А что вы готовы отдать за мечту?

Будучи практически бессмертным, я перестал ощущать время. Спустя первые лет сто, мне просто надоело считать. Да и места на стене для моих тюремных засечек почти не осталось. Хотя, смотря на некоторых людей, складывается ощущение, что у них впереди намного больше лет, нежели у меня. Они не ценят времени, растрачивают себя по пустякам. Помните, когда я рассказывал о плате за дурацкие мечты, она выглядела плевой, но, если мы представим, что человек попросил какого-то повышения, до коего ему оставалось всего несколько лет, то цифры становятся увесистыми. Да, в размерах моей жизни шесть лет кажутся ничтожными, вот только сделайте перерасчет на человеческие года. Желая ускорить естественный ход бытия, кто-то может не увидеть, как пойдет и заговорит их ребенок, пропустить свадьбу дочери или рождение внука. Занимаясь рассуждениями на подобные тематики, всегда невольно прихожу к логическому выводу, что палачом в их судьбе выступаю именно я, отчего чувство хтони и вины накрывают меня свинцовым одеялом, поэтому оставлю данную демагогию для философов и идеологов. Почему же я «практически» бессмертный? Да и вообще, как я набрел на вакансию такую чудесную? Как вы могли заметить, контора у нас непосредственно под начальством Небес, соответственно ни один HR вам её предложить не сможет. Чтобы получить должность, как и на Земле, нужно попасть в офис. Данными окольными путями я хочу сказать, что умер я уже давненько. Насколько было написано в личном деле, во времена Ивана Грозного в какой-то маленькой деревушке под Муромом. Так как умер я в самом младенчестве, жизни на Земле особо не застал, но, снова же, исходя из записей документов, нарекли меня Мишкой Демьяновым. На Небесах клеркам имен не дают, просто сокращают до инициалов и приписывают номер. Так что пора представиться, зовут меня МД-108. Когда я в командировке на Земле, это имя вспоминаю сугубо при заполнении очередного отчета, не более. Была одна забавная история на эту тему. Годах в 1630-х работал со мной в округе один такой же клерк, только звали его АК-47. Как хорошо, что на пенсию он еще при Анне Иоанновне вышел, а то его тонкая душевная организация бы попросту не выдержала моря каламбуров, доступных только моему воображению. Работником на Небесах может стать только безгрешное существо, поэтому все дети, умершие до года, попадают к нам на воспитание. Есть отдельные детские сады и школы, в которых подготавливают будущих высококвалифицированных белых воротничков. В зависимости от склонностей дитя выбирается и его профиль. Во мне превалировала коммуникабельность и стрессоустойчивость, поэтому теперь я здесь. Даже не знаю, стоило ли мое спасение этого или нет, но контракт я подписал ещё когда не мог вымолвить и слова. Забавно, что на Небесах условия работы вполне рабские. Еще о какой-то святости вещают. Ну хоть путевку в санаторий в Эдемском саду дают раз в полвека. На самом деле, это были одни из самых приятных периодов моего существования. Прогуливался по вечноцветущим аллеям, кушал свежие фрукты прямо с веток. Нет, в Эдеме не вырубили яблони, а сам миф про грехопадение выдумали маркетологи груш. Кстати, рекламная кампания возымела такой успех, что про дурную славу несчастных яблок знают во всем мире. Жаль только, что популярность груш от этого особо не изменилась. Только в отпуске в Эдеме у меня была возможность познакомится с коллегами по цеху из других стран. Небеса — контора большая, работаем на обслуживание всего мира, только облик сотрудников и названия услуг рознятся. Особенно заметны различия между западными и восточными департаментами. Например, в России желания у людей почти всегда присутствуют и довольно конкретные. Но встретился мне на пляже один клерк из Индии, так по его рассказам там вообще не работа, а сказка. — У нас людям религия не позволяет особо желать чего-то материального. Обычно отвечают что-то про карму и Сансару, Тришну и необходимость самостоятельно отринуть клеши, чтобы достичь Нирваны. На самом деле, это очень верная позиция. Не желая ничего менять экстраординарным путем, они сохраняют свою жизнь спокойной. Все решения принимают без внешнего вмешательства — значит сами контролируют