Как приручить анимага

Гермиона написала Ремусу сразу же, как только вернулась домой; перо и чернила метались по пергаменту с особой срочностью. Ей нужно было, чтобы он совершил маленькое чудо — только сегодня ночью. Немного координации. Чуть-чуть, чтобы хотя бы одна вещь прошла идеально. И, как ни странно, это сработало. Ровно в семь часов утра в массивную дверь Гриммо старого дома постучали. Гермиона вздрогнула, чуть ли не подпрыгнув от сна, волосы растрёпаными вихрами, и поспешно накинула халат. Когда она открыла дверь, на пороге вырисовался знакомый силуэт, заполняющий весь проём. Хагрид выглядел как маленькая гора, стоящая на верхней ступени, завернутый в огромный мантильный плащ, с гордой неловкостью, будто ему не совсем привычно быть посланником подарков. У Гермионы перехватило дыхание. На мгновение она не могла ни пошевелиться, ни произнести слово. Это был Хагрид. Хагрид с его дикой бородой, морщинистыми глазами и тем самым мягким присутствием, которое она помнила с самого первого дня в Хогвартсе. И она не могла показать, что знает его. Гермиона сглотнула, проглатывая узелок в горле, и вышла наружу, крепче закутавшись в халат и вынуждая себя улыбнуться. — Привет, — сказала она бодро. — Ты, наверное, Рубеус Хагрид! Ремус и Сириус много мне о тебе рассказывали. Он широко улыбнулся. — Ага, это я. А ты, значит, Иона? Её улыбка снова появилась при том, как он произнёс имя. «Иона», с неверным ударением, но всё равно мило. — Извини, что не могу пригласить тебя внутрь, — поспешила добавить Гермиона. — Защитные чары… немного капризные. Только Сириус может провести новых людей. — Никаких проблем, — ответил Хагрид тепло. — Не так уж много мест, куда меня вообще пустят через входную дверь. Гермиона моргнула, сдерживая внезапную боль в глазах. Не плакать, не плакать, не плакать. Иона Люпин не знала его. Он слегка повернулся и показал за собой: — Припарковал прямо за углом. Сказал Ремусу, что сохраню её в чистоте и целости, пока кто-нибудь не заберёт. В хижине тесновато, но я справился. Она пошла за ним вокруг квадрата, всё ещё босая на холодных ступенях, и там она увидела её. Мотоцикл Сириуса. Большой, гладкий, зачарованный и красивый, со своим ворчливым, смазано-грязным характером. На руле даже был маленький бантик — идея Хагрида, и это снова заставило её чуть не расплакаться. — Вот ключи, — сказал Хагрид, аккуратно положив их ей в руку. — Она всё ещё заводится, не переживай. Гермиона сжала холодный металл в ладонях, в груди снова образовался комок. — Спасибо… правда. Я думала, это может быть хорошим подарком к возвращению домой. Сегодня его выписывают. Хагрид кивнул. — Сириус заслуживает чего-то хорошего. Много неприятностей пережил за эти годы. Он замялся, затем добавил с нахмуренными бровями: — И к слову… то, что писала Скитер, — чушь. Полная. Ты совсем не такая, как он. Гермиона моргнула. — Он? — Реддл, — пробормотал Хагрид. — Всегда этот Реддл со своими сравнениями. Просто потому что кто-то умный и предпочитает держаться особняком… Но я знал Реддла. В школе. А ты… — он посмотрел на неё доброжелательно, — — у тебя тёплые глаза. Сердце Гермионы чуть не остановилось. Реддл отнял у Хагрида всё. Его волшебную палочку, учёбу, репутацию. А теперь он здесь, защищает её. — Я точно не знаю, кто такой Том Реддл, — сказала она, стараясь сохранить вид, — и почему все так зациклены на сравнениях со мной, но… мне кажется, это комплимент. — Именно так, — буркнул Хагрид. Наступила долгая пауза. Тогда Гермиона, не удержавшись, слегка сжала его огромную руку. — Ещё раз спасибо. Правда. Это… это многое для него значит. Щёки Хагрида вспыхнули под бородой. — Передай Сириусу привет от меня, хорошо? — Передам, — пообещала она, и, когда он исчез в туманной лондонской улице, с развевающимся плащом, словно парус, наконец выдохнула. Тогда она обернулась к мотоциклу, улыбнулась и прошептала: — Добро пожаловать домой, Сириус. *** Гермиона последний раз