I'm fine. Save me.

      — Слишком солёная. — пустой голос Юнги звучит даже мило, когда он чавкает.       — Ох, серьёзно, хён, это уже семнадцатая забегаловка!       Чимин драматично грудью падает на стол, одновременно постукивая ногами по полу и стуча своими маленькими кулачками по столу.       Он такой смешной, когда злится. Щёки надуваются, брови ползут вверх, и Юнги ловит себя на мысли, что смотрит на эти губы чаще, чем на тарелки с едой.       Почти месяц они ходят по этому району, заказывая в разных местах одно и то же блюдо — кунманду. Каждый раз Юнги тщательно жуёт, почти сразу же понимая — не они. Телефон молчит. Никто не тревожит. Всё это странно.       — Хён, — снова тянет Чимин, и Юнги на это невольно улыбается. В последнее время Чимин называет его именно так, и это ему очень нравится.       В горле разливается что-то тёплое, совсем не похожее на боль. Он почти забыл, как это — когда кто-то говорит с тобой с заботой.       Он ждёт продолжения фразы, но парень как-то странно зависает напротив него и неожиданно облизывает свои губы. Жест быстрый, словно они пересохли. Но Юнги его ловит — и это смущает, вызывая неожиданную проблему: он возбуждается.       Низ живота сжимается мгновенно. Ткань брюк вдруг становится слишком тесной, и он чувствует, как кровь приливает туда, куда не должна — не напротив Чимина с его влажным ртом.       Он глупо моргает, резко отводя взгляд. Вдруг костюм кажется слишком жарким и душным. И всё это становится ещё более странным под пристальным взглядом, который, наконец отвиснув, говорит:       — Ты в последнее время часто улыбаешься.       Юнги смущается ещё больше, начиная нервничать и зачем-то извиняется, на что слышит звонкий смех парня.       — Хён, зачем извиняешься? Я к тому, что улыбка у тебя красивая. Знаешь, мне нравится. Улыбайся почаще.       Юнги чувствует, как мурашки ползут по шее, спускаются по позвоночнику, оставляя за собой горячий след.       Он возвращает свой потерянный взгляд обратно на его лицо, снова невольно отвлекаясь на губы, где вновь мелькает влажный язык, — и непроизвольно облизывает свои.       Кончик языка скользит по пересохшей нижней губе, и он почти физически ощущает, как взгляд Чимина падает туда, следит за движением. Это кружит голову сильнее.       Чимин, будто не замечая странного поведения напротив, предлагает посетить ещё одно заведение рядом — и они идут туда.       И уже там Юнги забывает про свои порочные мысли сразу же — он узнал вкус.       — Как много специй, — медленно говорит он вслух свои мысли, на что Чимин снова драматично дуется, не поняв, что они нашли то самое место. И это хорошо — так будет лучше для него же.       Юнги делает вид, что просто задумался. Не говорит, что внутри всё переворачивается.       Домой они возвращаются в молчании.       Юнги уверен, что знает, в каком здании его держали, и он обязательно туда пойдёт. Но позже. И без Чимина.       Сам же Чимин тоже ведёт себя задумчиво, зависая каждые полчаса, и ближе к ночи Юнги узнаёт почему.       — Хён, — он неуверенно мнётся рядом с их импровизированной кроватью, переступая с ноги на ногу. Юнги сидит на ней, непонимающе разглядывая взволнованного парня перед собой. — Могу я кое-что проверить?       Он не успевает ответить, как Чимин уже делает шаг, обхватывая его шею и садясь на его колени, раздвинув ноги.       Тёплые бёдра смыкаются по бокам, и Юнги чувствует вес чужого тела — лёгкий, абсолютно реальный — это полностью будоражит.       Он по инерции придерживает его за поясницу, чуть отшатываясь назад. Потому что лицо Чимина слишком близко, губы близко. Всё близко.       Он чувствует запах, но не разбирает его, тело Чимина нагрето, и от него исходит жар, который проникает сквозь ткань рубашки.       — Хён, — Чимин чуть подвигается вперёд, и Юнги хватает его крепче, чувствуя чужое возбуждение. — Поцелуй меня, пожалуйста.       Голос ломается на последнем слове, становится просящим. Это звучит так, будто Чимин умоляет его.       И у него срывает все тормоза, потому что он целует.       