музыка don't stop

Уён хотел этого всю неделю. Нет, весь месяц. Ритм, от которого закладывает уши, липкий пот на шее, терпкий вкус дорогого виски и чужая близость, которую можно списать на темноту и танцы. Ему надоело сидеть в общаге или чьей-то гостиной с банкой пива, когда в двух кварталах гремит настоящая жизнь. — Схожу один, — пробормотал Уён, листая ленту в телефоне. И тут же сморщился: одному скучно. Одному страшно. Одному как-то… грустно. — Я с тобой. Сонхва отложил книгу, и длинные волосы скользнули по его плечам. Он выглядел так, будто сошел с полотна какого-то старого мастера — мягкий, теплый, чуть улыбчивый. Уён аж подскочил на диване: — Правда? Хён, ты серьезно? — А почему нет? — Сонхва потянулся, хрустнув позвонками. — Давно не танцевал. И тебя одного отпускать… — Он бросил короткий взгляд в сторону кухни. Оттуда, словно почувствовав этот взгляд, вышел Хонджун. Блондин с острым взглядом капитана, который привык, что его команда не делает глупостей у него за спиной. — Куда это вы собрались? — В клуб, — с вызовом ответил Уён, хотя внутри всё сжалось. — В клуб? — Хонджун перевел взгляд с младшего на Сонхва. Тот лишь мягко улыбнулся, разводя руками: «ну что я могу поделать». — Без меня? — Джуни, — Сонхва подошел ближе, коснулся пальцами его предплечья, — мы всего на пару часов. Хонджун закатил глаза, но по тому, как он быстро пробежался глазами по ним двоим — сначала по Уёну, потом задержался на Сонхва, — стало ясно: капитан сдаётся. Точнее, не сдаётся, а берёт ситуацию под контроль. — Ладно. Но я иду с вами. — Он ткнул пальцем в Уёна. — Потому что вы оба — ходячий хаос, когда выпьете. Особенно ты, Уён-а. Чон обиженно надул губы, но спорить не стал. Потому что Хонджун был прав. Они оделись так, будто собирались на войну за лучшую ночь. Уён натянул белую футболку, поверх — олимпийку Adidas с полосками на рукавах, и чёрные шорты чуть выше колена. Просто, спортивно, но ему шло. Сонхва дольше всех крутился перед зеркалом. Сначала он взял укороченную майку — ту, что открывала пресс и едва доходила до рёбер. Мелькнул довольный взгляд в сторону Хонджуна: «Ну как?» Блондин, сидевший на краю кровати, нахмурился и слабо помотал головой из стороны в сторону. Без слов. Но с таким выражением, что спорить было бесполезно. Пак тихо выдохнул, повесил майку обратно в шкаф и достал серую футболку в обтяжку — мягкий хлопок, который идеально облегал талию и плечи. Снизу свободные чёрные джинсы, а в петли для ремня он ловко просунул рукава клетчатой рубашки — чёрно-белой, чтобы болталась сзади. Посмотрел на себя. Не так откровенно, как хотелось, но чертовски сексуально. Хонджун, кстати, ничего не сказал. Только сжал челюсть и отвернулся. Сам капитан оделся максимально просто: чёрная футболка по фигуре — слегка свободная, но всё равно подчёркивающая плечи, — и широкие брюки на резинке, тоже чёрные. Со стороны казалось, что он собрался в магазин за хлебом. В такси Уён втиснулся между ними, возбуждённо болтая о том, какой там свет, какая музыка, и вообще, хёны, вы не представляете. Сонхва слушал с полуулыбкой, иногда поддакивая. Хонджун смотрел в окно и думал о своём. О том, как Сонхва сегодня особенно красив — даже в этой серой футболке, особенно в ней. О том, что Уён слишком инфантилен. О том, что всё это кончится тем, что он будет тащить их обоих на себе домой. Как всегда. Клуб встретил их стеной баса. Низкие частоты ударили в грудь, отдались где-то в рёбрах и позвоночнике, заставили сердце сбиться с привычного ритма и подстроиться под новый — тяжёлый, пульсирующий, живой. Вокруг кипела толпа: десятки, сотни танцующих тел, спрессованных в полумраке, который то и дело разрывали вспышки синего и фиолетового стробоскопа. Воздух был густым, влажным от чужого дыхания, пропитанным смесью алкоголя, сладкого парфюма и чего-то ещё — острого, терпкого, неуловимо животного. Кто-то задел Уёна плечом, не извинился, даже не заметил. Кто-то громко рассмеялся у самого уха и смех тут же потонул в музыке. Уён выдохнул — и улыбнулся. Вот оно. Его стихия. Шум, хаос, ощущение, что ты растворяешься в этом безумии и тебя не существует отдельно от басов. Голова слегка кружилась — не от алкоголя (ещё ни капли), а просто от воздуха, от близости чужих разгорячённых тел. Сонхва придвинулся ближе, чтобы его услышали, и прокричал прямо в ухо Уёну: — Ищем столик! Они заняли столик у стены — подальше от центральной давки, но достаточно близко к танцполу, чтобы чувствовать вибрацию. Заказали виски. Потом