посмотрела в зеркало, убрав прядь волос за ухо и поправив свои очки в оправе «черепаховый панцирь». Сириус никогда раньше не видел, чтобы она переживала из-за внешности, но что-то в этом дне казалось особенным. Он возвращался домой. Она аппоририровала себя прямо к Сент-Мангу и поднялась на второй этаж. Как только она вошла в комнату Сириуса, он уже ходил туда-сюда, руки засовывал в карманы куртки, волосы ещё не до конца высохли и торчали на затылке во все стороны. Рядом с кроватью лежала его маленькая больничная сумка, набитая кое-как, молния плотно застёгнута на те немного вещей, что он успел собрать — письма, пара вещей, карточка шоколадной лягушки, потрёпанная копия «Полет с канонами», которую, вероятно, кто-то (Ремус?) тайком пронёс, чтобы поддразнить его. — Опаздала, — сказал он, не поднимая глаз. — Я на две минуты раньше. — С рассвета тут ходишь. — Семантика,*— пробурчал Сириус, повернулся к ней, выражение лица напряжённое, но глаза светились: — Меня выписывают. Мне не разрешали выйти из заключения больше двенадцати лет. Ты представляешь, сколько раз я романтизировал этот момент? Гермиона усмехнулась. — Попытайся не споткнуться драматично о собственное величие по дороге наружу. — Пожалуйста, если уж я паду, то с шиком, а не в больничных носках. Он схватил сумку, набросил на плечо. — Где мой приветственный баннер? Фейерверки? Люди снаружи аплодируют? Гермиона подняла бровь. — Придётся довольствоваться мной. Улыбка Сириуса дрогнула, но не погасла. — Мне повезло. Пришёл целитель, чтобы проверить последний раз его лекарства и инструкции к выписке (Да, я их приму, — сказал он с подчеркнутым терпением, добавив тихо: — хотя на вкус как ноги гоблина), и вот, всё было готово. Он был свободен. — Готов идти домой? — спросила Гермиона. Сириус глубоко вздохнул. — Ты даже не представляешь. Она взяла его за руку, тёплую и надёжную, и повела вниз по коридору, через переднюю часть, и на свежий, прохладный лондонский воздух. Они не аппоририровались сразу. На мгновение Сириус просто стоял на ступенях Сент-Мангу, втягивая солнечный свет, с закрытыми глазами, словно пробуя вкус свободы. Он поднял лицо вверх, на губах играла та знакомая ухмылка. — Приятно, — пробормотал он. — Быть на свободе. Гермиона мягко улыбнулась. — Отлично. Тогда давай сделаем это ещё лучше. Она прижала его к себе, повернулась на месте, и они исчезли с характерным треском. *** Они приземлились прямо перед Гриммо старым домом, и Сириус только взглянул на дверь и сказал: — Рад, что кричащий портрет уже переселили на чердак. — Давай, — сказала Гермиона, положив руки ему на глаза сзади и повернув на месте. — У меня есть для тебя сюрприз. Его брови подозрительно поднялись под её ладонями. — Он съедобный? — Нет. — Взрывной? — Надеюсь, нет. — Магически усиленный? — …В некотором роде. Она наконец позволила ему взглянуть. Сириус моргнул, когда лёгкий обманчивый блеск исчез из поля зрения, — и тут же замер, как только заметил аккуратно припаркованный на тротуаре объект. Он был гладкий. Блестящий. Знакомый. Его Triumph 650 T 120 Bonneville 1959 года. Безупречный. С бантиком на руле. Гермиона наблюдала, как вся усталость моментально сходит с его лица, словно утренний туман под солнечными лучами. — Ты шутишь, — выдохнул он. — Нет. Его голос понизился до шёпота: — Ты… вернула её обратно от Хагрида? Она кивнула: — Ремус помог скоординировать. Хагрид привёз её этим утром. Сириус медленно спустился по ступеням, с почтением проводя пальцами по кожаному сиденью. Он прикасался к ней, как к реликвии или плечу друга. А потом — — Бонни, — выдохнул он. — Я думал, ты давно исчезла. Разобрана. Метал за металлолом. — Ну, — сказала Гермиона, — теперь она снова твоя. Когда захочешь прокатиться. — Обещаю, больше никогда тебя не оставлю, — прошептал он, наклонившись и нежно проведя рукой вдоль изгиба бензобака. — Мне стоит ревновать? — Тсс. Не порти наш момент. Гермиона фыркнула. — Ладно, тогда я