Он вжимает Чимина в себя так, что тот тихо охает, набрасывается на его рот — жадно, голодно, как в первый раз. Сминает эти красивые пухлые губы, проталкивая язык.       Чимин подаётся навстречу, открывается без сопротивления, и Юнги проваливается в него — в жар, в влажность, в мягкость, которая обволакивает язык, не отпускает, тянет глубже. Он так и не понял, чем пахнет Чимин, но это ударяет в голову сильнее любого газа.       Слышится почти скулёж — высокий, срывающийся, который Чимин, кажется, не контролирует. Он чувствует, как бёдра Чимина сжимаются сильнее, как тот трётся об него, словно в изнеможении.       И абсолютно теряется в этих ощущениях.       Руки сами скользят ниже — под футболку, на голую кожу поясницы, горячую и влажную от испарины. Чимин выгибается в его ладонях, как живое щупальце осьминога, и стонет — громко и откровенно. Юнги ловит этот стон губами, проглатывает, чувствуя, как член упирается в ширинку, как становится невыносимо тесно и хочется одного — не останавливаться.       — Хён, — шепчет, голос дрожит, — я больше не могу. Я хочу… я хочу тебя. Пожалуйста.       В этом «пожалуйста» — всё. И недели взглядов, и случайные касания пальцами, улыбки.       Юнги молча стаскивает с него футболку, открывая гладкую грудь, ключицы, розовые соски, которые сразу становятся твёрдыми от прохладного воздуха комнаты. Он заворожено выдыхает, пальцы дрожат, когда он проводит от шеи Чимина вниз, по груди, по животу, останавливаясь у резинки штанов.       Чимин всхлипывает, сам тянет Юнги за рубашку.       — Быстрее, — просит он, — пожалуйста, быстрее.       Юнги опрокидывает его на матрас, нависает сверху, вжимая в постель, чувствуя, как Чимин раздвигает бёдра шире, как обхватывает его ногами за талию, притягивая ближе.       — Юнги-хён, — Чимин шепчет словно в бреду.       Он целует его шею — от скулы до ключицы, вжимается носом в ямку у горла, вдыхает, оставляет влажную дорожку языком. Чимин стонет, запрокидывая голову, и его член дёргается в штанах, оставляя влажное пятно на ткани. Юнги сползает всё ниже, стягивая с Чимина штаны вместе с бельём.       Чимин обнажённый под ним. Юнги проводит пальцами по внутренней стороне бедра, по животу. Торопливо расстёгивает свои брюки.       Он поднимается, нависает снова, смотрит в глаза Чимина. Их члены соприкасаются — горячие, твёрдые, — и оба вздрагивают от этого прикосновения.       Он входит медленно и ему больно. Чимин выгибается дугой, ловит ртом воздух, его ресницы дрожат, рот раскрывается в немом крике — ему тоже больно — трение сухое, острое, как наждак по живой коже. Но Чимин молчит. Только дышит чаще, сжимает простыню в кулаках, запрокидывает голову, обнажая длинную шею.       — Ещё, — выдыхает Чимин, в его голосе — боль. Самая настоящая, не притворная. Но он не просит остановиться. Он просит продолжить.       Юнги входит глубже, насколько может. Толчок — Чимин вскрикивает, прикусывает губу, зажмуривается.       Боль не уходит полностью. Она остаётся — тупой пульсацией, острыми вспышками, когда Юнги двигается слишком резко. Но теперь есть ещё что-то. Что-то тёплое, тянущее, что заставляет Чимина выгибаться навстречу, а не сжиматься в комок.       Юнги двигается — медленно, глубоко. Его лоб упирается в плечо Чимина, дыхание сбивается, и он чувствует, как пот капает со щёк на чужую кожу.       Чимин обнимает его — за шею, за спину, прижимает к себе, будто хочет спрятать от всего мира. Он шепчет что-то бессвязное и целует куда достаёт.       Юнги кончает первым — с хриплым, сдавленным стоном, утыкаясь лицом в ключицу Чимина. Он чувствует, как тело сводит судорогой, как внутри Чимина становится горячо и влажно, как тот вздрагивает, ощущая это тепло.       А потом Чимин кончает сам — просто от толчков, от трения, от того, как тяжело дышит Юнги у его шеи. Без прикосновений к члену, просто — изнутри, сжимаясь вокруг него, выгибаясь и царапая спину короткими ногтями.       Он кончает тихо — не кричит, не стонет. Только выдыхает имя:       — Юнги…       И затихает.

