теми, кто таскает за собой привязанности?       Он приставил острие меча к самому узору из лилий и терновника. Гэбриэл не дрогнул. Его зрачки сузились до предела, превратившись в две тонкие черные иглы. — Попробуй вырезать его, старик, — тихо произнес Гэбриэл, и в его голосе не было и тени страха. — Но учти: это клеймо — единственное, что удерживает меня от того, чтобы перерезать вам всем глотки, пока вы спите. Она ждет человека, а не чудовище. Если ты заберешь это... мне будет нечего терять.       Ветераны на галерее замерли. В Школе Кота уважали наглость, если она подкреплялась силой и готовностью убить. Гаэтан долго всматривался в его желтые глаза, а затем убрал меч и сухо, лающе рассмеялся. — Умный сукин сын. Ты не Кот. Ты — ядовитая змея, которая ловко притворяется котенком. Свободен,

***

      В Школе Кота «позвать выпить» — это не дружеская посиделка, а проверка на вшивость. Ведьмачий метаболизм перемалывает обычный спирт, не замечая его, поэтому в Стигге гнали собственный «самогон», от которого у простого смертного мгновенно вытекли бы глаза.       Вечер в крепости выдался сырым. Ветераны собрались в нижнем зале, где на вертелах шипело сомнительное мясо, а по столам гуляли пузатые бутыли из мутного стекла. Новоиспеченный ведьмак сидел в углу, сосредоточенно чистя клинок, когда тяжелая ладонь Гаэтана опустилась ему на плечо. — Хватит полировать сталь, Пепельный, — старик обдал его густым запахом перегара и серы. — Меч не сделает тебя своим среди нас. А вот это — вполне возможно.       Он с грохотом выставил на стол перед юнцом тяжелую кружку, до краев наполненную мутной, пузырящейся жидкостью. По залу прокатился глумливый смешок. Остальные «Коты» — выжившие мутанты, чьи лица были изуродованы шрамами и нервными тиками, — затихли в предвкушении зрелища. — «Белая Смерть», — пояснил Гаэтан, усаживаясь напротив. — Наш особый рецепт. Спирт, мандрагора и капля перегнанного яда сколопендроморфа. Обычный человек дохнет через минуту. А ведьмак... ну, ведьмак видит богов. Пей. Или всё еще боишься испачкать свое благородное горлышко?       Гэбриэл посмотрел на кружку. От жидкости исходил едкий спиртовой пар, от которого заломило в висках. Новое ведьмачье чутье буквально вопило об опасности. Однако он понимал: отказ навсегда закрепит за ним клеймо «маменькина сынка».       Он взял кружку.       Пальцы не дрогнули — мутации Школы Кота сделали его хватку стальной. Под обмотками на руке клеймо Ланики внезапно стало холодным, как лед. Оно словно выстраивало внутренний барьер, предупреждая о пределе.       Гэбриэл выпил всё.       За один раз.       Большими, жадными глотками.       Сначала горло обожгло расплавленным металлом. Огонь провалился в желудок, и на мгновение Гэбриэл ослеп. Мир вокруг вспыхнул ядовито-зелеными искрами. Звуки сделались невыносимо громкими: хруст костей на вертеле, тяжелое дыхание Гаэтана, издевательский смех ведьмаков — всё слилось в безумную какофонию. — Смотрите, поплыл! — захохотал кто-то из молодых. — Сейчас когти начнет выпускать!       Гэбриэл чувствовал, как яд вгрызается в его разум, пытаясь парализовать волю. Это походило на Испытание Травами, но действовало мягче и коварнее. Сознание уже начало тонуть в сером тумане, как вдруг клеймо на предплечье вспыхнуло ответным, яростным жаром. Холод магии Ланики и огонь ведьмачьего пойла столкнулись внутри него, выбивая невидимые искры.       Он не упал.       