ещё. Потом ещё. Пак смеялся, откидывая волосы назад, и его смех тонул в музыке. Хонджун пил медленно, контролируя себя — каждый глоток растягивал, будто прикидывал, когда лучше остановиться. Уён глотал, как воду: жёг горло, но это было приятно, расслабляюще. Первые полчаса он почти не сидел на месте — то отходил за новым заказом, то дёргал Сонхва за руку, приглашая танцевать, то просто вертелся на высоком стуле, ловя кайф от того, что он здесь. — Пошли танцевать! — через час прокричал Чон, хватая Сонхва за руку. — Идите, — кивнул Хонджун. — Я посмотрю. И он смотрел. Сначала всё было безобидно. Уён и Сонхва танцевали напротив друг друга — смеялись, дразнили, иногда их руки встречались в воздухе, сплетались на секунду и разлетались снова. Но чем дольше Хонджун пил свой виски, тем ближе они становились. А потом Уён сократил расстояние сам. Шаг — и вот они уже почти вплотную, бёдра в такт музыке, живот к животу. Сонхва прикрыл глаза, положив ладони на талию Уёна — кончики пальцев зацепились за край олимпийки. Чон запрокинул голову, улыбаясь чему-то своему, пьяному, счастливому. Они двигались в такт — медленно, вязко, словно во сне. Каждое движение было текучим, как вода: бёдра Сонхва описывали плавный полукруг, Уён отвечал зеркально, их тела то прижимались друг к другу, то расходились на миллиметр, оставляя между ними горячую пустоту. При очередном движении футболка Сонхва слегка задралась, открывая узкую полоску живота над поясом джинсов. Уён заметил. Его пальцы сами собой скользнули под ткань, коснулись горячей кожи, и Сонхва выдохнул — коротко, с улыбкой. Он не отстранился. Наоборот склонился ниже, так что длинные волосы упали на плечи, и что-то прошептал Уёну на ухо. Младший рассмеялся запрокинув голову, открыто, счастливо, и ответил тем же, касаясь губами мочки уха старшего. Они льнули друг к другу, как две половинки одной волны: плечо к плечу, бедро к бедру, пальцы на талии, пальцы в волосах. Их смех тонул в басах, но Хонджун всё равно его слышал — этот лёгкий, пьяный, интимный смех. Он чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение, как где-то под рёбрами закипает что-то липкое и горькое. «Они просто пьяны, — сказал он себе. — Уён вообще не контролирует себя. А Сонхва… Сонхва просто расслаблен». Уён уже совсем осмелел. Когда бит сменился на что-то тягучее и низкое, он оказался лицом к лицу с Сонхва. Из-за разницы в росте ему приходилось чуть запрокидывать голову, чтобы смотреть в глаза старшему, но это только добавляло наглости. Пальцы Уёна, до этого спокойно лежавшие на талии Сонхва, медленно скользнули вниз: сначала на бёдра, обрисовывая линию костей, а затем ниже, на ягодицы. Он нагло, привычно сжал пальцы и одновременно потянул Сонхва на себя, прижимая их бёдра друг к другу, заставляя стоять почти вплотную. Сонхва дёрнулся, но не отстранился — только выдохнул куда-то в висок Уёна: — Уён-а… Младший поднял взгляд. Глаза блестели пьяно, с вызовом, а губы растянулись в кошачью улыбку — ту самую, от которой обычно никто не мог устоять. — А что? — голос низкий, с хрипотцой. — Я всегда так делаю. И это была правда. Со всеми, кроме Хонджуна и Чонхо. Потому что от Чонхо можно было получить хорошего пиздюля — он не стеснялся пускать в ход руки. А от Хонджуна ещё и моральную лекцию на полчаса, с прожигающим взглядом и вопросами «ты вообще понимаешь, что делаешь?». А вот Сонхва… Сонхва только смеялся и позволял. Хонджун, наблюдавший за этим со своего места, медленно поставил стакан на стол. Внутри закипала ревность — глухая, вязкая, как сироп, который не смыть. Его Сонхва. Его. И этот наглый младший позволяет себе опускать ладони туда, сжимать, прижиматься… Да ещё и в людном месте, под мигающим светом, когда каждый второй может увидеть. Хонджуна передёрнуло. Челюсть свело, в висках запульсировало. Захотелось подойти и разнять их — резко, грубо, по-собственнически. Схватить Сонхва за запястье, оттащить Уёна за шиворот и прошипеть что-то такое, чтобы обоим стало стыдно. Но он не двинулся с места. Потому что знал: если сделает это сейчас — сорвётся. Устроит сцену. Испортит всем вечер и выставит себя истеричным ревнивцем. Вместо этого он допил остатки виски одним глотком, поднялся и похлопал Уёна по плечу — чуть сильнее, чем требовалось, но в пределах приличия. — Я в туалет. Не буяньте. — Иди-иди, хён! — Уён отмахнулся, прижимаясь затылком к ключице Сонхва. Хонджун направился в сторону уборной, но по пути оглянулся. В душном полумраке, мигающем красным, Сонхва