Пепельный

      В Туссенте солнце светило слишком ярко для тех, кто не носил золоченых доспехов.       Гэбриэл сидел на парапете высокой террасы, поджав ноги. Внизу раскинулся Боклер — город, похожий на многослойный торт с глазурью из белого мрамора и эльфских башен. Но для Гэбриэла эта красота была лишь декорацией к чужой, недосягаемой жизни. Он вздрогнул и захлопнул тяжелый том «Естественной истории чудовищ», когда услышал знакомый шаг. — Опять прячешься в пергаментах? — голос Ланики прозвучал мягко, но в нем всегда была та уверенность, которой Гэбриэлу так не хватало.       Ланика стояла перед ним — юная, в платье цвета горного озера, с пальцами, которые уже привычно искрили мелким магическим озоном, когда она волновалась. — Я не прячусь, — буркнул Гэбриэл, поправляя выбившийся темный локон. — Я изучаю анатомию бруксы. Если когда-нибудь одна из них заведется в подвалах твоей матери, ты будешь рада, что я это читал.       Ланика тихо рассмеялась и села рядом, едва коснувшись его плеча своим. Гэбриэл замер. Он знал, что не вышел статью: слишком бледный, слишком узкие плечи, вечно испачканные чернилами пальцы. На фоне лощеных баронов, которые увивались за дочерью чародейки, он казался случайным прохожим. — Моя мать считает, что ты тратишь время, — Ланика посерьезнела, глядя на шпили дворца. — Она говорит, что сын чародейки должен либо владеть Силой, либо мечом. А ты... — А я просто умный, — перебил её Гэбриэл с горечью. — Это в нашем мире не считается за талант, верно?       В этот момент на террасу вышла мать Ланики. Высокая, статная, в шелках ценой в половину виноградника. Её взгляд прошил Гэбриэла насквозь — так смотрят на досадное насекомое. Она знала мать паренька, они вместе учились в Аретузе, но это лишь добавляло её лицу холодного презрения. — Ланика, дорогая, мастер ждет тебя в лаборатории, — произнесла она, даже не глядя на парня. — А ты, Гэбриэл... Всё мечтаешь о подвигах? Странно видеть такие амбиции у того, кто едва удерживает в руках походный нож.       Гэбриэл промолчал, сжимая книгу так, что побелели костяшки. Но ночью, когда Боклер затих, они встретились снова.

***

      Они часто виделись в заброшенной эльфийской купальне на окраине города, когда стража Туссента, разомлев от вина, теряла бдительность. Белый мрамор здесь порос диким плющом, а вода в бассейне застоялась, отражая холодные звезды. — Сказала матери, что практикуюсь в стихийной магии у реки. Она поверила, — Ланика села рядом, и Гэбриэл почувствовал её запах — вербена и едва уловимый запах дождя. — Гэбриэл, ты опять это делаешь. Пытаешься стать кем-то другим в своей голове. Почему тебе мало быть просто... моим Гэбриэлом?       Юноша резко выпрямился. Его худоба в лунном свете казалась болезненной, но в глазах горело то, что Ланика видела раньше только у безумцев. — Потому что «твоего Гэбриэла» раздавят. Твоя мать смотрит на меня как на моль. Я не хочу, чтобы ты меня защищала. Я хочу, чтобы ты... гордилась. — Я горжусь твоим умом! — горячо возразила она. — Ум без силы в этом мире — это просто способ лучше осознавать свою никчемность. Я слышал о «Котах». Твоя мать... она намекнула, что знает, где их искать.       Чародейка похолодела, осознав змеиный расчет матери. — Хочет, чтобы ты ушел. Она знает, что ты не выживешь. Это ловушка! — Или шанс, — он впервые посмотрел ей прямо в глаза. В его чертах уже тогда проступало что-то жесткое. — Я лучше умру, пытаясь стать львом, чем проживу всю жизнь комнатной собачкой при твоем дворе.       Ланика замолчала. Её пальцы коснулись застежек на плечах, и тяжелая ткань платья, расшитая боклерским шелком, глухо упала в траву. Гэбриэл замер, боясь дышать. В лунном свете её кожа казалась фарфоровой, почти светящейся — точь-в-точь как у тех эльфиек, что возводили этот город тысячи лет назад.       