Медленно, с едва слышным стуком, Пепельноволосый опустил пустую кружку на дубовый стол. Его ярко-желтые глаза с вертикальными щелями сфокусировались на Гаэтане. Лицо оставалось неподвижной маской, хотя внутри бушевал шторм. — Крепко, — выговорил он. Голос прозвучал на удивление ровно, лишь с легкой хрипотцой. — Но в подвалах Боклера вино урожая семьдесят пятого года бьет по голове сильнее. Там хотя бы есть вкус, а у вас — одна лишь горечь.       Ветераны заржали, оценив дерзость. Гаэтан, прищурив единственный глаз, одобрительно хлопнул ладонью по столу. — Умный сукин сын! Выпил и даже не облевал собственные сапоги. — Старик придвинулся ближе, и его голос стал вкрадчивым: — Слушай сюда, Пепельный. Мы — Коты. Нас ненавидят даже другие ведьмаки. Болтают, будто мы психи. И они правы. Мутации делают нас быстрее молнии, но они выжигают тормоза. Ты — первый на моей памяти, кто пьет эту дрянь и продолжает рассуждать о букете вин. Либо ты самый крепкий из нас, либо... самый опасный.       Гаэтан протянул ему кусок полусырого мяса прямо с острия ножа. — Ешь. Завтра ты выходишь на Большак. И помни: люди станут плевать тебе вслед. Начнешь об этом думать — сойдешь с ума. Пей, бей и никогда не оглядывайся.       Гэбриэл взял мясо. Он чувствовал, как яд в жилах медленно затихает, оставляя после себя странную, кристальную ясность. Под обмотками на руке пульсировало тепло. Ланика спасла его разум и в этот раз.

***

      Жизнь в Стигге была пропитана не братством, а первобытными инстинктами. Школа Кота славилась эмоциональной нестабильностью: мутации здесь не подавляли чувства, а извращали их, превращая в острые, как бритва, пики. Гэбриэл со своим холодным аналитическим умом наблюдал за этим, точно натуралист за клеткой с опасными хищниками.       Вечера в замке были душными и тягучими. Юный ведьмак сидел в тени галереи, методично чистя доспех. Его зрение, обостренное эликсирами, выхватывало детали, ускользающие от обычного человека: микроскопические зазубрины на клинках, капли пота на лбах соратников, нервную дрожь пальцев.       Внизу, на тренировочном дворе, двое старших учеников не просто спарринговали — они планомерно уничтожали друг друга. Это не походило на учебный бой. Звон стали тонул в хриплом дыхании и утробном рычании. Один из бойцов, со свежим рваным шрамом через всё лицо, нанес сокрушительный удар щитом в зубы противнику, и когда тот повалился в грязь, начал методично вбивать его голову в месиво из земли и крови.       Никто не шелохнулся, чтобы их разнять. Ветераны взирали на расправу с ленивым интересом, прихлебывая свое едкое пойло. «Здесь нет места товариществу», — беспристрастно фиксировал разум Гэбриэла. — «Существует лишь иерархия хищников. Стоит показать слабину — и тебя сожрут свои же, просто чтобы проверить остроту клинка перед заказом».       Но стоило солнцу окончательно скрыться за горизонтом, как яростная агрессия сменялась чем-то вязким и липким. В глухих углах донжона, за тяжелыми, пропахшими пылью гобеленами, Гэбриэл ловил звуки, пугающе контрастирующие с дневным лязгом мечей.       Ведьмаки Школы Кота были существами крайностей. Одиночество и социальное отчуждение, помноженные на нестабильные мутации, толкали их к поиску разрядки друг в друге — исступленно, почти злобно. В глубокой нише у винтовой лестницы Гэбриэл увидел двоих: они вцепились друг в друга в тесном объятии. Один заломил другому руки за спину, шепча на ухо что-то грязное, перемешанное с угрозами. В этом не было ни капли нежности — лишь отчаянный способ почувствовать себя живым через чужую боль и тяжелое, сбитое дыхание. — Смотришь, Пепельный? — раздался за спиной тихий голос Гаэтана. Старик замер в тени, его единственный глаз недобро мерцал в полумраке. — Наблюдаю, — ровно ответил Гэбриэл, не отводя взгляда от сплетенных тел. — Мы — выродки, — Гаэтан сплюнул на холодные плиты пола. — Мутации Котов делают нас... нервными. Сегодня мы мечтаем перерезать друг другу глотку, а завтра — впиться в неё поцелуем. В нас нет того ледяного спокойствия, которым гордятся Волки. Мы всегда на грани.       