lions and men

Сначала мы об этом не говорили. Тот миг, когда наши руки соприкоснулись — то, как Ахилл выдохнул мое имя, три осторожных слога, спотыкающихся друг о друга в ошеломленном восторге, — это, и всё, что последовало за этим, заняло нас надолго. И Элизиум позволил нам не торопиться. Поначалу я хотел, чтобы он не спешил; мне хотелось смаковать отблески подземного солнца на коже Ахилла. Я разрывался между желанием обладать им отчаяннее, чем когда-либо, и страхом, что он ускользнет, словно вода сквозь пальцы, если я схвачу его слишком резко. В моих воспоминаниях о той первой ночи Ахилл чувствует мою нерешительность. Он говорит мне: — Здесь всё не так, как в Трое. И даже не так, как на горе Пелион. У нас столько же времени, сколько у богов. Он улыбается мне — чисто и светло, — и именно это убеждает меня: мне больше не нужно бояться потерять его снова. И я начал заново изучать то, что в нем изменилось; подбирать новые ноты в песне его золотого тела; дополнять свои познания в человеческой анатомии сведениями о расположении единственного бледного шрама на спине Ахилла. Это было единственное изъян в нем, и иногда я ловил себя на том, что прослеживаю его пальцем, словно пытаясь навеки запечатлеть его изгибы в памяти. Пока я оглаживал его шрам, мы разговаривали, лежа вместе на травянистых полях и рассказывая друг другу о том, что произошло с нами за это время. Между нами по-прежнему не было секретов, но иные вещи таились в закоулках сознания и не давались без боя. Возможно, именно поэтому ему потребовалось так много времени, чтобы затронуть эту тему. Но однажды он решается — после того как мы искупались в серебристо-голубом озере, которое он мне показал. Мы брызгались, смеясь как школьники, а затем эти брызги переросли в нечто совсем иное. После мы сидели в уютном молчании под сенью дерева, и Ахилл произнес: — Патрокл. — Да? Он приподнялся на локте, подставив руку игре солнечных бликов, и повернулся ко мне; с его золотых волос на щеки скатывались золотистые капли. — Почему ты так долго не приходил? Я замешкался. Он почувствовал это, как чувствует всегда. — Это из-за моей матери? — спросил он. Я покачал головой. — Она была той, кто прислал меня к тебе. — Расскажи мне, что случилось, — сказал Ахилл, выпрямляясь, чтобы сесть и видеть меня как следует. — Ты помнишь, как хотел, чтобы наш прах был захоронен вместе? Он нахмурился. — Разве вышло не так? Воспоминания о моих последних днях закружились в голове, и, не глядя на него, я начал рассказывать о том, как видел его смерть. В какой-то момент Ахилл прерывает меня: — Так это и правда был ты, — говорит он с изумлением. — Голос, что я слышал во сне. Когда я встречаюсь с ним взглядом, в его чистых зеленых глазах застыла мольба. — Почему ты больше ничего не сказал? — Я пытался, Ахилл, — отвечаю я. — Но ты не слушал. После этого он больше не перебивает, и я рассказываю ему о его рыжеволосом сыне, которого звали Пирром. О том, как тот ворвался в зал совета и заявил всем, что его отец заслуживает лучшего, чем лежать в одной могиле с простолюдином. При этих словах Ахилл вскакивает на ноги, его глаза вспыхивают яростью, которой я здесь еще не видел. — Я убью его за это, — цедит он. — Я убивал людей и получше за меньшее. — Тебе не нужно этого делать, — говорю я, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него. С этого ракурса он прекрасен до замирания сердца: солнце льется сквозь его волосы со спины, окружая лицо теплым ореолом. — Он уже здесь, и он уже мертв. — Он здесь? — Ахилл недоуменно моргает. — Его убил сын Агамемнона. Но Ахилл имел в виду совсем другое. — Он здесь? — повторяет он. — В краях, избранных любимцами богов? Это оскорбление, которое я не потерплю. — Нет, Ахилл. — Я поднимаюсь на ноги, хотя и не так грациозно, как он. — Он... не имеет значения. И он всего лишь пытался защитить твое наследие. Он оборачивается, гневно сдвинув брови. — У меня нет наследия без тебя, Патрокл, — отрезает он. — Ты — самый значимый человек в мире. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он разворачивается и исчезает среди деревьев.

