Осколки, что цветут

Когда Джинкс вошла в общий зал, Бензо даже не поднял головы. Он продолжал чистить автомат — методично, сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь. Или будто он просто не хотел смотреть на неё. Скрэб, в отличие от него, замер. Старые чертежи выпали из рук и веером разлетелись по полу, но он даже не нагнулся их подобрать. Смотрел на Джинкс так, будто увидел призрака. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Новички — парень по имени Денни и девушка с выбритым виском, которую все звали просто Молчунья — переглянулись и отодвинулись на скамейке, освобождая место. Или просто отодвигаясь от неё подальше. — Привет, — сказала Джинкс. Голос звучал странно. Не тот надломленный шёпот, которым она говорила с Экко в комнате. И не тот безумный смех, который помнили все. Просто... привет. Как у обычного человека. Никто не ответил. Экко подошёл к ней ближе. Остановился в полушаге, не касаясь, но готовый в любой момент встать между ней и остальными. — Она будет жить здесь, — сказал он громко, обращаясь ко всем. — Это не обсуждается. — Я и не обсуждаю, — буркнул Бензо, не поднимая головы. — Ты тут главный. Твои решения. Но я не обязан с ней здороваться. — Бензо... — Что? — он наконец поднял взгляд. Тёмные глаза, обведённые усталостью, упёрлись в Экко, потом в Джинкс, потом снова в Экко. — Ты хочешь, чтобы я простил её? За моих людей? За тех, кто верил мне, пошёл за мной и сгорел на мосту, потому что она решила устроить фейерверк? — Это был не фейерверк, — тихо сказала Джинкс. — А что? — Война. Бензо усмехнулся. Криво. Зло. — Война, значит. А ты кто на этой войне была? Солдат? Генерал? Или просто бешеная собака, которую спустили с поводка? — Бензо, достаточно, — Экко сделал шаг вперёд, но Джинкс положила руку ему на грудь. Остановила. — Нет, — сказала она. — Он прав. Все замерли. Джинкс смотрела на Бензо. Не отводила взгляд. Не моргала. В её глазах не было вызова — только странная, незнакомая ему самому усталость. — Я была бешеной собакой, — сказала она. — Меня научили кусать. Меня научили, что мир — это клетка, и единственный способ выжить — сломать прутья, даже если поранишься сам и поранишь всех вокруг. Я не прошу тебя меня прощать. Я даже не прошу тебя смотреть на меня. Я просто... — она запнулась, и Экко почувствовал, как её пальцы дрожат на его груди, — ...я просто хочу попробовать быть чем-то другим. Потому что если я не попробую — то та собака победит. А я не хочу, чтобы она побеждала. Не здесь. Не сейчас. Тишина. Слышно было, как тикают часы на стене — Экко починил их на прошлой неделе, и теперь они отсчитывали секунды с назойливой точностью. Бензо смотрел на Джинкс. Долго. Так долго, что Скрэб начал ёрзать на месте, а Молчунья опустила глаза в пол. Потом Бензо отложил автомат. Встал. Подошёл к Джинкс вплотную — так, что разделял их один шаг. — Ты правда хочешь попробовать? — спросил он тихо. — Правда. — Тогда докажи. Не словами. Я не верю словам от тебя. Словами ты умеешь стрелять не хуже, чем из своего гранатомёта. Докажи делом. Поживи здесь. Помоги. Не взрывай ничего хотя бы месяц. И тогда, может быть, я перестану видеть во врага. Он развернулся и вышел из зала, хлопнув дверью. Тишина стала ещё плотнее. — Он придёт в себя, — сказал Скрэб, первым нарушив молчание. — Он просто... он много потерял. Мы все много потеряли. — Я знаю, — кивнула Джинкс. Она посмотрела на новичков. Денни и Молчунья смотрели на неё с ужасом и любопытством одновременно. Как на ожившую легенду. Или на бомбу замедленного действия. — Я не кусаюсь, — сказала Джинкс. — Теперь. В основном. Денни нервно хохотнул. Молчунья едва заметно улыбнулась. Экко выдохнул. Неосознанно. Громко. — Всё хорошо, — сказал он, обнимая Джинкс за плечи. — Ты справилась. — Это не было «справилась», — прошептала она, когда он увёл её обратно в комнату. — Это было «не убила никого при разговоре». Это низкая планка, Экс. — Для тебя — высокая. Она хмыкнула. Но не спорила. --- Той ночью она не спала. Лежала на спине, уставившись в потолок, и гладила свой живот. Круговыми движениями. Медленно. Будто пыталась успокоить не только себя, но и того, кто рос внутри. Экко сидел рядом на полу, прислонившись к кровати. Не спал тоже. — Я чувствую, — сказала она вдруг. — Что? — Их. Он повернул голову. Посмотрел на её профиль — острый нос, впалые щёки, синие волосы, разметавшиеся по подушке. — Их? — переспросил он. — Ты говорила «оно». Всё это время ты говорила «оно». — Я врала. — Она взяла его руку и положила себе на живот. — Не знаю, откуда знаю. Но знаю. Там двое, Экко. Я чувствую два сердцебиения. Разные. Одно быстрое-быстрое, как будто боится. А второе спокойное. Слишком спокойное. Как ты. Он замер. Ладонь ощущала тепло её тела. И ещё что-то — едва уловимое движение. Или просто биение её пульса. Или его собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. — Ты уверена? — спросил он хрипло. — Нет. Но когда я была маленькой — до того, как всё сломалось — я всегда чувствовала то, чего не видела. Где Вандер прячет сладости. Когда Виктор придёт домой злой. Что Силко задумал на самом деле. Я чувствовала. А потом перестала. Потому что чувствовать было больно. Но сейчас... сейчас я снова чувствую. И там, — она нажала его ладонью на живот, — там двое. Я готова спорить на что угодно. Экко молчал. Думал. Представлял. Двое. Одна комната. Одна кровать. Одна Джинкс, которая не умеет заботиться даже о себе. Один он, который не умеет спасать всех, кого любит. Двое. — Тогда нам понадобятся две кроватки, — сказал он наконец. Джинкс повернула голову. Посмотрела на него снизу вверх. — Ты не думаешь, что я сошла с ума? — Думаю. Но это не отменяет того, что ты можешь быть права. Она улыбнулась. Ту самую улыбку — настоящую, детскую, с ямочкой на левой щеке. — Я люблю тебя, Экс. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Потому что я никогда не говорила это раньше. Не так. Не без иронии. Я люблю тебя. И я боюсь. Потому что если я испорчу и это — у меня ничего не останется. Он наклонился. Поцеловал её в лоб. Долго. Нежно. — Не испортишь, — шепнул он. — Потому что я не дам. Мы не дадим. Вместе. Она закрыла глаза. Пальцы на её животе переплелись с его пальцами. А где-то там, глубоко внутри, бились два маленьких сердца. Разные. Но теперь — их.