Гаэтан подошел ближе, кивнув на клеймо Гэбриэла, скрытое под плотными обмотками. — Ты здесь точно чужеродное тело, парень. Смотришь на них с брезгливостью ученого, препарирующего лягушку. Но запомни: когда-нибудь и тебе станет так тошно от звенящей тишины в голове, что ты сам полезешь в эти углы. Или... — он криво оскалился, — твоя чародейка приучила тебя к слишком изысканным блюдам, чтобы ты жрал нашу солому?       Гэбриэл промолчал.       Он вспомнил Ланику. Её подавляющую силу в воде, густой аромат вербены. Здесь же пахло только потом, сталью и отчаянием. Коты превращали близость в еще одну разновидность боя. — Я не один из них, — тихо произнес Пепельный. — Все так талдычат в первый год, — отрезал старик. — А потом кровь закипает, разум отключается, и остается только невыносимый зуд под кожей. Иди спать, «умник». Завтра ты поймешь, что на Большаке даже эти ублюдки покажутся милыми в сравнении с тем, как на тебя будут пялиться люди.

***

      Келлиан не постучал.       Дверь скрипнула, впуская в келью полосу холодного света из коридора, и закрылась с глухим щелчком. Гэбриэл замер, занеся руки над головой, чтобы стянуть пропотевший поддоспешник. В полумраке его пепельно-грязные волосы отливали сединой, а острые лопатки отчетливо проступили под бледной кожей спины. — Комната «ученого», — голос Келлиана прозвучал низко, с той характерной хрипотцой, которая у Котов предвещала либо драку, либо нечто более вязкое. — Чистота. Ни крови, ни вонючих трофеев. Только ты... и твои секреты.       Гэбриэл не обернулся. Он медленно стянул верх одежды, обнажая торс, исчерченный багровыми кровоподтеками от тренировочных мечей. На левом предплечье клеймо Ланики отозвалось едва заметной пульсацией, почуяв чужую, агрессивную ауру ведьмачьих мутаций. Келлиан подошел вплотную. Его шаги были бесшумными, как у истинного хищника. Он был вдвое шире Гэбриэла; его присутствие мгновенно заполнило тесную келью запахами мокрой кожи, едкого эликсира и тяжелого мужского пота. — Ты ведь не такой, как мы, Пепельный, — Келлиан замер прямо за его спиной. Гэбриэл кожей чувствовал его горячее дыхание на своей шее. — Ты пьешь нашу отраву, проливаешь пот на нашем песке, но в твоих глазах... там всё еще живет тот сопливый мальчишка из Боклера.       Тяжелая, мозолистая ладонь Келлиана легла на плечо Гэбриэла. Пальцы ведьмака с силой сжали мышцу, заставляя парня напрячься. Другая рука Келлиана медленно скользнула вниз по позвоночнику, властно задерживаясь на пояснице. — В Стигге паршиво и одиноко, — прошептал Келлиан, придвигаясь вплотную. Его массивная грудь уперлась в спину Гэбриэла, лишая того пространства для маневра. — Мутации делают нас бешеными, Пепельный. Нам нужно... сбрасывать это. Или ты всерьез думаешь, что твои книжки согреют тебя этой ночью лучше, чем живое тело?       Гэбриэл медленно повернул голову. Его ярко-желтые зрачки в густеющем полумраке превратились в две тонкие, вертикальные иглы. — Ты пришел за реваншем, Келлиан? — голос Гэбриэла оставался ледяным и ровным, несмотря на то, как бешено колотилось сердце, вбивая пульс в виски. — Или хочешь проверить, насколько глубоко во мне запрятана «человечность»?       