***

Я и вполовину не так быстр, как он, и хотя в Элизиуме мои конечности никогда не знают усталости, мне всё равно не удается догнать Ахилла прежде, чем он находит сына. Впрочем, Пирра с его сияющими рыжими волосами найти нетрудно. Когда я подхожу достаточно близко, чтобы расслышать их, они уже ведут жаркий спор; по крайней мере, разгоряченным выглядит Ахилл — на его щеках проступают знакомые пятна румянца. Пирр же выглядит просто растерянным. — Это было ради тебя, отец! — оправдывается он. — Ты был Аристос Ахайоном до меня! Заметив меня, он добавляет: — Смотри, вот и он, тот самый простолюдин, о котором мне говорили. Я останавливаюсь рядом с Ахиллом и осторожно заглядываю ему в лицо. Оно абсолютно непроницаемо, губы сжаты в узкую, непреклонную линию. Видя, как неистово горят его глаза, я испытываю немалое облегчение — и в то же время трепет — оттого, что он никогда не смотрел так на меня. — Этот простолюдин стоит тысячи таких, как ты, — произносит он. Пирр прищуривается. — Не смей так со мной говорить. Я твой сын, и я тоже Аристос Ахайон. — Как ты уже сказал. — Ахилл не шевелится, даже не моргает, но в мгновение ока что-то едва уловимо меняется в его осанке; я вдруг осознаю, что он выше Пирра, и что каждая линия его статного светлого тела выведена с божественным совершенством. — Ты забываешь, что это место полно лучших среди греков, и среди них ты далеко не так исключителен, как тебе кажется. — Как и ты, отец, — огрызается Пирр. Ахилл лишь усмехается. — Ты мне не сын. Он разворачивается, чтобы уйти, отмахиваясь от этого разговора, как кто-то другой отмахнулся бы от назойливой мухи, и направляется совсем в другую сторону от той, откуда мы пришли. Так я остаюсь один на один с юношей, по вине которого я провел бесконечные, тягостные дни в облике тени. Теперь он взрослый мужчина, но ни возраст, ни приумноженная слава не принесли ему раскаяния в содеянном. — Ты никогда его не заслуживал, — цедит он, глядя на меня с презрением. Я пожимаю плечами. — То, чего Ахилл заслуживает, — это совсем не то же самое, чего он хочет. — И он хочет тебя? — спрашивает Пирр. На этот раз в его голосе гораздо меньше обвинения. От него только что отрекся богоподобный отец, из которого он всю жизнь строил себе кумира, и этот факт зажигает в моей груди крошечную искру сочувствия. Этого оказывается достаточно, чтобы я произнес: — По какой-то причине боги избрали тебя для Элизиума, Пирр. Ты здесь не из-за Ахилла. Ты здесь благодаря тому, кем являешься ты сам. Ему нечего на это ответить. Оставив его там, на поляне, я иду искать Ахилла.

***

Я нахожу его совсем в другом месте; он сидит на нижних ветвях дерева, рассеянно покачивая ногой. Издалека он точь-в-точь похож на того двенадцатилетнего мальчишку, что кидался в меня яблоками во дворце. Иллюзия рассеивается, когда он смотрит на меня. Ни у одного двенадцатилетнего мальчишки не бывает таких печальных глаз. Он выбрал удобное дерево: за ветки и выступы коры так легко ухватиться, что мне требуется лишь мгновение, чтобы взобраться к нему. Отсюда нам видно колышущееся, сверкающее море тростника, танцующее в такт неслышному ритму ветра. — Это моя вина, Патрокл, — наконец произносит Ахилл. — Моя гордыня погубила тебя, а мой сын не давал тебе воссоединиться со мной здесь. Я вкладываю свою ладонь в его руку. Мозоли от тысячи копий касаются моей кожи. Слова, сказанные нами когда-то давно, всплывают в памяти, и я произношу их сейчас, глядя на наши переплетенные пальцы: — Мне не за что тебя прощать. — Патрокл, — выдыхает Ахилл, и в его голосе расцветает изумление. Он подается чуть ближе, его взгляд опускается к моим губам. Я кладу руку ему на грудь, останавливая его, и, хотя он, конечно, сильнее меня, он отстраняется, словно от сильного удара. — Ты прощен, Ахилл, — говорю я, и на моем лице проскальзывает улыбка, — как только ты загладишь свою вину. — О? — Ахилл тоже усмехается. — И как же мне загладить её перед тобой, мой фильтатос? Он никогда не называл меня так прямо, и моя улыбка становится шире, в то время как он наклоняется и прижимается губами к моей шее. Затем он отстраняется, и в его глазах вспыхивает лукавый блеск. — Может быть, так? — спрашивает он. — Возможно, — отвечаю я. — Или так, — продолжает Ахилл и с присущей ему легкой грацией склоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на моем бедре. Я резко вдыхаю, а он смотрит на меня из-под позолоченных ресниц. — Или вот так. Я видел его в ярости, видел безмятежным и скорбящим, но редко когда встречал его настолько открыто, почти озорно счастливым. Я запечатлел этот миг в памяти, омытый солнечным светом, прежде чем потянуться к нему за настоящим поцелуем. — Ну же, продолжай, Ахилл, — говорю я ему, и он продолжает.