что-то шептал Уёну на ухо. Младший кивал, а потом рассмеялся, закрывая лицо ладонями. «Ничего страшного», — решил Ким и скрылся за дверью туалета. Хонджун ушёл в туалет не столько по нужде, сколько от духоты. Воздух в клубе стал липким, как патока, каждый выдох давался с трудом. Алкоголь ударил в голову, и он плеснул себе в лицо холодной водой, прижимая мокрые ладони к щекам. В зеркале отражался уставший блондин с красными глазами. «Дыши», — сказал он себе. — «Просто дыши». А в это время на танцполе, чуть поодаль от центральной толпы, Уён действовал быстро. Он притянул Сонхва к себе за талию одной рукой, вплотную, так, что их животы слиплись через ткань футболок. Вторую ладонь положил на шею старшего, пальцы сжались с боков — не больно, но ощутимо, почти душаще. Пак не успел ни охнуть, ни отстраниться. Уён накрыл его губы влажным, почти пошлым поцелуем. Без нежности. Без вопроса. Просто взял. Сонхва был пьян. Так пьян, что мир вокруг плыл и распадался на цветные пятна. Музыка била где-то внутри, басы отдавались в позвоночнике, а тело жило само по себе. Он уже не отличал реальность от этого душного, липкого забытья. И когда Чон поцеловал его, Сонхва не просто позволил — он ответил. Охотно. Жадно. Прижался всем телом, зарылся пальцами в волосы младшего, потянул за пряди. Их языки встретились, мокро и грязно. Сонхва выдохнул в рот Уёну и подался бёдрами вперёд, не думая, кто это и зачем. Просто хорошо. Просто пьяно. Просто музыка и горячие руки. В этот момент из дверей туалета вышел Хонджун. Он ещё вытирал лицо тыльной стороной ладони, когда краем глаза заметил знакомый силуэт. Свет — синяя стробоскопическая вспышка — упал прямо на них, выхватив из полумрака. На секунду, на один удар сердца, Хонджун увидел всё: как Уён держит Сонхва за шею, слегка придушивая, как Сонхва плавится в его руках, как их губы сливаются в откровенном, влажном поцелуе. Как пальцы старшего в волосах младшего. Как их тела движутся в едином ритме — грязном, пошлом. Ким застыл. В голове взорвалось короткое, острое: «Твою мать». Ревность ударила под дых — глухая, злая, собственническая. Захотелось вмешаться. Схватить обоих за шкирки, наорать, Уёну — прописать по лицу, чтобы неповадно было трогать чужое. Его Сонхва. Его. Только его. Но одновременно, где-то глубоко, Хонджун замер ещё и от другого. Это выглядело… красиво. Пиздец как красиво. И пиздец как пошло. Свет падал на них так, будто кто-то снимал дорогую, грязную эстетику: длинные волосы Сонхва разметались по плечам, серая футболка задралась, открывая полоску живота, пальцы Уёна сжимали его шею. Они были не в центре танцпола, чуть в стороне, и эта полускрытость делала сцену ещё более интимной. Хонджун никогда не видел Сонхва со стороны. Никогда не представлял, как тот целуется с кем-то другим. Потому что знал: Сонхва только его. Был уверен. Спал с ним, просыпался, пил кофе из одной кружки. И вот сейчас он смотрел на своего парня в объятиях Уёна — и понимал, что между ними нет никакой химии. Никаких романтических чувств. Никакой запретной любви. Только алкоголь. Пьяный, слепой, животный алкоголь. Уёну просто захотелось поцеловаться, а Сонхва оказался слишком пьян, чтобы сказать «нет». И это было даже хуже, чем если бы между ними что-то было. Потому что это ничего не значило. Вообще ничего. Вместо того чтобы развернуться, он вдруг усмехнулся — криво, опасно и двинулся вперёд. Бесшумно, как хищник. Он подошёл к Сонхва сзади. Тот не заметил — слишком погружён в поцелуй, в мокрый рот Уёна, в чужие пальцы на своей шее. Хонджун положил ладони на его талию поверх футболки, медленно, почти невесомо. Пак вздрогнул, но не отстранился. Горячее дыхание коснулось его затылка. — Хва-я, — шепнул Хонджун прямо в ухо, почти неслышно сквозь музыку. — Ты мой. Он поцеловал Сонхва в шею сзади — чуть ниже затылка, туда, где волосы начинали завиваться от влаги. Медленно, с языком, проводя по коже. Сонхва выдохнул — длинно, дрожаще и его руки, до этого лежавшие на плечах Уёна, бессильно скользнули вниз. Уён, увидев Хонджуна, сначала замер с круглыми глазами, ожидая скандала. Но блондин не злился. Он смотрел на младшего с каким-то тёмным, разрешающим выражением. И Уён понял. Не словами — телом. Он снова потянулся к Сонхва — теперь уже спокойнее, но не менее жадно. Снова поцеловал в губы, а затем спустился ниже к шее, к ключицам, которые виднелись в вырезе серой футболки. Провёл языком по влажной коже, слизывая капельки пота, смешанные с чужим парфюмом. Пак застонал