Тигель Смерти и Гордыни

      Снег валил густо, крупными хлопьями, залепляя мутное, в трещинах, стекло грузовика. Парень сидел, вжавшись в борт, плечом к плечу с такими же, как он. От кузова несло промёрзшим брезентом и соляркой. Холод пробирался под тонкую куртку, заставляя ёжиться, но он почти не чувствовал его. Всё внутри было занято другим — тяжёлым, вязким комом, который застрял где-то в груди и не давал дышать полной грудью.

      «Так будет лучше для тебя. Там ты принесёшь больше пользы. Это твой долг».       Слова отца. Сухие, как прошлогодняя трава, и такие же колючие. Лишь криво усмехнулся, поправив сползшие на кончик носа круглые очки. Долг... Перед кем? Перед страной, которая считает его, с вечным насморком и близорукостью, всего лишь дефектным материалом? Перед отцом, для которого партия и фюрер значат больше, чем собственный сын?

      — Эй, — раздался шёпот справа. Другой парнишка, помладше, но не намного, может, всего на год, с испуганными глазами, смотрел на него. — Ты знаешь, куда нас?

      — Какая разница? — голос подростка прозвучал глухо из-за сильно заложенного на морозе носа. Он шмыгнул, достав помятый платок. — Везут, как скот. Значит, там нужны рабочие руки. Или пушечное мясо, но для этого мы слишком хилые, как оказалось.

      Парнишка испуганно замолчал, покосившись на дремавшего напротив охранника с автоматом. Гихард же снова уставился в щель между бортом и тентом. Мимо проплывали заснеженные поля, чёрные скелеты деревьев, редкие деревушки. Пейзаж, лишённый жизни.

      Скорость убаюкивала, но не спасала от мыслей. Ги вспомнил свой рисунок, который вчера, в последней отчаянной выходке, приклеил хлебным мякишем на стену в кабинете отца. Толстый, самодовольный Геринг, примеряющий дамскую шляпку перед зеркалом, а в отражении — тощий, обобранный немецкий народ. Глупо, даже как-то по-детски, но это было маленькое «нет», в трясущемся грузовике, это казалось таким далёким и неважным.

      Грузовик резко вильнул. Послышались крики снаружи, лязг металла. Парень, испугавшись, прильнул к щели. Впереди, сквозь снежную пелену, проступали очертания чего-то огромного. Бесконечные ряды колючей проволоки, вышки с прожекторами, и за ними — серые громады цехов, уходящие в метель. Над воротами вилась свастика на флаге, а ниже — вывеска: «Завод ТСГ».

      — Приехали, — тихо сказал он сам себе, чувствуя, как предательски вздрагивают ледяные пальцы.

      Ворота с лязгом поползли в сторону, пропуская грузовик внутрь. Это был другой мир, отгороженный от войны и от прежней жизни колючей проволокой и бетоном. Место, где ценность человека измеряется только количеством сделанных деталей или собранных автоматов, может, танков.

      Наконец затормозили, да так резко, что пацана толкнуло в спину. Кто-то сзади недовольно выругался, но тут же замолк — борт с лязгом откинулся, и в лицо ударил зимний воздух, смешанный с запахом угольной гари и мазута. В сравнении с этим вонючим коктейлем даже холод показался благом.

      — На выход! Живо! — рявкнул охранник, молодой, но уже с обветренным, злым лицом. — Построиться у машины!

      Гихард спрыгнул, едва не подвернув ногу на снегу. Колени противно дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения последних часов. Снег тут же набился в ботинки, противно затекал за край портянок. Шмыгнул носом, с тоской понимая, что насморк теперь точно верный спутник на всё время пребывания здесь. Хронический — не шутка, врач в военкомате именно так и сказал, зачёркивая его фамилию из списка призывников: «Освободить. Годен к тыловым работам».

      — Стройся, сказано! — мужчина ткнул стволом автомата в направлении замешкавшегося парнишки, того самого, что спрашивал. Парень подпрыгнул, чуть не плача.

      Гих молча встал в шеренгу, сунув озябшие руки в карманы. Очки тут же запотели от перепада температур, и мир превратился в мутное пятно с расплывчатыми огнями. Снял их, протёр краем куртки, вернув обратно на нос. Перед ним, насколько хватало взгляда, простиралась территория, которую даже представить было страшно. Огромная. Будто бесконечная. Цеха — серые кирпичные коробки с выбитыми кое-где стёклами, заточенными под светомаскировку. Высокие трубы изрыгали в небо густой дым, смешиваясь со снегопадом. Где-то вдалеке ухало, лязгало, слышался гудок паровоза.