последствия. Насколько я знаю, по сравнению с нашими отделами, восточные работают без перебоев. Нагрузка на систему ниже, а значит и внештатные ситуации решаются быстрее и спокойнее. Если у вас вдруг возник вопрос, как же я переговариваюсь с коллегами из других стран, то ответ прост: на Небесах язык один, а дальше, в зависимости от вашей Родины, вы также учите и язык своей страны. Это облегчает коммуникацию между департаментами, да и документация вся хранится в едином архиве, не требуя бесчисленного количества переводчиков для расшифровки. Но главное, в чем я завидовал интернациональным коллегам — это униформа. Долгое время наш департамент не устанавливал каких-то норм в плане одежды, но нововведения не заставили себя долго ждать. После Второй Мировой Небеса решили, что ее Земные представители должны выглядеть солидно, подобающе имиджу конторы. Бог с ним с этим костюмом, к нему у меня нареканий никогда особо не было, но галстук… На протяжении всего рабочего дня я пытаюсь развязать эту удавку, оттянуть ее хоть чуть-чуть. Ощущение, что я пес на цепи у конторы, стало значительно сильнее, а этот ошейник лишь подчеркивает данный факт окружающим. Я люблю свою работу, правда, люблю. Невозможно за несколько веков не свихнутся, если это не так. Но как же она мне осточертела. Вы сами попробуйте работать с графиком семь на ноль в течение полувека. Люди — не самые приятные в общении существа, а грубить нельзя, это неэтично. Система штрафов тоже райская. Три предупреждения и выговор, выговор — отсрочка от отпуска, либо же, если преступление крайне тяжелое, лишние года к службе. А больше с нас взять нечего — зарплаты как таковой нет, только суточные, ведь тратить их попросту не на что. И, все-таки, люди недооценивают ценность времени как ресурса, я это понимаю как никто другой. Прошло 12 лет, и я возвращаюсь с повторным обходом к той самой панельке. У Небес есть какая-то своя зацикленность на дюжине, это по наследству передалось и людям. Поэтому, даже если я не встретил всех проживающих в том или ином районе, второй шанс им может выпасть только спустя больше десятка лет. Я рад, что такая возможность прописана в судьбе каждого, но мне, как исполнителю, она все же в тягость. Уже несколько раз я проходил этим маршрутом. Большой разброс по времени только усиливает контраст реальности и моих воспоминаний. Эта панелька выглядит все более ветхой, деревья растут во все стороны, и теперь ранее светлые улицы закрыты их плотной кроной, а в тени наслаждаются прохладой люди и звери. Поднимаюсь на последний этаж, с надеждой стучу в дверь, но знаю, что мне не откроют. Бабушка, что здесь жила, умерла пару лет назад, похоронена на местном кладбище. Я знал ее еще в полном расцвете сил, когда они с мужем только переехали сюда. Им повезло, попали ровно на мою смену. Тогда меня встретил ее муж, а сама девушка бегала где-то на кухне, вероятно, готовясь к визиту гостей. Она была такой живой и прыткой, что по звукам создалось ощущение, что работает свора поварят, а не одна невысокая девушка. Муж тогда загадал жить с ней душа в душу. Я исполнил, поэтому после каждой ссоры им сразу мелькали знаки, напоминавшие о силе их любви к друг другу, и они мирились. Он умер первым, но это я уже узнал из документов. Ее внучок, за чье здоровье она так пеклась, сейчас в столице, поступил и усердно учится. Боюсь, что история этой квартиры отныне закрыта для меня навсегда. Прохожу несколько этажей. Пять квартир не открыли, в трех других мечты уже исполнялись, в одной попросили богатства, в одной медовый месяц, из третьей меня прогнали. Второй этаж. Та самая дверь. Сейчас за ней скрывается уже не просто девчушка, а человек, который прошел сложный путь на работе и обзаведшийся семьей. Звоню. Через минуту она отворяет дверь. Я уж было открыл рот для приветствия, но осекся, заметив ее заплаканные глаза. Они покраснели, взгляд был измученный, щеки осунулись, а лицо приобрело нездорово бледный оттенок. Она вдруг заговорила, почти шепотом: — Это же Вы! Я Вас помню, вы мечту предлагали исполнить. Вы совсем не изменились, или это я уже брежу… — Да, здравствуйте, — начал я осторожно, — Вы не ошиблись. В прошлый раз Вы отказались от моей услуги, я здесь, чтобы