Под кожей

Утро понедельника оглушило Мирослава. В чате с Ангелиной пестрели сообщения: «Я не приду, Мир. Сдохну, наверное, от усталости. Этот конкурс, эта поездка... просто убита». Мирослав втайне, до рези в глазах, позавидовал её законному пропуску. Он тоже хотел остаться дома. Хотя бы один-единственный раз — просто лежать, не двигаться, не чувствовать, не быть. Тихонов вздохнул, и этот звук был полон вымученной обреченности. Он вышел из дома, совершенно не готовый к новой неделе. Каждая клеточка его тела кричала о нежелании, о страхе перед тем, что ждало его в стенах Академии. Пара классического танца началась почти как обычно, но не хватало привычной, успокаивающей рутины. Мирослав забыл балетки. Ему пришлось заниматься в носках, чувствуя себя еще более незащищенным. Педагог кричала на одногруппников, её голос звенел, как разбитое стекло, а каждое слово било по нервам. И, на удивление, она начала делать редкие замечания Мирославу. Это было так необычно после недели полного игнорирования, что на мгновение он почувствовал, как в груди шевелится что-то похожее на надежду. Но надежда оказалась ловушкой. В какой-то момент женщина подошла к нему и встала прямо напротив, загородив собой весь мир. Её взгляд был странным — в нем читалось удовлетворение хищника, поймавшего добычу. — Признаю, — начала она, и её голос вдруг стал вкрадчивым, почти шипящим. — Ты выиграл. Мирослав нахмурился, совершенно не понимая, о чём идёт речь, и вздрогнул, когда музыка заиграла. Следующие пятнадцать минут слились в одну бесконечную, мучительную пытку. Ладонь преподавателя врезалась с глухим звуком в его спину, вынуждая сморщиться от боли. Удар по коленям. Тычок острым, длинным ногтем в плечо, в бедро. И еще, и еще, и еще. Каждый раз, когда он невольно съёживался, следовал новый удар, новая «корректировка», граничащая с садизмом. Мирослав стерпел весь экзерсис у станка, стиснув зубы до скрежета. Его тело горело, потом заливая одежду насквозь, но он продолжал стойко терпеть, сохраняя идеальную осанку, не позволяя ни единой мышце выдать его агонию. Он чувствовал, как начинает терять координацию, как в глазах темнеет от боли, но продолжал. Удары по рукам, по мокрой от пота спине, надменный, презрительный взгляд, которым она его буквально протыкала. И бесконечные «нотации» — про его неспособность, про его слабость, про его ничтожность. Слёзы подступали к глазам жгучей волной, но Мирослав сглатывал их, давя в себе. Никогда. Никогда в жизни он не расплачется перед ней. Он лучше сгорит заживо. Когда пара, наконец, закончилась, он схватил журнал и, не дожидаясь никого, выбежал из зала, вваливаясь в раздевалку. Там он подхватил свою бутылку и помчался к кулеру в столовой, пытаясь сдержать проклятые слезы. Бутылка медленно наполнялась холодной водой, а его глаза становились мокрыми, предательски выдавая всю боль. Мирослав быстро стер слезы тыльной стороной ладони и поспешил в туалет. В зеркале на него смотрел парень. Странный. Неправильный. Слишком бледный, слишком изможденный. Его взгляд зацепился за плечо в майке. Кровь. Она дотыкала своими противными ногтями его плечи до крови. «Всё нормально, — шептал он себе, пытаясь успокоиться. — Я как обычно выговорюсь семье, скажу, что она чертова сука, и мне станет легче». Это был его ритуал. Его способ очиститься от грязи, не замарав при этом самого себя. На теоретической паре, спрятавшись за монитором ноутбука, Мирослав открыл чат семьи и, не стесняясь в эпитетах, начал описывать произошедшее. Каждое гневное слово, каждое проклятие, каждая жалоба на её садизм, написанные капслоком, снимали с него камень. Потихоньку отпускало. Он переживет это. Он всегда переживал. Но в голове уже поселились новые, навязчивые мысли: ему пора уходить отсюда. Эти стены, эти люди — они убивали его медленно, но верно. Под конец пары, когда до звонка оставались считанные минуты, телефон Мирослава завибрировал. Незнакомый номер. Он угрюмо посмотрел на экран и сбросил вызов. Тут же прилетело сообщение от старшего брата. Сердце Мирослава застучало с удвоенной силой, глаза лихорадочно перечитывали каждое слово. «Иди к завкафедры. Она ждет тебя». «Я позвонил в ректорат». Глаза снова наполнились слезами, но на этот раз — не от боли, а от отчаянного, всепоглощающего страха. Мирослав закрыл лицо руками. Черт, черт, черт. Дерьмо. Гребаное дерьмо. Он почувствовал едкий запах наступающего пиздеца, который его брат только что привел прямо к порогу. «Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!» — быстро напечатал он, отправляя сообщение брату. «Это нельзя так просто оставлять. Она не имела права так с тобой поступать», — прилетел ответ, не менее категоричный. Тихонов прикусил губу до крови, пытаясь заглушить панику. Сердце тарабанило, как сумасшедшее. Он не хотел этого. Не хотел разбираться в этом. Ему было невыносимо думать о том, что сейчас начнется. Дзыньк. Сообщение от декана, краткое и леденящее: «Мирослав, срочно жду вас на кафедре». — Эй, Мирослав, — послышался шепот Руслана сбоку, спустя несколько минут. Мирослав устало поднял на него взгляд. На лице Руслана, как всегда, сверкала самодовольная улыбка. Он был в своей стихии, когда вокруг кипели чужие страсти. — Прикинь, — хихикнул Руслан, — руковод звонила, спрашивала, как классика прошла. Говорит, препод по классике не отвечает на звонки. Наверное, что-то серьезное. Мирослав сглотнул. Холодная волна пробежала по спине. Чертов пиздец. Этот конченный сейчас всем растрещит, для него это просто шутка, забавная ситуация, повод посплетничать. Тихонов снова уткнулся в свои ладони. Страх. Липкий и противный. Ему страшно туда идти. Всё может стать ещё хуже. И опять по его вине. Что он должен сказать им? Что должен сделать, черт возьми? Может сбежать? Он мог бы просто встать и уйти прямо сейчас, раствориться. Мирослав считал удары сердца. Один. Два. Три. Пять. Семь. Он пытался успокоиться, вернуть себе контроль. Медленно, с трудом, он поднялся с места. Его ноги были ватными, но он заставил их двигаться. Он вышел из аудитории, оставляя за спиной Руслана, его смех и свой собственный страх. Он шел навстречу неизвестности, и в этом был свой, горький, танец. Тихонов прикусил губу до боли, чувствуя металлический вкус. Страх — настоящий, первобытный, липкий страх — окутал его с ног до головы. Он не хотел войны. Он хотел просто выжить и исчезнуть.