***

      Рассвет омрачает дым из трубы, но он уверенно двигается по просыпающемуся городу, оставляя за собой тихую уютную квартирку со спящим Чимином внутри.       Заходя в высокое полузаброшенное здание, он сразу понимает, что идёт верно. Прямо перед ним идёт мужчина с доставкой. Те самые кунманду.       — Передайте, чтобы добавляли поменьше специй.       Он отталкивает от открывающегося лифта ничего не понимающего доставщика и нажимает на кнопку самого высокого этажа.       Лифт открывает свои двери напротив грязного и мрачного коридора с облупившейся краской. Длинные лампы перегорели в некоторых местах и либо не горят вообще, либо неприятно мигают.       Он выходит из лифта, слыша, как закрываются двери. Перед ним толпа, в лёгких летних рубашках и штанах. Они гадко ухмыляются, перекидываясь ножичками, битами, молотками и просто палками.       Их много. Коридор узкий, тянется в обе стороны, и они заполняют его, как крысы.       Он уверенно идёт на них, чувствуя, как близок к цели.       Первый удар прилетает слева — бита. Юнги не уворачивается, ловит её плечом, чувствует, как кость отзывается тупой болью, но не останавливается. Хватает рукоятку, дёргает на себя, бьёт головой в чужое лицо — хруст, вскрик, тёплая кровь брызгает на щёку.       — Сука! — орёт кто-то справа, замахиваясь ножом.       Юнги уходит вниз, пропуская лезвие над головой, и бьёт ногой в колено. Ещё хруст. Человек оседает, подхваченный толпой сзади, и его тут же затаптывают — свои же, в слепой ярости.       Освещение мигает. Вспышка — и он видит их лица: искажённые, злые, мокрые от пота. Следующая вспышка — только тени, только движения.       Он пробивает себе путь рьяно. Из-за плохого света некоторые попадают по своим же. Столпотворение в узком пространстве тоже играет ему на руки. Но больше — ярость. Бесконечная ярость, неуёмная злость, щедро вдариваемая с каждым ударом.       Каждый удар — это год. Каждый хруст костей — день, когда он засыпал под газом.       Кто-то хватает его за волосы, дёргает назад, открывая шею для ножа. Юнги вцепляется зубами в чужую руку — не по-человечески, чувствуя, как кожа лопается, а кровь заливает подбородок. Визг. Рука отпускает.       Он отнимает у кого-то палку. Ею намного удобнее и быстрее. Она тяжёлая, скользкая от чужой крови. Он крутит её в руке, пробуя вес, и улыбается — эта улыбка вряд-ли бы привлекла Чимина.       Первый удар палкой — в висок. Человек оседает мешком. Второй — в рёбра, третий — по руке, заслонившей лицо. Палка входит в ритм. Удар. Удар. Удар.       По коридору разносятся ругань и стоны.       Звуки смешиваются в одну сплошную какофонию — мокрые удары, треск ломающихся костей, мат, всхлипы.       По нему тоже попадают. Чья-то бита прилетает в спину, и он спотыкается, падает на колено, но тут же вскакивает, разворачивается с палкой наотмашь. Ещё один человек падает, схватившись за лицо.       Кто-то умудряется воткнуть ему в спину гвоздодёр.       Сначала — толчок, потом — жжение и осознание. Он рычит — низко, гортанно, как раненый зверь, но…       Он идёт дальше.       Адреналин выжигает всё.       