тихо, сквозь зубы, и запрокинул голову назад, на плечо Хонджуна. И тут же получил поцелуй в шею уже с двух сторон: Уён — спереди, у яремной впадины, Хонджун — сзади, чуть выше позвонков. Слишком много. Слишком горячо. Сонхва прерывисто вздохнул и вцепился пальцами в ткань олимпийки Уёна, не зная, за что держаться. — Джу-уни… — прошептал он разбито. Руки Хонджуна, всё это время лежавшие на талии Сонхва поверх футболки, скользнули вниз, под ткань. Ладони блондина оказались на голой коже живота, горячие, чуть шершавые, и поползли вверх, к груди. Сонхва выгнулся дугой, когда пальцы нашли его соски. Хонджун ласкал их медленно, с нажимом, чуть оттягивая, заставляя Сонхва выгибаться ещё сильнее. — Нравится? — голос Хонджуна низкий, в самое ухо. Сонхва не мог ответить — язык прилип к нёбу. Его тело жило своей жизнью: бёдра сами собой двигались в такт музыке, прижимаясь то к Уёну спереди, то к Хонджуну сзади. Уён, не отставая, снова впился губами в его шею — открыто, с языком, с прикусом, оставляя влажные следы. Одной рукой он держал Сонхва за талию, не давая упасть, а второй опустился на его ягодицы, привычно, нагло сжимая. Сонхва потерял счёт реальности. Он чувствовал только руки — везде, на груди, на талии, на шее, на затылке. Губы — влажные, жадные, с двух сторон. Язык — слизывающий пот, касающийся мочки уха, проводящий по ключице. Его футболка задралась окончательно, открывая живот и грудь, а ладони Хонджуна продолжали своё дело — ласкали соски, сжимали, тянули, заставляя Сонхва скулить в поцелуи Уёна. — Я… я сейчас… — выдохнул Сонхва, не зная, что именно «сейчас». Уён оторвался от его шеи на секунду, посмотрел на Хонджуна поверх плеча Сонхва. В его кошачьих глазах читался тот же пьяный угар, но теперь — с намёком на вопрос: «Что дальше?» Хонджун, не прекращая ласкать грудь Сонхва, усмехнулся и едва заметно кивнул в сторону выхода. И прошептал Сонхва на ухо, почти не разжимая губ: — Потерпи, Хва-я. Это только начало. Сонхва дрожал в их руках — обессиленно, покорно, с приоткрытым ртом и закатившимися глазами. Уён всё ещё сжимал его ягодицу, а Хонджун продолжал медленно, мучительно ласкать сосок, не давая телу старшего остыть. Музыка била где-то далеко, люди танцевали вокруг, но для Сонхва сейчас существовали только эти четверо рук, эти губы, этот стыд и это жаркое, животное «хорошо». — Джуни, — прошептал Сонхва, не в силах говорить громче. — Пожалуйста… не здесь… Хонджун усмехнулся ему в затылок, но ладони убрал — из-под футболки, на талию. Взял себя в руки. Перевёл взгляд на Уёна. Тот стоял напротив, тяжело дыша, с взмокшей чёлкой и чётко стоящим членом под шортами — это было заметно даже в полумраке. — Уён-а, — голос Хонджуна был ровным, почти спокойным, но с металлическими нотками капитана, который привык отдавать приказы. — Ты сейчас вызываешь Сана. Пусть забирает тебя. Немедленно. Уён моргнул, пытаясь переварить. Потом кивнул — резко, как в армии. Достал телефон, трясущимися пальцами нашёл контакт Чхве. Нажал вызов. В клубе было шумно, но он отошёл на пару шагов и прокричал в трубку что-то вроде «Сан-а, забери меня, адрес скину, пожалуйста, срочно». По голосу было понятно, что Сан не спрашивает лишнего — только короткое «еду». Чон вернулся, пряча телефон в карман шорт. Глянул на Хонджуна — виновато, но с искрой того самого кошачьего огня. — Он через полчаса будет, — сказал Уён. — Мне ждать на улице? — Да. И чтобы духу твоего здесь не было, — Хонджун кивнул в сторону выхода. — И, Уён-а… — блондин шагнул ближе, понизил голос. — Если ты кому-нибудь расскажешь, что здесь было… я тебя лично урою. Уён сглотнул. Кивнул. Бросил последний взгляд на Сонхва — тот стоял, прислонившись спиной к колонне, с закрытыми глазами, с задраной футболкой, с мокрой шеей и припухшими губами. Красивый. Пьяный. Чужой. — Хён… — тихо сказал Уён, обращаясь к Сонхва. — Прости. Сонхва не ответил. Или не услышал. Уён развернулся и растворился в толпе. Хонджун выждал несколько секунд, потом взял Сонхва за запястье жёстко, почти до боли и поволок за собой. Не к выходу, а в противоположную сторону, мимо танцпола, мимо бара, к узкому коридору, где виднелись таблички «WC». Сонхва спотыкался, цеплялся ногами за чужие кроссовки, но Хонджун не сбавлял шага. Они влетели в туалет. Здесь было чуть тише, пахло дезинфекцией, перегаром и дешёвым освежителем воздуха. Три кабинки — две заняты, из одной доносились подозрительные звуки, будто кто-то пришёл туда развлечься. Третья оказалась свободной. Хонджун