      — Это завод Тылового Снабжения Германии, — раздался грубый голос сбоку. К строю подошёл человек в длинной шинели, с нашивками, которые подросток не удосужился запомнить. Начальник, видимо, или надсмотрщик. — Для вас, щенки, теперь это дом. На ближайшие годы. Если выживете, конечно. — Прошёлся вдоль строя. Гихард рассматривал его исподлобья.

      Лысоватый, с брезгливым выражением лица, будто перед ним не люди, а отработанный материал. — Кто-то из вас будет учиться в колледже при заводе. Кто-то пойдет сразу в цех. Кто-то… — сделал многозначительную паузу, — в карцер, если рыпнется. Здесь вам не школа. Здесь работа на благо Великой Германии. Забудьте про мамкины пирожки и вязаные носки. Есть план. План должен быть выполнен. Не выполнишь план — не получишь пайку.

      Неизвестный остановился прямо напротив прибывшего. Прищурился, глядя на очки. — Зрение? — коротко спросил он.

      — Близорукость, — ответил Хард, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хронический насморк тоже.

      Начальник хмыкнул, будто услышал удачную шутку. — Значит, в снайперы не пойдешь. На сборку мелких деталей поставим. А насморк… — небрежно махнул рукой. — К весне пройдет, или привыкнешь. — Мужик направился дальше, а младший снова шмыгнул носом, чувствуя, как сопли начинают замерзать прямо в носу. Холод пробирался под куртку, пальцы в карманах совсем окоченели.

***

      Надсмотрщики с дубинками уже шли между рядами, пиная тех, кто замешкался. Пальцы всё ещё плохо слушались. Вокруг топот, мат, чей-то испуганный шёпот. Снегопад уже немного стих, но ветер стал пронизывающим, злым. Новоприбывших, человек пятьдесят, выстроили в неровные шеренги прямо перед бараком. Прожектора с вышек слепили глаза, выхватывая из темноты белые, осунувшиеся лица.

      Из административного корпуса, цокая подбитыми сапогами по утрамбованному снегу, вышел человек. Невысокий, полноватый, с лицом, выражающим важность каждой секунды своего существования. На нём была идеально выглаженная шинель, явно не по размеру — пуговицы на круглом животе натянулись так, что, казалось, вот-вот отлетят. В руках он держал объёмистую папку с бумагами и самопишущую ручку, которой помахивал в такт шагам, словно дирижёрской палочкой.

      — Внимание! — громко гаркнул главный надсмотрщик. — Сейчас герр Ляйен проведёт распределение!

      Мужчина остановился перед шеренгой, важно откашлялся в кулак и раскрыл папку. Его маленькие, заплывшие жирком глазки пробежали по спискам, потом по замерзшим лицам. Он что-то пробормотал себе под нос и начал: — Значит, так. Слушаем сюда. Сейчас я буду называть фамилии и направления. Отвечать чётко, громко. Вопросы не задавать. Кто будет возникать — пойдёт в карцер для начала, а потом на самые грязные работы. Всё ясно?

      Шеренга безмолвствовала. Но Гихард смотрел на этого напыщенного человека в шинели, на его важный вид, на пуговицы, готовые лопнуть от переполнявшего их хозяина чувства собственной значимости, и чувствовал, как предательский смех подступает к горлу. — «Боже, — подумал он, — это же вылитый Геринг. Только без мундира с орденами. Та же важная походка, то же выражение морды...»

      Тем временем Ляйен начал выкрикивать фамилии, тыкая ручкой в воздух, указывая на нужных людей: — Шульц! В механический цех, к станкам. Мюллер! На склад горючего, подсобным. Иванов! В литейку...

      Подросток слушал вполуха, но взгляд не отрывал от главного. Тот расхаживал перед строем, то и дело поправлял шинель, сдувал несуществующие пылинки с рукава. И чем больше смотрел, тем отчётливее видел свою последнюю карикатуру. А они, словно то отражение — тощий, обобранный народ. Сходство было разительным. Невольная улыбка тронула губы парня. Потом уголки поползли выше. Он закусил губу, пытаясь сдержаться, но плечи уже начали мелко подрагивать — не от холода.