Она не оборачивалась.       Медленно, шаг за шагом, она входила в ледяную воду бассейна. Тяжелые круги разошлись по зеркальной глади, дробя отражения звезд. — Посмотри на меня, Гэбриэл, — её голос мягким эхом отразился от мшистых сводов купальни. — Не на чародейку. Не на послушную дочь своей матери. Просто на женщину.       Она остановилась, когда вода достигла её груди, и обернулась. Мокрые кончики прядей волос прилипли к плечам. В её глазах сейчас не было магии — лишь какая-то отчаянная, земная тоска. — Ты хочешь уйти к мутантам, чтобы стать «сильнее». Хочешь выжечь в себе чувства эликсирами, чтобы навсегда забыть о страхе и боли. Но ты не понимаешь одного... — Чародейка зачерпнула горсть воды и дала ей стечь сквозь пальцы. — Я люблю твои руки за то, что они бережно держат книгу, а не только рукоять меча. Я люблю твой взгляд за то, что в нем живет сомнение, а не голый инстинкт убийцы. Если ты уйдешь к «Котам», Гэбриэл, ты вернешься иным. Станешь быстрым, станешь смертоносным... но останешься пустым внутри.       Гэбриэл стоял на краю, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В этот миг собственное «хилое» тело казалось ему тесной клеткой. Он смотрел на неё — прекрасную, недосягаемую, точно божество в этой купели — и чувствовал, как ненависть к своей слабости вспыхивает с новой силой. — Я вернусь за тобой, Ланика, — хрипло пообещал он. — Кем бы я ни стал. — Ты вернешься за трофеем, — печально отозвалась она. — А я хотела бы, чтобы ты остался ради жизни.       Девушка нырнула, бесследно исчезнув под черной водой. На мгновение Гэбриэлу почудилось, что она превратилась в русалку, в прекрасный миф, который ему вовек не удержать своими тонкими, человеческими пальцами. В ту ночь парень принял окончательное решение.       Гэбриэл сорвался с места. В груди всё сжалось от внезапного, почти животного страха — секундная тишина над водой показалась вечностью. Он подбежал к самому краю скользкого мрамора, всматриваясь в черную бездну купальни. Его пальцы, тонкие и дрожащие, судорожно вцепились в холодный камень. — Ланика! — голос сорвался на хрип. Он не был героем из баллад. Не умел красиво нырять или спасать прекрасных дам. Он просто стоял там, нелепо застыв в своей поношенной тунике, готовый броситься в ледяную воду, даже зная, что толком не умеет плавать. Сердце колотилось о ребра, точно пойманная птица.       Вода в центре бассейна вдруг вскипела серебром. Ланика вынырнула в нескольких шагах от него, резким движением откинув назад мокрые волосы. Капли стекали по её лицу, блестя в лунном свете, как расплавленный жемчуг. Она глубоко вдохнула, глядя на него снизу вверх — на его испуганное, бледное лицо и растерянно протянутые руки. — Ты испугался, — это не был вопрос. Она медленно поплыла к нему, рассекая гладь плечами. — Ты боишься потерять то, к чему даже не решаешься прикоснуться, Гэбриэл.       Девушка подплыла к самому краю, положив мокрые локти на мрамор у его ног. Её близость кружила голову сильнее, чем самое крепкое туссентское вино. Гэбриэл опустился на колени, оказавшись лицом к лицу с ней. Между ними оставалось всего несколько дюймов воздуха, пахнущего озоном и озерной прохладой. — Я не боюсь, — соврал он, глядя в её расширенные зрачки. — Я просто... я не хочу, чтобы ты исчезала. — Тогда запомни меня такой, — Ланика протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были ледяными, но Гэбриэлу показалось, будто его обожгло клеймом. — Запомни это тепло и этот холод. Потому что там, куда ты собрался, тебе станут давать яды, выжигающие память. Они захотят, чтобы ты забыл, как бьется человеческое сердце.       