предложить Вам ее еще раз. Она облегченно выдохнула и, постаравшись стереть мокрые дорожки с щек и скрыть панику, уставилась прямо на меня, своими все-такими же карими глазами: — Мой сын умирает, — небольшая пауза, словно она сама не верит, что говорит это мне. — Вы можете забрать мою жизнь за место его? Ему всего несколько месяцев, он не может просто взять и умереть! Ее голос с каждым словом был все больше похож на истерический вой. Слезы вновь полились ручьями, а ее ноги начали подкашиваться, не в силах больше удерживать груза несчастья. Я подорвался к ней, нарушив все возможные инструкции, и аккуратно придержал ее за плечи. Медленными шагами, я провел ее внутрь квартиры, носком ботинка прикрыв дверь. Внутри был беспорядок, словно она что-то пыталась отыскать. Вещи разбросаны, стол лежит на полу, детская кроватка нетронута. Я усадил ее на диван, что-то нашептывая. По ощущениям, я никогда раньше никого не успокаивал, не говоря уже о безутешной матери. Она сдалась. Уткнулась мне в плечо и кричала, плакала, била меня руками, хваталась за лацканы пиджака. А я просто ждал, был рядом и надеялся на чудо больше нее самой. Я знаю, что ничего не могу. Не могу лишить кого-то жизни, даже по его собственной воле. Не смог бы, даже если контора могла организовать подобный обмен. Мои мысли были похожи на ураган, я искал выход, искал лазейку. Должно же быть что-то! Таким малышам квоты не положены, они ещё чистый лист и понять, каким человеком они вырастут невозможно. Небеса откажут в заявке, ссылаясь на ненадежный результат. Эта отговорка омерзительна сама по себе, но самое страшное — то, что за ней скрывается. Контора просто не может себе позволить лечить младенцев, ведь тогда работать на неё будет попросту некому. Я это знаю, прекрасно знаю. Это самая страшная формальность, которая существует. Она рушит сразу несколько жизней, ведь когда перестанет биться сердце малыша, родители пойдут за ним. Может не физически, но эмоционально они будут проживать этот судный час раз за разом, пока сами не перестанут дышать. Ее ребёнок в больнице. Она впервые за два дня вышла из его палаты, медсестры отправили ее домой, потому что в реанимации ночевать было не положено. Я не осмелился прочитать графу «болезнь». Просто не смог. Через пятнадцать минут она успокоилась. Нет, скорее выбилась из сил. Как мотылек, что устал биться о стекло фонаря, падает на пол, так и она упала в мои объятия. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть ее покой. Еще через десять минут она отодвинулась от меня и заглянула в глаза: — Вы же можете хоть что-нибудь сделать? Я отдам все, что только у меня есть, только скажите. В ее глазах мелькали последние искорки надежды. Надежды на мою силу, на магию Небес или жалость судьбы. Я старался найти слова, но все они не могли пройти суровый отбор в моих мыслях. Чуть погодя, я все же решился: — Я не способен противостоять смерти, мне очень жаль. Каждое слово было пулей, что поражало ее и без того растоптанную надежду. — Я могу лишь пообещать Вам присматривать за ним на Небесах, как за своим сыном. Я буду навещать вас, но для этого вам придется все-таки загадать одно желание. Принцип моей работы — остаться незамеченным. Поэтому мечты я всегда исполняю «руками судьбы». Всё, что люди загадывают, приходит к ним либо «случайно», вроде выигрыша в лотерею, либо через знаки. Каждый раз, когда человек закрывает за мной дверь, воспоминания обо мне стираются. Они могут всплыть, только если я приду к ним сам. Так контора старается обезопасить себя и своих работников. Один из первых торговцев мечт слишком взбудоражил людей, поэтому окончил он свою жизнь распятым на кресте. После данного горького опыта мы ушли в подполье. Я могу присматривать за ее сыном, но как только дверь за мной захлопнется, она опять погрузится в отчаяние. Я не могу себе позволить ей остаться наедине с этим горем. — Вашем желанием будет — не забыть меня. Она не могла больше плакать, просто физически не могла. Лишь вымолвила почти неслышное: — Спасибо. Я не помню, как ушел от нее, как закрыл за собой дверь и в последний раз взглянул на нее. Но я помню, что выкурил всю пачку, и что этот день оставил самый глубокий шрам на моем сердце.