затащил Сонхва внутрь, захлопнул дверь на щеколду. Тесно. Душно. Пак прислонился к пластиковой перегородке, глядя на Хонджуна мутными, испуганными глазами. — Джуни, я… — Заткнись, — оборвал Хонджун. Он навис сверху, одной рукой упёрся в стену у головы Сонхва. А второй — взял его за подбородок, пальцы сжали челюсть, заставляя поднять глаза. Сонхва послушно посмотрел на него — мутно, испуганно, с капельками слёз на ресницах. — Ты позволил ему себя трогать, — голос Хонджуна ледяной. — Ты целовался с ним. Ты стонал от его рук. На людях. Среди клуба. — Он шагнул ближе, почти касаясь грудью груди Сонхва. — Ты мой, Хва-я. Только мой. И за это нужно платить. — Джуни, пожалуйста, я не… я был пьян, я не понимал… — Вот и я тебе помогу понять. Хонджун резко развернул Сонхва лицом к стене, толкнул вперёд, так что тот упёрся ладонями в пластиковую панель. Серую футболку задрал до лопаток, открывая спину — бронзовую, с выступающими позвонками, с тонкой линией позвоночника, по которой Хонджун невольно провёл взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси злости и желания. Широкие чёрные джинсы сидели на бёдрах, и Хонджун рывком спустил их вместе с бельём до колен. Сонхва всхлипнул от резкого движения, от холода, от стыда — холодный воздух клуба коснулся голой кожи, и по телу пробежали мурашки, смешиваясь с жаром, который разливался где-то внизу живота. — Не дёргайся, — приказал Хонджун, и в его голосе Сонхва услышал не только злость, но и хрипотцу возбуждения, которое тот пытался сдерживать. Первый шлепок — не сильный, скорее обозначающий. Ладонь опустилась на ягодицу, оставляя розовый отпечаток. Сонхва дёрнулся, прикусил губу не столько от боли, сколько от неожиданности и от того, как этот звук разнёсся по тесной кабинке, как тепло расползлось по коже от удара. — Считай, — велел Хонджун. — Вслух. Второй шлепок — чуть сильнее. Третий. Сонхва считал срывающимся голосом: «Два… три…» На пятом ударе ладонь оставила уже красный след, и Сонхва взвыл, прижимаясь лбом к холодной стене. Его пальцы скользили по пластику, ногти царапали граффити. Внутри всё горело — и от ударов, и от стыда, и от того, что он понимал: Хонджун прав. Он позволил. Он не остановил Уёна. И сейчас каждое прикосновение ладони Кима было как выдох — больно, но честно. — Джуни, больно… — прошептал Сонхва, и голос его дрожал, но в этой дрожи было не только страдание, но и что-то ещё — покорность, желание искупления. — А должно быть приятно? — Хонджун провёл ладонью по горячей, покрасневшей коже, чуть сжал пальцами, впиваясь. От этого прикосновения Сонхва выгнулся, не в силах сдержать тихий, сдавленный стон. Боль смешивалась с нежностью, и это было хуже всего — потому что его тело откликалось на Хонджуна даже сейчас, даже после всего. — Ты делаешь больно мне, когда позволяешь другим к себе прикасаться. Теперь моя очередь. В голосе Кима слышалась горечь. Он сам чувствовал, как дрожат его пальцы — не от слабости, а от того, как сильно он хочет одновременно наказать и приласкать, сломать и собрать заново. Каждый шлепок отдавался в его собственной груди глухой, тяжёлой вибрацией. Шестой шлепок. Седьмой. Сонхва уже не считал — он плакал, беззвучно, размазывая слёзы по щекам, но не просил остановиться. Слёзы текли по щекам, падали на пластик стены, смешивались с чужими надписями. Его тело дрожало мелкой дрожью, каждый удар отзывался во всём теле, но где-то внутри, на дне этого унижения и боли, пульсировало горячее, запретное возбуждение. Его член был твёрдым, и это было самым постыдным. Как он может хотеть этого? Как может хотеть Хонджуна ещё сильнее от того, что его бьют? Хонджун заметил. Конечно, заметил. Он увидел, как напряжены бёдра Сонхва, как его дыхание сбивается не только от боли, как он непроизвольно подаётся назад, навстречу ладони. И это зрелище — Сонхва, плачущий, покрасневший, с твёрдым членом, прижатый к стене кабинки — ударило Хонджуну в пах сильнее любого виски. Он прижался к спине Сонхва всем телом, чувствуя жар его кожи, дрожь его мышц, запах пота и алкоголя, смешанный с чем-то сладким, родным. Провёл рукой вперёд, сжал его член и услышал, как Пак простонал сквозь зубы уже по-другому, не от боли, а от обжигающего удовольствия., которое невозможно было скрыть. — Нравится, Хва-я? — прошептал он в ухо, и в этом шёпоте была и нежность, и жестокость одновременно. — Нравится, когда тебя наказывают? Старший не ответил. Он только сильнее прижался лбом к стене и выдохнул длинно, прерывисто, позволяя Хонджуну