Тем, кто ещё стоит на ногах, хватает ума расступиться. Они смотрят на него — на человека с торчащим из спины гвоздодёром, на его сбитые в мясо костяшки, на его глаза — и отступают.       Зайдя в самую дальнюю комнату, он наблюдает множество экранов с камер, узнаёт в некоторых из них свою «клетку». За столом сидит ничем не примечательный мужчина в похожей рубашке, как у парней в коридоре.       Он неверяще улыбается ему, показывая вставные золотые зубы.       — А вот и наш… — начинает он, но не заканчивает.       Юнги не сдерживаясь бьёт его по самодовольной роже. Кулак входит в челюсть с мокрым хрустом, и мужчина опрокидывается на стуле, цепляясь за стол.       Юнги вырывает гвоздодёр у себя из спины.       Рывок — и мир плывёт перед глазами. Кровь хлещет по спине, заливает поясницу — чувствуется тепло.       Мужчина смотрит на гвоздодёр в его руке, на кровь, капающую с острия, и его улыбка спадает, а лицо сереет.       — Погоди! Это не я! — голос срывается на фальцет.       Юнги не слушает. Он наваливается на него всем телом, прижимая к спинке стула. Фиксирует его за шею одной рукой, зажимает. Другой рукой — пальцами, мокрыми от своей же крови — лезет в чужой рот.       — Не надо! — орёт мужчина.       Юнги вырывает передний зуб.       Сначала корень не хочет выходить — сопротивляется. Юнги тянет сильнее, чувствуя, как десна лопается. Звук — как у сломанной ветки. Мужчина визжит, брыкается, но не может вырваться.       — Я просто выполнял поручения, — давится мужчина, захлёбываясь слюной и кровью. — Следил, кормил, спасал, если надо, записывал поведение. Я просто учёный. Учёный по Мин Юнги.       Он улыбается — окровавленной, беззубой улыбкой. В ней нет страха, только безумие. Он начинает смеяться — истерично, высоко, захлёбываясь собственной кровью. Кашель смешивается с хохотом.       Юнги сжимает пальцы на его горле. Учёный синеет, но продолжает улыбаться.       — Убьёшь меня — не узнаешь, кто заказал, — хрипит он.       Юнги заносит гвоздодёр.       И в этот момент раздаётся звонок.       Тот самый телефон. Звук разносится по комнате, отражается от экранов, на которых застыла картинка его «клетки» с разных ракурсов. Юнги достаёт телефон, не отпуская горла. Принимает вызов и молчит.       В трубке — тишина. Потом дыхание. И наконец голос — низкий, спокойный, почти игривый тон. И смутно знакомый.       — Кто ты? — говорит голос. — Ты это хотел спросить?       Юнги молчит. В горле пересохло. Он узнаёт этот насмешливый тембр, но откуда?       — Да, Юнги, я сам сделал из тебя монстра и если ты не хочешь, чтобы я зашёл в гости к Чимину, ты сейчас отпустишь моего человека.       Юнги сжимает телефон — пластик трещит.       Мужик под ним всхлипывает, икает, не смея дышать.       Юнги смотрит на экраны камер, прикрывает глаза.       И разжимает пальцы на чужом горле. Медленно вытирает руку о рубашку мужика. Кровь не оттирается.       Затем разворачивается и идёт к выходу.       В коридоре всё ещё валяются тела. Кто-то стонет, кто-то молча смотрит, но дорогу никто не загораживает.       Лифт приезжает не сразу. Юнги прислоняется к стене, закрывает глаза, и на секунду мир перед ним плывёт — чёрные точки, шум в ушах, слабость в коленях.       Он идёт домой.