О пользе улыбок

Воздух в Малой галерее королевского дворца казался карамельно-густым от обилия горящих свечей и аромата эфирный масел. Доносившаяся из главного зала музыка в этой отдаленной нише звучала приглушенно, сливаясь с мерным гулом сотен светских голосов и всплесков смеха. Катарина сидела в кресле с высокой резной спинкой, напоминая изящную, но трагически увядающую лилию. Ее тонкие и бледные до прозрачности пальцы нервно комкали кружевной платок. Напротив нее, забыв о правилах приличия, но все же почтительно склонившись, замер Ричард Окделл. Юный Повелитель Скал дышал тяжело и прерывисто, а в его глазах горел тот самый опасный опьяняющий огонь слепой преданности, который так легко разжечь в романтичных юнцах, воспитанных на древних балладах о чести. — Вы не должны так говорить, эр Ричард… — голос Катарины дрогнул, и она опустила пушистые ресницы, пряча взгляд. — Моя участь предрешена волей Создателя и долгом. Я всего лишь одинокая женщина, запертая в золотой клетке. Вокруг столько лжи… и столько жестокости. Иногда мне кажется, что в целом свете не осталось никого, кто мог бы просто… понять меня. Ричард побледнел, а его руки сжались в кулаки так сильно и порывисто, что побелели костяшки. — Ваше величество! Эреа Катарина! — горячо, почти с отчаянием выдохнул он. — Вы не одни! Клянусь кровью своего отца, пока я жив, я не позволю никому причинить вам зло. Пусть Первый Маршал мнит себя непобедимым, пусть кардинал Сильвестр плетет свои сети, но честь Окделлов… — Тише, мой смелый друг… Мне ведь можно звать вас другом?.. — Катарина чуть подалась вперед и невесомо, одними кончиками пальцев коснулась рукава его камзола. Этого мимолетного жеста, этого легкого прикосновения «святой мученицы» оказалось достаточно, чтобы окончательно приковать юношу к подножию ее трона невидимой, но прочнейшей цепью. — Я знаю о вашей чести. И именно поэтому я так за вас боюсь... Люди Чести в Олларии долго не живут. Она подняла на него глаза, набухшие слезами и затаенной мольбой. Дикон смотрел на нее, как на откровение Создателя. — А теперь ступайте, Ричард. Прошу вас. Если нас увидят вместе, если пойдут слухи… Его Высокопреосвященство или, что еще страшнее, герцог Алва… они не пощадят ни меня, ни вас. Оставьте меня. Ваша безопасность для меня важнее собственного утешения. Юноша порывисто поклонился, не смея больше спорить. В его глазах стояли слезы. Он отступил на шаг, затем развернулся и скрылся за тяжелыми бархатными портьерами, унося в своем сердце образ прекрасной страдающей королевы и твердую готовность умереть за нее при первом же удобном случае. Как только шаги Окделла стихли, осанка Катарины неуловимо изменилась. Исчезла трагическая сгорбленность хрупких плеч, пропало затравленное выражение лица. Она откинулась на спинку кресла, и глубокий, ровный вдох наполнил грудь. Катарина на мгновение сбросила опостылевшую маску и позволила себе роскошь искренности. Только что дрожащие от притворного страха губы тронула тень торжествующей усмешки. Улыбка победительницы, не иначе! Холодная, расчетливая и острая, как кэналлийский стилет. Очередная пешка заняла свое место на шахматной доске. Мальчишка из Надора с его глупым благородством и древним именем был идеальным инструментом. Таким послушным, предсказуемым и, что самое главное, абсолютно слепым. — Восхитительный спектакль. Если бы я верил в Создателя, то немедленно бы вознес ему хвалу за столь дивное чудо самопожертвования, — раздался из полумрака ленивый голос с хрипотцой, в котором так и плескалась ядовитая тень насмешки. Катарина вздрогнула. Ее тело среагировало быстрее разума. Маска испуганной лани мгновенно вернулась на лицо, а руки снова нервно скомкали платок. Она резко обернулась. Из глубокой ниши, скрытой за гобеленом, неспешно вышел Алва. Первый маршал Талига был неизменно облачен в мрачноватые цвета своего дома, даже на праздник. В одной руке он сжимал бокал с темно-рубиновой «Черной кровью», а другой небрежно поправлял кружевной манжет. Как долго он там стоял? Что именно слышал? — Герцог… — пролепетала Катарина, прижимая ладонь к груди. Ее глаза расширились от ужаса, дыхание сбилось. — Вы напугали... Я полагала, вы сейчас в карточном зале… Алва сделал несколько неспешных бесшумных шагов и остановился прямо напротив. Тяжелый