Келлиан оскалился, обнажая зубы в хищной усмешке. Вместо ответа он резко развернул Гэбриэла к себе, впечатывая его спиной в холодную, шершавую кладку стены. Его ладонь рванула обмотки на предплечье Пепельного, с мясом выдирая узлы и обнажая мерцающее фиолетовым клеймо. — Это... — Келлиан замер, завороженно разглядывая магический узор. — Она пометила тебя. Как свою вещь. — Он вскинул взгляд на Гэбриэла, и в его желтых глазах вспыхнула дикая, ревнивая ярость, перемешанная с неприкрытой похотью. — Давай посмотрим, чья метка окажется сильнее.       Это не было актом любви и даже не походило на близость в привычном смысле слова. В Школе Кота это называли «сбросом» — единственным способом унять зуд в изувеченных нервах и тупую, ноющую боль в мышцах после бесконечного дня тренировок. Пепельный не стал отталкивать его. Он замер, прижатый к камню, чувствуя, как жар чужого тела прошивает его насквозь. Интеллект, всегда служивший ему надежным щитом, на мгновение капитулировал перед чистой биологией. Ведьмачьи Травы сделали его чувства болезненно, почти невыносимо острыми: он слышал тяжелый гул сердца гиганта, чувствовал запах металла от его доспехов и едкую горечь эликсиров в его дыхании.       Келлиан грубо впился в его губы. Это был не поцелуй, а столкновение — зубы ударились о зубы, во рту мгновенно появился металлический привкус крови. Гэбриэл ответил с той же яростью. Его пальцы судорожно вцепились в широкие плечи Келлиана, сминая кожу и оставляя на ней багровые полосы.       Верзила сорвал с него остатки одежды, толкая на жесткую узкую кровать, которая жалобно скрипнула под весом двух тел. В этой тесной келье, пропахшей плесенью и сталью, Гэбриэл внезапно почувствовал себя по-настоящему живым. Не «экспериментом алхимиков», не «умным задохликом», а плотью и кровью. Гигант навис над ним, придавливая своей массой. Его тяжелые, мозолистые руки грубо блуждали по телу Гэбриэла, безошибочно находя каждое слабое место. Когда Келлиан вошел в него — резко, без предупреждения, с тем самым утробным животным стоном, характерным для Котов, — Гэбриэл выгнулся , до крови впиваясь ногтями в его спину.       Это было больно.       Глубоко.       Интенсивно.       Но в самый пик этой яростной близости, когда разум Гэбриэла готов был окончательно раствориться в инстинктах, клеймо Ланики на его руке внезапно ожило. Оно не просто грело — оно обожгло. Яркий, фиолетовый свет залил тесную комнату, отразившись в расширенных зрачках Келлиана. Магия чародейки, вплетенная в нервную систему Гэбриэла, яростно отозвалась на чужое вторжение. Это было напоминание: холодное, властное, ревнивое.       Келлиан замер, завороженно и дико глядя на пульсирующий узор на предплечье Пепельного. В его глазах вспыхнул первобытный страх перед магией, которую он не мог подчинить. — Она… — выдохнул Келлиан.       Гэбриэл тяжело дышал; в магическом свете его лицо казалось бледным, как у покойника. Он грубо потянул Келлиана за загривок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Ей плевать на то, что ты делаешь с моим телом, Келлиан, — хрипло прошептал Гэбриэл. — Она владеет тем, что внутри. Продолжай. Покажи мне, на что способен настоящий Кот.       Келлиан оскалился, отбрасывая страх. Если это был вызов чародейке, он готов был его принять. Он продолжил — еще жестче, еще отчаяннее, пытаясь вытравить запах вербены запахом пота и борьбы. В ту ночь Гэбриэл окончательно осознал: в Школе Кота нет места нежности. Здесь всё — война.        Даже секс.