просто уберу остальной сюрприз внутрь. Сириус повернулся к ней, глаза всё ещё широко раскрыты, немного ошарашенные. — Есть ещё? Она лишь хитро улыбнулась и открыла дверь. Они вошли в гостиную, солнечный свет заливал длинные окна и растекался по отполированным полам. Было теплее, чем обычно — Кричер, должно быть, растопил камин до их прихода, — и знакомый запах Гриммо старого дома витал в воздухе, теперь милосердно лишённый сырости и злобы. Сириус едва переступил порог, как остановился, прищурившись: — Эй. Это что, мой проигрыватель? Почему он здесь? Ты поставила все альбомы для общего пользования? — Посмотри внимательнее, — сказала Гермиона, сложив руки. Он осторожно подошёл, уже готовя длинный монолог о музыкальном суверенитете, но затем остановился. Голова слегка склонилась набок. Рядом с проигрывателем аккуратно сложены семнадцать альбомов. Все в идеальном состоянии. Все незнакомые. Он протянул руку и взял один. Poison – Look What the Cat Dragged In Затем другой. The Cure – Disintegration Nirvana, Depeche Mode, Metallica, Skid Row, The Smiths, Queen, Nine Inch Nails, Guns N’ Roses. Некоторые названия групп он узнал, конечно, — но обложки, даты выхода, названия песен… это всё не его. Всё после 1981 года. Всё, что он пропустил. Сириус медленно присел рядом с кучей, перелистывая каждый альбом, словно это священные тексты. Жанры были совершенно разные — суровые, гневные, меланхоличные, соблазнительные. Но в хаосе была ритмика. Тема. Голос в выборе. Её голос. Её понимание того, что ему понравится. Его пальцы слегка дрожали, когда он поднял Let’s Dance Дэвида Боуи и увидел год — 1983. Он прочистил горло, но оно заело наполовину. — Это… Мерлин, Гермиона. — Я подумала, тебе может понравится сборник лучших хитов пропущенных лет, — сказала она тихо. — Типа… стартовый набор. Для «реинтеграции». — Ты это сделала для меня? Она слегка пожала плечами, внезапно смущённая. — Возможно, я использовала твои деньги на альбомы. Так что технически ты сам купил себе подарок на возвращение домой. — Тсс. — Он покачал головой, голос стал густым. — Не порти романтику жеста. Он снова посмотрел на альбомы, всё ещё явно ошеломлённый. — Есть какие-нибудь первые рекомендации? Гермиона замялась — затем покраснела. Яркий, настоящий румянец расцвёл на щеках, словно заклинание тепла вышло из-под контроля. — Ох нет, — мгновенно сказал Сириус, прищурив глаза с насмешкой. — У тебя, конечно, есть один. Какой? Она подняла альбом Poison, перевернула его скованными пальцами и тихо указала на трек. Он наклонился и прочитал. — Talk Dirty to Me? — сказал он, бровь высоко поднята, губы медленно искривились в хитрую ухмылку. — Это просьба, дорогая? Гермиона, смущённая, прикусила губу, но кивнула. Сириус захохотал. — О, как приятно быть дома. Сириус улыбался, словно только что вышел из Азкабана — что, по правде, было недалеко от истины — и аккуратно достал винил из конверта с почтением коллекционера, работающего с древними артефактами. Он поставил пластинку на проигрыватель, одним взмахом волшебной палочки настроил иглу и откинулся с предвкушающей ухмылкой. Динамики зашипели. И тут вступил рифф — громкий, грязный и беззастенчиво весёлый. Сириус рассмеялся громко, как собака: — О, да. Это прекрасно неприлично. Гермиона старалась изо всех сил не выглядеть самодовольно. Или краснеть. Не получилось ни то, ни другое. Гитара взвыла, и вокал ворвался — дерзкий и резкий: «Ты знаешь, я никогда не видел тебя такой красивой… Ты никогда не ведёшь себя так, как следует…» Пока песня шла, Сириус медленно повернулся к ней, улыбка росла вместе с ритмом. — Ты понимаешь, что это про парня, безнадёжно влюблённого в соседскую красавицу, о которой он не может перестать думать, да? Гермиона, руки сложены за спиной, как у настоящей маленькой академической дамы, кивнула один раз. — В курсе. — Я хочу целовать тебя всё время… Но никогда, никогда не удаётся найти время… Он медленно пересёк