делать с ним всё, что тот захочет. Сонхва только всхлипнул, подаваясь бёдрами в ладонь. Хонджун расстегнул свои широкие брюки на резинке, освободил член — уже твёрдый, налитой. Достал из заднего кармана маленький пакетик лубриканта, который неоднократно пригождался, учитывая их разнообразную сексуальную жизнь и то, каким ненасытным иногда бывал Сонхва. Разорвал зубами, щедро нанёс на пальцы, а затем на себя. — Расслабься, — приказал он, входя в Сонхва сзади, резко, одним толчком. Сонхва закричал коротко, сдавленно, прикусывая тыльную сторону ладони. Тесно, горячо, почти больно. Но внутри всё горело, и через секунду боль смешалась с тягучим, вязким удовольствием. Хонджун двигался жёстко, ритмично, вбиваясь в него у стены кабинки. Внутри было невыносимо узко и горячо. Стенки сжимали его член с каждым толчком, обволакивали живым, пульсирующим жаром. Он чувствовал, как Сонхва непроизвольно сжимается вокруг него, особенно когда очередное движение задевало что-то глубокое внутри. От этого Хонджуна накрывало новой волной возбуждения, дыхание сбивалось, пот стекал по спине под чёрной футболкой. В кабинке стало душно до предела — их собственные запахи, смешанные с лубрикантом и потом, ударяли в голову сильнее любого алкоголя. Одной рукой он держал Сонхва за бедро — пальцы впивались в кожу, наверняка оставляя синяки, но Хонджун не мог ослабить хватку, боясь, что иначе они оба рухнут на грязный пол. Другой — за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгибаться в спине. Сонхва покорно принимал эту позу, и каждый раз, когда Хонджун входил до конца, из его горла вырывался не то стон, не то всхлип. Сам Пак уже не понимал, где кончается боль и начинается удовольствие. Внутри всё горело, растянуто до предела, и каждое движение Хонджуна отзывалось искрами под веками. Его пальцы царапали пластиковую стену, ногти скребли по граффити. Он чувствовал, как член Хонджуна пульсирует внутри него — широкий, горячий. От того, как плотно тот входил, у Сонхва перехватывало дыхание, и он ловил себя на мысли, что хочет ещё — глубже, жёстче, даже если завтра будет не разогнуть спину. Пот заливал глаза, солёный и едкий, но он не мог вытереть его. Оставалось только моргать и терпеть, наслаждаясь тем, как Хонджун берёт его грубо, собственнически, вымещая всю ревность и злость. А Хонджун с каждым толчком чувствовал, как Сонхва сжимается вокруг него — особенно сильно в моменты, когда боль становилась слишком острой. Эти спазмы сводили с ума, заставляли терять контроль. Он ускорился, въезжая почти до основания, и в какой-то момент поймал себя на том, что шепчет: «Мой… только мой…» — сам не зная, обращаясь к Сонхва или к самому себе. — Чей ты? — выдохнул он между толчками. Голос низкий, хриплый, срывающийся от напряжения. Пот капал с его чёлки на спину Сонхва. — Твой, — прошептал Сонхва, задыхаясь. Слова выходили вместе с выдохами, разбитые на слоги каждым новым толчком. — Только твой, Джуни… — Повтори. — Твой… твой… только твой… Хонджун ускорился, входя всё глубже, почти жестоко. Теперь он не просто двигался — он вбивался, грубо, собственнически, и каждый толчок сопровождался влажным, грязным шлепком тела о тело, который разносился по всей уборной, перекрывая даже музыку из-за двери. Пластиковая перегородка ходила ходуном, ударяясь о соседнюю кабинку. Где-то за дверью кто-то мыл руки, кто-то смеялся, но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания, влажных звуков тела и сдавленных, разбитых стонов. Сонхва зажимал рот тыльной стороной ладони, кусал костяшки, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и слюной, капали на пластик стены. Его трясло от каждого толчка, от каждого удара, от того, как Хонджун брал его, жёстко, жадно, не оставляя пространства для дыхания. И в этом было что-то освобождающее. Он перестал быть собой — Паком Сонхва, старшим, длинноволосым красавцем, которого все хотели. Он стал просто вещью в руках Хонджуна. И это ощущение быть вещью, быть используемым, быть наказанным ударяло в голову сильнее любого алкоголя. Хонджун чувствовал, как Сонхва сжимается вокруг него — особенно сильно, когда очередной толчок задевал что-то глубокое, болезненное, сладкое. Эти спазмы сводили с ума. Он наклонился ниже, губы почти касались уха Сонхва. — Ты думал, я не замечу, как ты наслаждался? — прошептал он, и в голосе сквозила ледяная насмешка. — Как ты стонал под ним? Как позволял ему трогать себя? Тебе мало моих рук, Хва-я? Мало того, как я тебя трахаю? Сонхва только