сапфировый взгляд, что обычно казался скучающим, сейчас не сулил ничего хорошего. — Оста-авьте, ваше величество, — Рокэ отпил вина, не сводя с нее глаз. — Зрители покинули партер. Юный кабанчик уже бежит спасать Талиг... простите, Талигойю от моего тлетворного влияния. Так что можете не утруждать себя продолжением пьесы. Для одного зрителя вы играете слишком расточительно. — Я не понимаю, о чем вы говорите, монсеньор, — Катарина попыталась встать, чтобы прервать этот невыносимый разговор, но Алва едва заметным движением преградил ей путь, заперев в клетке. — Все вы прекрасно понимаете, — он чуть склонил голову набок, разглядывая ее лицо, будто породистую лошадь на торгах. — Я стоял здесь еще до того, как вы начали выворачивать наизнанку душу надорского щенка. Вы блестяще играете чужими слабостями. Эта ваша трогательная беззащитность, эти слезы на ресницах… Но знаете, что меня восхитило больше всего? Он сделал паузу, позволяя выжидательной тишине повиснуть между ними. Катарина молчала. Ее пальцы нервно впились в подлокотники. — То мгновение, когда Окделл ушел, — тихо продолжил Рокэ. Расстояние между ними сократилось еще на полшага. Терпкий запах вина и чего-то неуловимо опасного окутал Катарину. — Ваше лицо, когда вы думали, что остались одна. Эта торжествующая искренность. Улыбка — это ценное оружие, моя дорогая! А вот эти фальшивые слезы оставьте для кардинала Сильвестра и ваших влюбленных юнцов. Плачущая женщина вызывает желание защитить ее ровно до тех пор, пока не становится обузой. А вот такая улыбка, которую я видел минуту назад… Она заставляет мужчин бросать к вашим ногам государства. Катарина смотрела на него снизу вверх. Испуг, который она так старательно демонстрировала еще мгновение назад, начал таять, уступая место холодному, оценивающему спокойствию. Играть с Вороном было бессмысленно — он видел ее насквозь. И она его тоже. Но не признается. Она медленно и грациозно выпрямила спину. Платок выскользнул из пальцев и упал на ковер. Черты лица неуловимо заострились, приобретая царственное, жесткое выражение, которого никогда не видел ни законный супруг, ни обожающий ее двор. — Вы слишком много берете на себя, герцог, — ровным, лишенным всякого трепета голосом произнесла она. — Шпионить за королевой — занятие, недостойное Первого Маршала. — Шпионить? О, полноте, — усмехнулся Алва. Он поставил недопитый бокал на мраморный столик рядом с ее креслом. — Я лишь наслаждался искусством. К тому же, кто-то должен присматривать за тем, чтобы ваше величество не порезалось собственными интригами. Окделл — опасная игрушка. У него слишком много чести и слишком мало рассудка. Идеальное сочетание для того, чтобы однажды нечаянно снести вам голову. Катарина горделиво вскинула подбородок. В ее взгляде не было ни толики прежней покорности. Сейчас в полумраке ниши друг на друга смотрели двое равных противников, два хищника в одной клетке. — Моя голова пока крепко держится на плечах, Рокэ, — ее голос затих до интимного шепота. Обращение по имени прозвучало не как оплошность, а как право, о котором знали только двое. Алва не отстранился. Напротив, он наклонился еще ближе. Его рука медленно, почти лениво опустилась на спинку ее кресла, а пальцы вскользь задели обнаженную кожу на плече. От этого собственнического прикосновения Катарина едва заметно подалась навстречу, словно кошка, которая признавала только одного хозяина. — Я позабочусь о том, чтобы она там и оставалась, — тихо ответил Алва. Его взгляд скользнул по линии ее шеи, задержавшись на пульсирующей жилке. — Но впредь, моя королева, когда вы расставляете капканы на чужих территориях, имейте любезность предупреждать меня. Я не люблю сюрпризов, в которых не участвую. Катарина посмотрела ему в глаза. В уголках ее губ снова дрогнула та самая, настоящая, скрытая от всего мира улыбка. Улыбка женщины, которая точно знает, кому принадлежит власть, и с кем она делит эту власть за закрытыми дверями. — В следующий раз я обязательно приглашу вас на премьеру, — серьезно, слишком серьезно прошептала она. — Ловлю вас на слове, — Алва выпрямился, возвращая себе привычный скучающий вид, и легко подхватил свой бокал. — А пока — возвращайтесь в зал, ваше величество. Королю не терпится увидеть свою извечно скорбящую супругу. Занавес поднят.