комнату, походка вновь обрела важный шаг, а ауру больничной рубашки словно и не было. Голос опустился низко: — Так. Просто для ясности. Это та атмосфера, которую ты решила создать для моего славного возвращения? — Совершенно случайно, — солгала Гермиона, лицо горело. Сириус наклонился ближе, музыка ревела позади, и прошептал: — Я притворюсь, что верю тебе… только чтобы посмотреть, насколько глубоко ты зайдешь. Она издала странный звук между смехом и протестом, но он только усмехнулся — тёплый, настоящий — и поймал её за руку. — Мне нравится, — сказал он честно, глаза стали мягкими. — Спасибо. И тут он развернул её один раз на ковре гостиной прямо перед камином, под визгливую славу глэм-рока 1980-х, смех влился в музыку, будто всегда был там. *** По всем признакам, это было идеальное утро. После недель напряжения, лихорадки, проклятых предметов и громких заголовков, Сириус Блэк наконец-то смог быть чем-то удивительно обычным: мужчиной в домашней одежде, который ест бутерброды и заново открывает для себя рок-н-ролл. Кричер появился ровно один раз, ворча с привязанной к сердцу любовью, когда он поставил на стол поднос с бутербродами без корок на завтрак, чаем и абсурдным количеством салфеток — пробормотав что-то про «вонючую музыку и вонючих магглов», прежде чем исчезнуть с лёгким хлопком. Сириус, развалившись на бархатном диване в гостиной, с ногами на кофейном столике и полуоткусанным бутербродом в руке, проводил время, словно на празднике. — Ты хочешь сказать, что это всё играло, пока я гнил в камере? — сказал он, полные рот бутерброда, жестами показывая на пространство, где громко звучала Sweet Child o’ Mine. — Я знал, что что-то важное упускаю. Гермиона, сидя с поджатыми ногами в кресле, потягивала чай. — Ты ещё и музыкальный клип упускаешь. Легендарные волосы. — Волосы? У меня были волосы? — Он взъерошил свои кудри, словно подтверждая сказанное. — Они у тебя всё ещё есть. Как ни странно. Он улыбнулся и тянулся за ещё одним бутербродом. — Ладно, а это что за альбом? — спросил он, когда заиграл Disintegration. Гермиона восхищённо наблюдала за чудом зачарованного проигрывателя, который автоматически менял альбомы в случайном порядке из стопки рядом. — The Cure. Тебе понравится. Меланхолично, немного драматично, много эмоций. Знаешь, очень по тебе. Он приподнял бровь: — Я чувствую себя понятым. Когда заиграл Pretty Hate Machine, он резко наклонился вперёд. — Это так злостно. Но сексуально. Злостно и сексуально. — Это Nine Inch Nails. Добро пожаловать в 1989-й. — Крутой год. Для всех остальных. Я провёл его, мечтая хлопать чиновников Министерства по голове метлой. — Что, кстати, в общем-то и отражает весь альбом. — Блестяще. Он высказал свои мысли о Let’s Dance («Это Bowie? Мерлин, он такой плавный») и имел глубокие личные чувства по поводу Master of Puppets («Ладно, я бы устроил драку в пабе под это. Без вопросов»). Когда заиграл The Queen Is Dead, он выглядел искренне преданным. — Звучит так, будто они в депрессии, — сказал он, ещё больше развалившись на диване. — Они в порядке? — Абсолютно нет. — Отлично. Мне нравится. Солнце поднималось всё выше, золотые полосы проникали сквозь окна гостиной. В какой-то момент Сириус снял последние больничные вещи и переоделся в спортивные штаны и рубашку с легким викторианским оттенком, которую Гермиона тайком обожала. Она же пересела на пол, прислонившись спиной к дивану, и оба они оказались среди обрезков корок и раскрытых конвертов с винилом. Когда заиграл Floodland, глубокий дымный баритон заполнил комнату, и Сириус издал низкий впечатлённый свист. — Это та музыка, что играет, когда я вхожу в бар в обтягивающих брюках с ухмылкой. — Могло бы и быть. — Добавь в плейлист. — Уже там. Он наклонился и провёл пальцами по её руке, лежащей рядом с чашкой чая. — Знаешь, — сказал он тихо, — это, наверное, лучшее утро за… очень долгий период. Гермиона удивлённо посмотрела на него — но он говорил