всхлипнул в ответ, сильнее вгрызаясь в собственную ладонь. Он не мог отрицать. Не мог сказать, что это неправда. Потому что ему всегда было мало. Он был ненасытным и Хонджун знал это лучше всех. Знал, как Сонхва просит добавки ночью, когда они уже устали оба. Знал, как тот тянется за новыми ласками, когда, казалось бы, хватит. И сейчас, даже сквозь боль и унижение, Сонхва хотел большего. Глубже. Жёстче. — Ты слышишь, как тебя трахают? — продолжил Хонджун, не сбавляя темпа. — Пусть все слышат. Пусть знают, чья ты шлюшка. Сонхва протяжно застонал — громче, чем хотел, и тут же зажал рот, боясь, что его голос вырвется наружу. Стыд жёг щёки, но между ног пульсировало горячо и требовательно. Каждый шлепок тела о тело отдавался в ушах, и он ненавидел себя за то, как сильно ему это нравилось. — Блядь, — выдохнул Хонджун ему в затылок, и это слово прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. — Как тебе не стыдно, Хва-я? Как ты позволял чужим рукам лапать тебя? Как тебе было не противно? Он резко дёрнул Сонхва за волосы, оттягивая голову назад, заставляя шею выгнуться до предела. Позвоночник прогнулся в пояснице, ягодицы сильнее прижались к паху Хонджуна, и тот вошёл ещё глубже, почти жестоко. Сонхва вскрикнул — сдавленно, сквозь зубы, и его руки беспомощно заскребли по стене. — Ты наверное даже не думал, что я увижу, да? — продолжил Хонджун, не сбавляя ритма. Его голос был низким, вкрадчивым, с нотками опасной насмешки. — Или наоборот — хотел, чтобы я увидел? Хотел, чтобы я приревновал? Чтобы я делал с тобой вот так? Он свободной рукой обхватил горло Сонхва — не сильно, но ощутимо, пальцы легли на кадык, чуть сдавили с боков. Пак захрипел, глаза закатились, но вместо страха по телу разлилась новая, острая волна возбуждения. Он не сопротивлялся, наоборот, подался назад, прижимаясь задом ещё теснее, позволяя душить себя ровно настолько, чтобы перед глазами поплыли цветные пятна. — Не делай вид, что тебе больно, — прошептал Хонджун прямо в ухо, и его дыхание обжигало влажную кожу. — Я же знаю, что ты любишь, когда с тобой обращаются как с дешёвой шалавой. Только со мной ты можешь быть таким, Хва-я. Только я могу дать тебе то, что ты хочешь. Никто другой. Он отпустил горло и снова вцепился в волосы, заставляя Сонхва прогнуться в спине ещё сильнее — так, что лопатки почти свело, а поясница выгнулась дугой, насколько это вообще было возможно в тесной кабинке. Каждый толчок теперь приходился под новым углом, глубже, острее. Сонхва уже не пытался сдерживать стоны, они вырывались сами, мокрые, похожие на всхлипы. — Джуни… пожалуйста… — прошептал он, не зная сам, о чём просит. Остановиться? Продолжать? Сильнее? — Что «пожалуйста»? — Хонджун усмехнулся, и в этой усмешке была и жестокость, и нежность. — Получи, чего хотел. — С этими словами он вбился в Сонхва особенно резко, глубоко, заставляя того скулить. — Получи, блядь. — Ещё один толчок, грубый, почти злой, и Сонхва всхлипнул, вцепившись ногтями в стену. Он ускорился, вколачиваясь в Сонхва с глухими, хлюпающими звуками, которые наверняка были слышны за пределами кабинки. Но ему было плевать. Ему хотелось, чтобы все знали — этот ненасытный Сонхва принадлежит только ему. — Ты моя сучка, Хва-я, — выдохнул Хонджун, наклоняясь ниже, губами касаясь мокрой шеи. — Скажи это. Скажи, что ты сучка. — Нет… — всхлипнул Сонхва, мотая головой, но слёзы текли сильнее, а тело предательски подавалось навстречу каждому толчку. — Я не… я не сучка… — Нет? — Хонджун усмехнулся и резко дёрнул его за волосы, заставляя запрокинуть голову ещё выше. — А кто только что позволял себя лапать? Кто плакал от того, как его шлёпают? Кто сейчас насаживается на мой член, как последняя шлюха? — Джуни, пожалуйста… — Сонхва захныкал громче, его голос ломался, но отрицание уже звучало неубедительно. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от этих слов, как стыд и возбуждение переплетаются в один тугой, горячий узел. — Пожалуйста — что? — Хонджун сжал пальцами его челюсть, разворачивая лицо к себе, заставляя смотреть в глаза — мутные, заплаканные, полные стыда и желания. — Признай, какая ты грязная сучка. Признай, что тебе это нравится. — Нравится, — прошептал Сонхва, сдаваясь, голос сорвался на хнычущий всхлип. — Мне нравится, Джуни… только ты… — То-то же, — Хонджун отпустил его лицо и снова вцепился в бедро, заходя ещё глубже. — Моя сучка. Моя. Никто больше не посмеет к тебе прикасаться. Понял? — Понял… — выдохнул Сонхва, уже не пытаясь