      — Шнайдер! — выкрикнул герр, поднимая глаза от списка. — Шнайдер здесь? — Тишина. — Я спрашиваю, Шнайдер есть?

      Ги, погружённый в свои мысли о карикатурном сходстве, не сразу понял, что это его фамилия. Вздрогнул, улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись испуганно-виноватым выражением. Но было поздно. Ляйен уже смотрел прямо на него. Его маленькие глазки сузились, заметив и дёрнувшееся плечо, и застывшее на лице выражение, которое очень походило на подавленный смех.

      — Ты, — толстяк ткнул в него ручкой, как пистолетом. — В очках. Твоя фамилия Шнайдер?

      — Так точно, герр Ляйен! — ответил юнец, стараясь придать лицу максимально серьёзное, даже туповатое выражение. — Шнайдер. Гихард Шнайдер.

      Мужик сделал шаг вперёд, вглядываясь в молодое лицо. Подозрение явно зашевелилось в важной голове. — Ты чего лыбишься, Шнайдер? — голос стал вкрадчиво-опасным. — Место новое не нравится? Или, может, я тебе кажусь смешным?

      Внутри всё похолодело сильнее, чем от мороза. Сердце ухнуло вниз. Он лихорадочно соображал, что ответить. Сказать правду? «Я представил вас в дамской шляпке!» — верный путь в карцер, а то и хуже — сразу на расстрел. — Никак нет, герр Ляйен, — выпалил первое, что пришло в голову, и для убедительности громко, по-настоящему шмыгнул носом. — У меня насморк хронический. И зубы от холода стучат. А челюсть сводит, вот и кажется, что улыбаюсь.

      Сзади кто-то тихо хмыкнул, но тут же закашлялся, прикрывая смех.

      Главный несколько секунд буравил юнца взглядом. Потом брезгливо поморщился, глядя на текущий из носа Гихарда ручей, который тот даже не пытался вытереть, чтобы усилить эффект.

      Герр проворчал что-то себе под нос, отступая на шаг, словно боясь заразиться. — Будешь лечиться на работе. Так, Шнайдер... — снова заглянул в бумаги. — Второй курс колледжа, токарное дело. Значит, пойдёшь... — сделал паузу, видимо, выбирая что-то похуже, — в сборочный цех номер три. К военным заказам. Будешь помогать основным сборщикам, подавать, подносить, убирать. Будешь делать всё, что скажут. Ясно?

      В сборочный. Не к станку, а мальчиком на побегушках. Хуже, чем могло бы быть, но и не самое страшное. По крайней мере, тепло. — Ясно, герр Ляйен! — чётко ответил парень, снова шмыгнув носом для верности.

      Толстяк брезгливо отвернулся и продолжил выкрикивать фамилии, больше не глядя в сторону новобранца.

      Гихард перевёл дух. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Опустил голову, пряча глаза, но краем губ снова тронула улыбка. На этот раз не от смеха, а от злого, почти бешеного удовлетворения. — «Смешной я ему, — подумал он, глядя на круглую спину удаляющегося. — Посмотрим, кто будет смеяться последним. Шинелька-то на тебе, как на слоне попона, сидит. Вот бы нарисовать...»

      Распределение продолжалось, и он уже мысленно рисовал новую карикатуру: герр Ляйен, примеряющий шинель, которая ему явно мала. Пуговицы лопаются, рукава по локоть не лезут. А внизу подпись: «Большой человек на маленькой должности». И пусть сейчас он замерзал в дурацком строю, пусть его только что едва не замели за улыбку, а впереди неизвестность и тяжёлая работа. Но пока у него есть спрятанный карандаш с блокнотом и возможность рисовать, он ещё повоюет. По-своему.

      Распределение продолжалось, и Гихард невольно начал приглядываться к тем, кто его окружает. Майер, пыхтя и отдуваясь, расхаживал перед строем, тыкая ручкой то в одного, то в другого, и люди начали расслаиваться на четыре неровные группы, как масло на воде.

      Первая группа — та, в которую определили его самого. Молодые. Подростки от пятнадцати до семнадцати, может быть, восемнадцати. Несчастный оглядел их: такие разные по росту, телосложению, испуганные, замёрзшие лица. Свои. Такие же щенки, вырванные из дома, из училища, с улицы. Кого-то сюда отправили родители, кого-то забрали прямо с биржи труда. Кто-то был в форме гитлерюгенда, кто-то в обносках. Всех их объединяло одно — молодость, которая здесь, на этом заводе, становилась не преимуществом, а ещё одной характеристикой, как цвет волос или группа крови, неспособность служить в армии по здоровью, а может, и по другим причинам.