серьёзно. Тень в его глазах ещё оставалась, но теперь она была мягче. Далёкая. Сожжённая абсурдной магией старых гитар, шипением винила и женщиной, которая постоянно заботилась о нём. Она подарила ему мягкую улыбку. — Ты ещё не добрался до Bon Jovi. Он склонил голову, притворно оскорблённый: — Ты приберегла Slippery When Wet на послеобеденное время? — О, да, — сказала она, голос был совершенно невинный. — Лучшие метафоры оставляем на десерт. Сириус фыркнул чаем через нос и назвал её угрозой. *** Ровно в полдень раздался мягкий хлопок, и Кричер появился в дверях с выражением, которое можно было описать лишь как достойная отставка — как старый терпеливый дворецкий, только что принявший факт, что у его хозяев нулевая культура и ещё меньше музыкального вкуса. Позади него парил серебряный поднос размером с небольшую ванну, нагруженный тем, что можно было бы назвать королевским пированием: жареная курица, нарезанная с хирургической точностью, груды жареных овощей и картофеля, блестящих от трав и масла, два вида хлеба, три вида сыра и, что Сириус сразу заметил, как минимум пять десертов. Также, необъяснимо, там стояла бутылка охлаждённого эльфийского вина и два бокала, уже парящие за ней и тихо звенящие, как взволнованные дети. Глаза Сириуса расширились. — Это… роскошно. Даже чуть слишком. Гермиона, выглядя слишком довольной собой, приняла поднос у Кричера с благодарным кивком и с помощью палочки направила его на кофейный столик. — Обед, — сказала она буднично, будто это не абсурдно богатая трапеза для двух людей, которые утром слушали метал 80-х и спорили, смогли бы ли Роберт Смит и Ремус ужиться. Сириус прищурился на разложенное, затем на неё. — Запах подозрительно похож на твою работу. Гермиона не поднимала глаз, пока раскладывала еду. — Вчера мы с Кричером немного переговорили. Я, возможно, попросила кое-что… праздничное. — Ты попросила пир. — Я попросила что-то «приятное». Кричер понял это как «накормить Лорда Блэка так, будто он в одиночку положил конец голоду». Кричер, всё ещё стоя в дверях, фыркнул обиженно. — Это первый день Лорда Блэка дома. Это уместно. Сириус сиял. — Кричер, ты старый сентиментальный дурак. — Усилия, а не сентиментальности, — фыркнул Кричер. — И Мастер не должен оставлять носки в гостиной. С этими словами он исчез. Гермиона подала Сириусу тарелку с курицей и корнеплодами. — Ешь. Нужно восстановить силы. — Я думал, для этого есть рок-н-ролл и саркастические перепалки. Она приподняла бровь: — Сначала белки и витамины. Гитарные соло потом. — Снова командуешь. —Зато ты жив. Он улыбнулся и поднял вилку в шуточном салюте: — За Кричера. И за девушек с отличным вкусом и в пластинках, и в жареном картофеле. Гермиона звякнула своей вилкой о его. — Пожалуйста. Они ели, развалившись в гостиной, словно всегда здесь принадлежали — солнце заливало комнату, музыка тихо мурлыкала на фоне, а дом, наконец, ощущался домом. *** После того как они осилили скандально большое количество жареного картофеля и Сириус помог себе щедрым куском паточного пирога — потому что, видимо, после того, как он чуть не умер, ему теперь «полагался десерт» — Сириус эффектно начал глотать свои зелья. Он скривился на густое сливово-фиолетовое зелье, театрально понюхал его с подозрением и пробормотал: — Это пахнет так, словно его варили в подмышке тролля. Гермиона подала ему стакан воды, приподняв бровь. — И всё равно тебе придётся это выпить. — Очень жестоко, жестокая ведьма, — пробурчал он, затем проглотил зелье с мрачной решимостью человека, принимающего на спор стопку Огненной Виски. — Фу. Хуже, чем троллевая подмышка. Троллиные ноги. Гермиона даже не моргнула. — Возможно, Кричер начнёт делать их на заказ с добавкой клетчатки. Или чеснока. — Это шантаж, — сказал он, ещё морщась. — Это забота, — ответила она сладко. Сириус рухнул на диван в гостиной с такой же мелодраматичностью, как вдова эпохи Регентства, падающая на кушетку. Его рука закрыла глаза. — Моё страдание не знает границ, — торжественно объявил он. Гермиона закатила глаза и подняла его пустые пузырьки, уже исчезающие с взмахом палочки. — А теперь, — продолжил он, подпрыгнув, как особенно самодовольная игрушка-выскочка, — моя награда. Она с улыбкой наблюдала, как он перерывал стопку пластинок, словно ребёнок, перебирающий шоколадные лягушки. Его пальцы остановились, затем он с триумфальной грацией вытащил одну. — Slippery When Wet, — объявил он. — Название.