Она потянула его за ворот туники, заставляя наклониться еще ниже. — Обещай мне, — прошептала она почти в самые его губы. — Что когда твои глаза станут звериными, ты всё равно найдешь дорогу к этой купальне.       Это был миг, когда её магия и его отчаяние сплелись воедино. Ланика не стала ждать, пока он решится — она резко потянула его за мокрый ворот, и Гэбриэл, потеряв равновесие, с шумным всплеском рухнул в ледяную глубину.       Вода обожгла легкие, выбив остатки воздуха. Он барахтался, дезориентированный и ослепленный серебряными пузырьками, пока не почувствовал её руки — сильные, уверенные, обвившие его шею. Чародейка вытянула его на поверхность. Гэбриэл жадно хватал ртом воздух, отплевываясь и цепляясь за её плечи, как утопающий. — Тише... — прошептала она ему в самое ухо, пока они качались на волнах. — Смотри на меня.       Промокшая насквозь туника тянула вниз, облепив тело как вторая кожа и подчеркивая каждую косточку его худощавого сложения. Ланика медленно, почти гипнотически, принялась распутывать шнуровку на его груди. Её пальцы двигались ловко, без тени стеснения. — Зачем тебе броня ведьмака, Гэбриэл? — она потянула ткань вниз, обнажая его бледные плечи. — Зачем тебе мутации, если ты еще не узнал, каково это — быть по-настоящему живым здесь, со мной?       Девушка сорвала с него остатки одежды, оставляя таким, каким создала природа — беззащитным, лишенным масок «сына чародейки» или «неудачника». В этой воде, под холодным светом луны, он перестал быть тенью. Гэбриэл дрожал — то ли от озноба, то ли от неистового стука собственного сердца. Он смотрел на свою девушку, и в его глазах отражалось всё: страх перед будущим, обожание и та самая решимость, которая позже поможет выжить при Испытании Травами.       На мелководье, где прогретая за день вода лениво лизала мрамор, Ланика опустилась на него. Гэбриэл чувствовал её тяжесть — не давящую, а всепоглощающую. Её бедра плотно обхватили его пояс; в этом жесте было что-то ритуальное, почти сакральное. Она не торопилась. Хотела, чтобы парень прочувствовал каждый дюйм её кожи, каждую пульсацию магии, которая сейчас текла сквозь неё к нему.       Наклонившись, чародейка прижалась к его груди, и Гэбриэл услышал, как их сердца бьются в один бешеный такт. Ланика не была нежной, но её движения казались тягучими и невыносимо глубокими. Она двигалась так, будто пыталась прорасти в него, оставить внутри ту часть своей души, которую не вытравит ни один мутаген. — Чувствуй меня, — выдохнула ему в шею, и её зубы остро, до боли, прикусили кожу у самого плеча. — Не закрывай глаза, Гэбриэл. Смотри, как я забираю тебя.       В какой-то момент, когда наслаждение стало почти непереносимым, Ланика коснулась его предплечья. Её пальцы вспыхнули неярким фиолетовым светом. Гэбриэл вскрикнул — это была не та боль, что от удара, а жгучее, пульсирующее пламя, проникающее под самую кожу. Она оставила на его руке магическое клеймо — тонкий, едва заметный в обычном состоянии узор, напоминающий сплетение лилий и терновника. — Это мой след, — прошептала она, когда они оба, изнеможденные, затихли в воде. — Ведьмаки Школы Кота могут изменить твою кровь. Могут выжечь твои чувства. Но это клеймо… оно вплетено в само твое естество. Пока ты жив, ты будешь чувствовать его жар всякий раз, когда вспомнишь эту ночь. Ты будешь знать, что ты не просто мутант. Ты мой.       Она медленно поднялась, и вода стекала с её тела, точно расплавленный хрусталь. Гэбриэл лежал, глядя на свою руку, где кожа еще горела от её магии. Он был помечен. Приручен. И это давало ему странное, почти пугающее спокойствие перед тем, что ждало его впереди.       