      Вторая группа — старшие. Те, кому за восемнадцать, и до глубоких стариков. Мужики разного возраста, видавшие виды. Кто-то с мутными глазами алкаша, кто-то с цепким, колючим взглядом бывшего солдата вермахта. Эти держались особняком, кучно, переглядывались между собой, оценивая обстановку. Опытные. С такими лучше не связываться без нужды.

      Третья группа — пленные. Молодой вслушался в фамилии, которые выкрикивал распределяющий, и внутри что-то неприятно кольнуло: — Коваленко! Петренко! Смирнов! Иванов! Рабинович! Гольдштейн!

      Русские, украинские, еврейские фамилии. Те, кого привезли с фронтов, из захваченных городов и деревень. Они стояли отдельной кучкой, ближе к охране, выглядели иначе. Не то чтобы хуже одеты — многие были в том же, в чём их взяли: в рваных шинелях, телогрейках, кто-то даже в гражданском пальто. Но взгляд у них был другой: усталый, злой, потерянный. Смесь отчаяния и ненависти.

      Гихард поймал взгляд одного из них. Молодой парень, чуть старше, может, лет двадцати, с тёмными, глубоко посаженными глазами. Тот смотрел прямо на него, без страха, без просьбы, просто смотрел, словно пытался понять: свой? чужой? враг? Гихард первым отвёл глаза. Не потому что испугался. Стыдно стало. За то, что немец. За то, что он вроде как "свой" для этих охранников, для жирного. Хотя какой он свой? Чёрные волосы, тёмные глаза, черты лица — всё это ставило пожизненное клеймо: метис.

      Четвёртая группа — женщины и девушки. Их немного, человек десять-пятнадцать. Ляйен отделил их с особой тщательностью, даже как-то плотоядно облизнулся, когда зачитывал список. Парень покосился на них. Женщины разного возраста — от молодых девчонок, таких же подростков, до пожилых, седых. Кто-то в платке, кто-то с распущенными волосами, которые тут же покрылись снегом. Все одинаково замёрзшие, напуганные.

      Одна из них, совсем юная, лет шестнадцати, с льняными косичками, выбивающимися из-под платка, поймала взгляд Гихарда и быстро отвернулась, вжав голову в плечи. Он заметил, как мелко дрожат тонкие руки, сцепленные перед собой.

      — Отвернись, — услышал чей-то шёпот слева. Какой-то парень из его группы, постарше, с нашивкой рабочего, смотрел на него с непонятным выражением. — Не смотри на них. Особенно на молодых. Проблем не оберёшься.

      — Почему? — не понял Гихард.

      — Потому что их не для работы сюда везут, — старший сплюнул в снег. — Или ты думаешь, жирдяй их в цеха ставить будет? Им работа другая найдётся. Если повезёт — в столовую или в прачечную. А не повезёт... — Не договорил, но младший и так понял. Внутри похолодело сильнее, чем от мороза. Снова покосился на девушку с косичками. Та не поднимала серых глаз, а снег падал ей на плечи.

      — Ладно, — буркнул парень, отворачиваясь. — Не моё дело. Мне бы самому выжить.

      — Это точно, — хмыкнул собеседник. — Здесь каждый сам за себя. Запомни это, малыш. И не отсвечивай.

      Герр закончил распределение, захлопнул папку и окинул строй довольным взглядом хозяина, пересчитавшего скотину. — Значит, так! — крикнул он. — Всех по баракам: по шесть человек — в барак номер три, остальных — в барак пять, за проволоку, по десять человек, женщин — в барак восемь! Старосты подойдут ко мне за инструкциями! Все, разошлись! Завтра в пять утра подъём, в шесть — на завод! Опоздавших — в карцер! Норму не выполнивших — хлеба лишить!

      Началось движение. Люди, подгоняемые надсмотрщиками, потянулись в разные углы. Гихард пошёл вместе со своей группой. Барак номер три находился дальше всех, у самой стены с колючей проволокой. Пока шли, он ещё раз оглянулся на другие группы.