* Обещание.* — Не думаю, что это значит то, что ты думаешь, — пробормотала Гермиона, оглядывая его через край стакана с водой. Он подмигнул. — Не значит? Она открыла рот — наверное, чтобы сказать что-то колкое — но в момент, когда заиграл Let It Rock, взрываясь из зачарованных динамиков, словно порция кофеина прямо в кровь, Сириус был уже на ногах. — О да, — сказал он, голос наполовину смеясь, наполовину рыча. — Сириус— Слишком поздно. Он схватил её за руку и закружил прямо с дивана, притянув к себе одним уверенным, плавным движением. Комната немного замерла, когда она споткнулась, врезаясь в его объятия — тёплые, твёрдые, совсем не больного человека пять минут назад — но он только улыбнулся. — Тебе всё ещё положено отдыхать, — напомнила она, хотя не отстранялась. — Я отдыхаю душой, — серьёзно сказал он. — С Bon Jovi. Единственной терапией, которой я доверяю. Она фыркнула. — Ты даже не успел прожить полный день дома. — Именно. Поэтому мне нужна ты, чтобы потанцевать со мной. И, возможно, поцеловать меня до потери сознания. Гермиона тихо рассмеялась — но когда он втянул её в ритм музыки, она не сопротивлялась. Бит пронзал пол, ноги, грудь. Гитары взмывали, и на мгновение они были просто двумя людьми в залитом солнцем салоне, смеющимися и двигающимися, не думая о войне, пророчествах, крестражах или обо всём этом. Они танцевали, словно в слегка грязном, неоново освещённом клубе маггловского Лондона. Вращения. Улыбки. Слишком близко. Почти не отпуская друг друга. Когда песня перешла в You Give Love a Bad Name, Сириус прижал её к себе. И поцеловал. Сильно. Глубоко. Так, как он не мог в больнице. Как будто сдерживал это всё время. Гермиона растворилась в этом, обвив его шею руками, пальцы запутались в волосах на затылке. Мир сузился до вкуса, прикосновений и плотного соприкосновения. Его руки были нежными, но уверенными — большой палец скользил по линии челюсти, другая рука отдыхала на спине, будто он не хотел отпускать. Как будто не мог. Когда они разошлись, дыхание Сириуса было чуть учащённым. Его улыбка была волчьей. — Я стараюсь быть ответственной, — пробормотала она, ещё слегка ошеломлённая. — Ты буквально только что вышел из больницы. — Я чувствую себя прекрасно, — ответил Сириус. — И прежде чем ты будешь спорить — меня прокалывали, ощупывали, сканировали, кровоточили, кормили зельями больше, чем третий курс на уроке зелий. Я в порядке. Гермиона бросила на него выразительный взгляд. — Не настолько. — Настолько, — возразил он, притягивая её ближе за пояс джинсов. — И если я упаду посреди всего этого, я доверяю тебе оживить меня драматично. Может, плюхнешь пластинку по голове. — Ты неисправим. — Я влюблён. Она моргнула, удивлённая — но он всё ещё улыбался, расслабленный и уверенный, будто это самое естественное на свете. И, возможно, так оно и было. Гермиона коснулась его лица, провела большим пальцем по щеке. — Ладно, — тихо сказала она. — Но ты всё ещё не поднимаешь ничего тяжелее медиатора сегодня. — Согласен, — выдохнул Сириус и поцеловал её снова. Едва они добрались до лестницы, не спотыкаясь друг о друга — наполовину смеясь, наполовину задыхаясь, разгорячённые и полные энергии, не связанной с музыкой, всё ещё тихо гудящей внизу. Комната Гермионы была ближе, и как только дверь за ними закрылась, Сириус снова поцеловал её. Глубже. Пылко. Ожесточённо. Это был поцелуй, который говорил: «Спасибо, я хочу тебя, и не отпущу». Гермиона схватила рюши его