сдерживать ни слёзы, ни стоны. Хонджун резко вышел из него, развернул, толкнул назад. Сам сел на крышку унитаза — пластик скрипнул под весом, но выдержал. И потянул Сонхва за собой, усаживая сверху, на свои бёдра, лицом к лицу. — Смотри на меня, — приказал Хонджун, и голос его был низким, хриплым, срывающимся от напряжения. — Не отводи глаз. Пак послушно уставился в его лицо — мутным, пьяным, заплаканным взглядом. Губы его были припухшими, искусанными в кровь, на щеках размазаны слёзы и пот, волосы слиплись на висках. Он выглядел разбитым, грязным и невероятно красивым в своей покорности. Хонджун обхватил его горло одной рукой — пальцы легли на кадык, сдавили с боков, не сильно, но ощутимо, заставляя воздух проходить с трудом. Вторая рука легла на поясницу, придерживая, направляя, чтобы Сонхва сам насадился на член — медленно, глубоко, до основания. Тот всхлипнул, опускаясь, и замер, чувствуя, как внутри всё растягивается и заполняется. Они оба часто, сбито дышали — Хонджун открытым ртом, Сонхва — сквозь сдавленное горло. На лбу у блондина выступила испарина, капельки пота стекали по вискам, смешиваясь с чёлкой. На шее вздулись вены от злости, от напряжения, от того, как сильно он сжимал челюсть, сдерживая рвущийся наружу рык. — Видишь, что ты со мной делаешь? — прошептал Хонджун, чуть ослабляя хватку на горле, чтобы Сонхва мог ответить. — Как ты меня бесишь. Как я хочу тебя… одновременно убить и трахать. — Тогда трахай, — выдохнул Сонхва, и в его голосе не было вызова — только мольба. — Пожалуйста, Джуни… трахай… Хонджун усмехнулся криво, опасно и снова сжал пальцы на шее, заставляя Сонхва запрокинуть голову и выгнуть спину. А затем начал двигаться снизу вверх, резко, глубоко, каждый раз вбиваясь в самое нутро. Пластиковая крышка скрипела под ними, влажные шлепки разносились по кабинке, а Сонхва, не в силах сдержаться, стонал громко, открыто, не зажимая рот. Хонджун не сводил с него глаз, следил за каждым движением бровей, за тем, как Сонхва прикусывает губу, как его зрачки расширены, как слёзы текут по щекам. И от этого зрелища — заплаканного, пьяного, полностью подчинившегося Сонхва — у Хонджуна внутри всё переворачивалось. Злость смешивалась с нежностью, ревность — с гордостью. Сонхва кончил первым — от переизбытка ощущений, от удушья, от позора, от того, как глубоко и грубо в него входили. Его тело выгнулось дугой, голова упала на плечо Хонджуна, пальцы вцепились в его чёрную футболку, сминая ткань. Он сжался вокруг члена Хонджуна так сильно, что тот зарычал, вцепившись свободной рукой в бедро Сонхва, и сделал ещё несколько резких, почти жестоких толчков, прежде чем кончить следом — глубоко, с рычанием, уткнувшись лицом в мокрую шею Сонхва. Несколько секунд они сидели так, сплетённые, тяжело дыша. Пот капал с обоих, в кабинке пахло сексом, потом и лубрикантом. Ким аккуратно помог Сонхва подняться с себя — придержал за бёдра, чтобы тот не упал на ослабевших ногах. Молча, но не грубо. Сначала поправил на Сонхва футболку — опустил её, разгладил складки на спине, заправил край в джинсы. Затем поднял с пола его бельё и джинсы, помог надеть — сначала трусы, потом джинсы, аккуратно застегнул пуговицу и молнию. Пальцы его двигались быстро, привычно, но без лишней спешки. Сам Хонджун привёл себя в порядок — убрал член, поправил брюки, заправил футболку, провёл ладонью по волосам, смахивая испарину со лба. Всё это время он не сводил глаз с Сонхва — тот стоял, прислонившись к стене, всё ещё тяжело дыша, с мокрыми щеками и припухшими губами. Младший шагнул к нему, взял за подбородок, заставляя поднять голову, и поцеловал в губы глубоко, влажно, с языком, не спрашивая разрешения. Сонхва всхлипнул в поцелуй, но ответил — покорно, вцепившись пальцами в рукава его футболки. Когда Хонджун отстранился, он провёл большим пальцем по нижней губе Сонхва и прошептал, почти касаясь его рта: — И не думай, что я с тобой закончил на сегодня. Дома продолжим. Ты у меня ответишь за всё. До утра. Сонхва судорожно выдохнул и кивнул — в глазах его смешались страх, стыд и предвкушение. Хонджун поцеловал его в лоб — уже нежно, почти просяще — и отстранился. — Выходим по одному. Я — первый. Жди пару минут и иди к выходу. Вместе поедем домой. Он щёлкнул щеколдой, вышел из кабинки — и исчез в коридоре. А Сонхва остался стоять, прижимаясь лбом к холодной стене, с горящими ягодицами, саднящим горлом и мыслью, которая пульсировала где-то глубоко, постыдная и тёплая: «Только его. И он ещё не закончил».