      Старшие шли молча, деловито, кто-то уже закуривал на ходу, прикрываясь от ветра. Пленные шли плотной группой, охрана рядом с ними держала автоматы наготове. А женщины шли последними, маленькой кучкой, и Ги видел, как та девушка споткнулась о ком снега, упала на колени, никто не помог ей подняться. Она встала сама, отряхнулась и побрела дальше, не поднимая головы. Он отвернулся и уставился себе под ноги. Снег хрустел, налипал на ботинки, ноги совсем замёрзли. Впереди виднелся барак номер три — такой же длинный, низкий, унылый.

      Барак номер три встретил их сыростью и запахом плесени. Двухъярусные койки в комнатах стояли так плотно, что между ними с трудом можно было протиснуться. Нары были застелены тощими матрасами, набитыми то ли соломой, то ли ещё чёрт знает чем. В дальнем углу гудела железная печка-буржуйка, но тепла от неё было ровно на метр вокруг, не больше. Как и все, парень зашёл внутрь, оглядываясь в поисках свободного места. Но взгляд зацепился не за койки. В торце барака, там, где должна быть стена, виднелась дверь. Обычная, деревянная, крашенная серой краской, облупившейся в некоторых местах. Самое странное — от неё вглубь здания уходил узкий коридор. Узкий настолько, что два человека там не разминулись бы. И вёл этот коридор к другому зданию. Гихард приблизился, делая вид, что ищет место, а сам разглядывал это соединение. Другое здание было выше — целых три этажа. Оно близко примыкало к бараку, словно каменный монстр, приросший к деревянному сараю. Окна — тёмные, без единого огонька, с мутными стёклами, за которыми ничего нельзя было разглядеть. Серые каменные стены, такие же унылые, как и весь завод.

      — Чего вылупился? — раздалось сзади.

Пацан обернулся. Рядом стоял тот самый, что советовал не смотреть на женщин. Лет восемнадцати, жилистый, с цепкими голубыми глазами и нашивкой на рукаве.

— Да вот, — кивнул на коридор и тёмное здание. — Что это?

Неизвестный проследил за его взглядом, и лицо стало жёстче.

      — А, это. Учебный корпус. Колледж заводской. Там учат всякому... — он снова сплюнул на пол, что здесь, видимо, было нормой. — Токарному делу, слесарному, сборке оружия. Кого поумнее — тех в чертёжники или конструктора. И политработа, куда без неё. А окна тёмные — затемнение, — хмыкнул парень. — Бомбёжек бояться. Авиация союзников до сюда пока не долетает, но начальство дрочит на всякий случай. Чтоб ни лучика света наружу. Да и внутри там — комендантский час для студентов. После отбоя — ни шагу. А этот коридор, — ткнул пальцем в сторону прохода, — специально сделали, чтоб студентам на работу бегать ближе. Им же ещё и работать надо, не только учиться. Учёба с утра, работа после обеда. Или наоборот. Смотря как начальство решит.

      Гихард снова глянул на окна. Четыре этажа. Там, за этими стёклами, сейчас, наверное, пусто. Или нет? Может, кто-то ходит?

      — А ты откуда знаешь? — спросил он. — Ты сам оттуда?

      — Было дело, — неохотно ответил тот. — Третий курс закончил, потом сразу на завод отправили. Сказали, хватит учиться, работать надо. — Помолчал несколько секунд. — Меня, кстати, Куртом зовут.

      — Гихард. — Они обменялись коротким рукопожатием. Рука у Курта была мозолистая, крепкая, с обломанными ногтями.

      — Слушай, — Хард понизил голос, — а кто там учится? В этом колледже? Только немцы?

      Курт покосился на него с непонятным выражением.

      — Ты чего, сам не местный? Не знаешь порядков? Мне казалось, про эту мясорубку каждая собака в Германии знает. — Не дождавшись ответа, всё же пояснил: — В основном немцы, да. Кого постарше, с шестнадцати до восемнадцати, редко двадцати. Молодёжь. Учат быстро, за полгода-год. Выпускают — и сразу к станкам. — Понизил голос до шёпота, — Пленные тоже бывают. Если язык выучили, да головой работают. Их, правда, отдельно держат, не в этом бараке. Вон там, — махнул рукой к забору с колючкой, — своя зона, опять же, редко сюда отводят, если мест нету. Но на учёбу водят. Тоже в этот корпус. Только по другим лестницам, чтобы не смешивались.