Утро в Боклере выдалось невыносимо ярким, словно город издевался над его мрачным решением.       Гэбриэл стоял в просторном холле поместья перед матерью Ланики. Плотная ткань походного плаща, пахнущая дорожной пылью и старой шерстью, надежно скрывала и свежее магическое клеймо на предплечье, и багровые следы её ногтей на плечах — немые свидетельства их последней ночи. — Ты выглядишь… помятым, Гэбриэл, — мать Ланики усмехнулась, небрежно покачивая в руке хрустальную чашу с густым, как кровь, вином. Её взгляд, острый и холодный, скользнул по его лицу, задерживаясь на темных кругах под глазами. — Надеюсь, прощание было достойным? Ланика сегодня не вышла к завтраку, сославшись на дурное самочувствие. Глупая девочка.       Женщина сделала глоток, и на её губах остался влажный алый след. В этом жесте было столько же грации, сколько и скрытой угрозы. Чародейка протянула ему запечатанный тубус, в котором лежал его билет в один конец. — Вот твои координаты. Логово Школы Кота в Понтарской долине. Ступай. И постарайся не оборачиваться, Гэбриэл. Туссент быстро забывает тех, кто добровольно уходит в тень.

***

      В Стиггу — твердыню Котов — Гэбриэл прибыл не героем, а сломленным человеком, у которого отобрали всё, кроме этой безумной надежды. Горы здесь скалились острыми клыками, а ветер приносил не аромат боклерских виноградников, а запах ржавого железа и застарелого страха.       Его встретили не благородные рыцари. Навстречу вышел ведьмак с лицом, застывшим в вечной издевательской ухмылке. Его глаза, лишенные тепла, пронизывали насквозь. — Очередной «подарок» из Туссента? — ведьмак оглядел парня с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто тебя прислали сюда сдохнуть в первую же неделю. Тонкие кости, бледная кожа... Ты хоть раз держал в руках что-то тяжелее гусиного пера, парень? — Я умею читать, — хрипло отозвался Гэбриэл, из последних сил выпрямляя спину. — И я смыслю в алхимии лучше, чем твои мясники.       Ведьмак расхохотался — сухо и неприятно, точно хрустнули сухие кости. — Алхимия? Здесь ты не будешь её изучать. Ты будешь её пить. И если твое тело не вывернет наизнанку в первые три дня, мы еще посмотрим, чего стоит твой хваленый ум.       Его швырнули в каменный мешок — келью, пропитанную вонью плесени и нужды. Первую неделю его не учили фехтовать. Изнуряли голодом и лишали сна, заставляя до изнеможения повторять одни и те же движения с тяжелым железным ломом вместо меча. — Твое тело — мусор! — рявкал наставник, нанося удар палкой по ребрам. — Твой ум — обуза. Пока не перестанешь думать как человек, ты не станешь Котом!       Однажды ночью, когда Гэбриэл лежал на ледяном полу, не в силах пошевелить даже пальцем, клеймо Ланики на предплечье вдруг запульсировало. Это не была боль — это было живое, густое тепло. Оно пробивалось сквозь усталость и отчаяние, воскрешая в памяти образы той ночи в купальне.       Юноша поднес руку к лицу. В кромешной темноте кельи узор из лилий и терновника слабо мерцал фиолетовым светом. — Ты... — прошептал он, прижимаясь воспаленной щекой к горящей коже. — Ты всё еще во мне.       Это тепло стало его единственным якорем. Когда спустя месяц пришло время Испытания Травами, и другие мальчишки истошно кричали, теряя рассудок, Гэбриэл лишь мертвой хваткой вцеплялся в это клеймо. Он представлял, как Ланика смотрит на него из воды, и этот образ удерживал его сознание от окончательного распада.       Когда его волосы начали светлеть, превращаясь в пепельно-грязную гриву, а зрачки — медленно вытягиваться в вертикальные щели, он не издал ни звука. Лишь считал удары собственного сердца, которое теперь билось медленнее, но пугающе четко.