      В голове сразу возникла картинка: узкие коридоры, разные лестницы, немцы наверху, пленные внизу, и никто никогда не пересекается. Только слышат шаги друг друга через стены.

      — А девушки? — спросил, поправив очки на носу и вспомнив ту девушку. — Они тоже там учатся?

      Курт хмыкнул, но как-то невесело. — Девушек — в другой корпус. Он находится за столовой, по сути образуя своеобразный круг, но расположен рядом. Учат шить, готовить, убирать. Немного медицинскому делу. — Запнулся на мгновение. — В общем, разное. Не суй свой нос, понял? Особенно в их дела. Себе дороже.

      Герхард кивнул, не собирался совать нос куда не надо. Ему бы самому разобраться. Вокруг продолжалось расселение. Люди занимали койки, разбирали тощие вещмешки, кто-то уже пытался развести побольше огня в печке, хотя угля было кот наплакал. Молодой присмотрел себе место на втором ярусе, у самой стены. Там хотя бы никто не будет над душой.

      Тут невольно задумался, почему он ни разу не слышал о заводе, даже мельком, лишь только когда отец пошёл с ним, но когда узнал, что сын не подлежит службе, не колеблясь отправил в неизвестность. Последний разговор всплыл в памяти с пугающей отчётливостью. Словно это было не несколько дней назад, а только что.

***

      Они стояли у дверей их маленькой квартиры в Гамбурге. Отец уже надел шинель, поправил партийный значок на лацкане. Собрался важный, надутый, как индюк. Гихард тогда ещё не знал, куда они идут. Думал, может, на биржу труда, может, в управу. Отец говорил что-то про "пользу для Рейха", про "долг каждого немца".

      — Пойдем, — сказал отец, даже не глядя на него. — Я договорился. Тебя только осмотрят.

      Осмотр был в какой-то казарме. Врач — пожилой, уставший, с красными от недосыпа глазами — долго водил перед его лицом табличкой с буквами, заставлял читать. Потом заглянул в уши, горло, заставил дышать, не дышать, кашлянуть. Юноша, голый по пояс, дрожал от холода и чувствовал себя нашкодившим щенком.

      — Зрение минус три, — равнодушно сказал мужчина, заполняя бумаги. — Хронический ринит, аденоиды второй степени. Физическое развитие ниже среднего. К строевой службе не годен.

      Отец побелел. Ги тогда впервые видел, чтобы лицо отца теряло цвет так быстро. Словно из него выкачали всю кровь.

      — Не годен? — переспросил тихо, почти шёпотом. — Совсем?

      — Совсем, — подтвердил врач, даже не поднимая глаз. — Только тыл или завод. Может лазарет, если повезет.

      Отец молчал несколько секунд. Сын с надеждой смотрел на него. Ну всё, сейчас они поедут домой. Сейчас скажет что-нибудь ободряющее, может, даже впервые за много лет погладит по голове, скажет: «Ничего, сынок, не расстраивайся. Значит, другой путь найдем». Но тот повернулся к нему. Взгляд был холодным, чужим, словно перед ним не родной человек, а посторонний неудачник, опозоривший фамилию. — Значит, завод, — сказал твёрдо и добавил, уже обращаясь к медику: — Куда его можно определить? Чтоб пользу приносил, не дармоедом сидел.

      Хард тогда не поверил своим ушам. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но отец уже не смотрел на него. Обсуждал с врачом какие-то бумаги, направления, распределения. Словно речь шла о мешке картошки, который нужно пристроить.

      — Есть завод Тылового Снабжения, — мужчина полистал какие-то списки. — Требуются молодые рабочие. Обучат, дадут специальность. Можно прямо сегодня отправить, как раз набор идёт.

      — Отправляйте, — кивнул глава семьи, не раздумывая.

      У него перехватило дыхание. Он хотел закричать: «Папа! Что ты делаешь? Не надо!» Но голос не слушался. Только противный, свистящий звук вырвался из носа — вечный насморк, из-за которого забраковали. — А домой? — выдавил наконец. — Вещи хотя бы взять?

      — Некогда, — отрезал отец. — Вещи пришлют. Или не пришлют, там выдадут.

      Даже не обнял на прощание. Просто развернулся и ушёл, громко цокая сапогами по каменному полу, не оглянувшись. Юноша стоял и смотрел ему вслед, дрожа, сжимая в руках рубашку. А через час его уже грузили в тот самый грузовик, который привёз сюда, в этот снежный ад.

***

      Гихард стянул очки, протёр запотевшие стёкла краем рубашки и снова водрузил на нос. Лёка, его новый сосед, покосился на него, но ничего не сказал. Только протянул кусок черствого хлеба, завернутый в тряпицу. — Будешь? У меня много.

      Парень удивился. Здесь, где каждый кусок на счету, предлагать еду незнакомцу? — Ты чего? — спросил он прямо

      — А, — сосед махнул рукой, — мне хватает. Бери, не стесняйся, сегодня точно кормить не будут. Замёрзнешь же без еды.

      Подросток помедлил, но взял. Хлеб был черствым, пах рожью и ещё чем-то знакомым, домашним. Откусил маленький кусочек, чтобы растянуть удовольствие.

      — Эй, — Лёка тронул за плечо. — Ты чего застыл? Ешь давай, а то заберут.

      Гих вздрогнул, возвращаясь в реальность. Барак, холод, запах сырости. Новый знакомый смотрел на него с лёгким беспокойством. — Да так, — Молодой откусил кусочек хлеба, прожевал, смягчая слюной. — Задумался... — помедлил, но почему-то этому странному парню с добрыми глазами захотелось сказать правду. Хотя бы её часть. — О том, что я никогда не слышал про этот завод — ТСГ. Вообще, ни разу. В Гамбурге, дома, по радио, в газетах — нигде. А он вон какой огромный! И столько людей. Как такое может быть?

      Юнец отвел взгляд. Помолчал, покрутил в руках портянку. — А ты не знаешь? — спросил тихо. — Это секретный завод. Его нигде не называют. Только в документах. ТСГ — это же простые буквы. Завод — Тылового Снабжения Германии — звучит как обычная фабрика, где консервы делают или пуговицы. А на самом деле... — понизил голос, — тут танки ремонтируют, оружие собирают, химию всякую производят. Даже говорят, что-то новое испытывают. В общем, военные секреты.

      Парень присвистнул, но чтобы не привлекать внимания. — И поэтому нас сюда?       — Кого не взяли в армию — сюда. Кто провинился — тоже. Пленные — само собой. Никто отсюда не сбежит, не расскажет. А если и расскажет... — Лёка, намекая, провёл пальцем по горлу.       Гихард невольно поёжился. Не от холода — от этого жеста, будто почувствовал холодную сталь ножа на своём горле или дуло у виска. — А твой отец знал? — спросил Лёка, глядя собеседнику в тёмные глаза.

      Молодой горько усмехнулся. — Мой отец знал только то, что ему сказали. Что завод, что работа, что польза для Рейха. Ему главное — чтобы я не дома сидел, не позорил своим никчёмным видом. А куда именно — какая разница? — Замолчал. В груди снова заворочался тот самый тяжёлый ком, который не давал дышать. Родной человек. Который даже не спросил, хочет ли он ехать, не обнял на прощание, сдал, как ненужную вещь, в первый попавшийся пункт приёма.

      — У меня тоже отец... — начал сосед и осекся, махнув рукой. — Ладно, чего уж теперь. Все мы тут одинаковые. Никому не нужные.

      — Никому? — переспросил молодой. — Нет. Кому-то мы нужны. Вон, — кивнул в сторону завода, видневшегося в мутное окно, из-за чего очки снова пришлось поправлять. — им мы нужны. Руки, спины нужны, жизни наши, чтобы на станках их сжигать. А так — да, никому.

      Лёка ничего не ответил. Только плотнее закутался в тощее одеяло и отвернулся к стене.

      Парень доел хлеб, облизал пальцы и завернулся в тонкую ткань, которую здесь называли «одеялом» только из вежливости. Холод пробирал до костей, но мысль об отце грела, жгла изнутри, не давая уснуть. — "Ничего..." — подумал Гихард, глядя в потолок, где плясали тени от печки. — "Я выживу, выберусь из этого места. И когда-нибудь я нарисую такую карикатуру, что ты узнаешь о моём «никчемном» таланте. Узнает вся Германия. И тогда посмотрим, кто из нас позор".       Закрыл глаза, с мыслями об отце. Сон пришёл не сразу, но кое-как наступил. Во сне ему снилось, что идёт по тому самому узкому, пыльному коридору, соединяющему барак и колледж. В конце коридора — свет. А за спиной — темнота и чей-то знакомый голос, зовущий обратно.