рубашки, притянула его к себе, губы слегка раздвинулись в мягком вздохе. Колени ударились о кровать. Каблук зацепился за край рамки, и она издала удивлённый вздох, падая назад и притягивая его за собой. Они оказались в клубке конечностей и смеха, задыхаясь от восторга. Очки Гермионы соскользнули, щеки вспыхнули, кудри взъерошились. Она выглядела невероятно привлекательной. Сириус навис над ней, улыбка смягчилась в почти почтительный взгляд. — Всё в порядке? — Я только что упала на задницу с полностью взрослым мужчиной сверху, — сказала она, глаза блестят. — Отлично. Он низко и тепло засмеялся, затем снова поцеловал её медленно и глубоко, пока её пальцы не вцепились в перед рубашки, словно нужно было его удержать. Потом, без слова, он опустился на колени у края кровати, словно она была объектом поклонения. Дыхание Гермионы участилось, когда его руки скользили по её икрам, останавливаясь на коленях, по мягкой коже бёдер. Его прикосновения не были дразнящими — совсем нет. Они искали, заземляли, как будто он не верил, что она настоящая. Когда она мягко обхватила его подбородок, его глаза закрылись. — Знаешь, — хрипло сказал Сириус, — я мечтал об этом. Она приподняла бровь, голос был задыханием. — О поцелуях меня до потери сознания? Он наклонился, губы мягко коснулись её — теперь нежно, с благоговением. — Об обладании чем-то таким хорошим. Настоящим. И да, поцеловать тебя без памяти всегда было частью мечты. Смех Гермионы был тихим и слегка дрожащим, потому что она чувствовала, насколько это важно для него — и как страшно это, потому что важно и для неё. Она снова поцеловала его, долго и медленно, затем провела пальцы под его рубашку, касаясь тёплой кожи, старых татуировок и новых шрамов. Сириус тихо застонал. Он откинулся назад, снял её оверсайз свитер — разумеется, свой, — и отложил его без церемоний. Гермиона села, снимая его рубашку, пальцы скользили по его татуировкам на груди. Сириус поймал её руку и поцеловал ладонь, губы задержались там. — Ты меня портишь, — пробормотал он. Голос Гермионы был таким тихим, что он чуть не пропустил: — Думаю, это скорее ты меня портишь. Он замер. Наклонил голову, изучая её лицо. — Что ты имеешь в виду? Она посмотрела на их руки, а не на глаза, голос стал тише. — Я в тебя влюбилась, когда мне было пятнадцать. Сириус моргнул. Она продолжила, слова срывались с уст с какой-то покорной честностью. — Конечно, тогда это не могло сработать. Ты был старше, а потом ты… ну, ты умер. А теперь я вернулась сюда случайно, между нами всего три года разницы, и это… это захватывает. Опасно. Кажется, я не могу доверять себе, чтобы не влюбиться слишком быстро. Сириус молчал долгое мгновение. А потом — — Гермиона, — тихо сказал он, без привычного озорства в голосе. Только он. Настоящий и открытый. Она наконец посмотрела на него, лицо его было нечитаемо, но рука крепко сжала её. — Я понимаю, — сказал он. — Да. Это быстро. Безумно. Но это не односторонне. Он поднял руку, провёл большим пальцем по её щеке. — Ты спасла меня. В более чем одном смысле. И я имею в виду не только то, что тащила меня в Сент-Мангу и кричала, чтобы я пил зелья. Ты напомнила мне, каково это — чего-то хотеть. Надеяться. Он дрожащим выдохом выдохнул. — Так что… да. Может, ты ещё не доверяешь себе. Но я доверяю тебе. Достаточно для нас обоих. Гермиона моргнула несколько раз и смогла выдать лёгкую улыбку. — Знаешь, для кого-то, кто якобы плохо справляется с эмоциями, ты удивительно хорошо умеешь говорить правильные вещи. — У меня было много времени, чтобы это отрепетировать. Она наклонилась, лоб к лбу с его. — Мне страшно. — Мне тоже. Они остались так на мгновение, лоб к лбу, воздух между ними был электрическим. Каждый вдох казался тяжелее, каждый удар её сердца громче. — Всё ещё настроена, — пробормотал Сириус, — или отложим? Глаза Гермионы блеснули. — Даже не смей предлагать это. В один стремительный момент она перевернула его на спину и села полуприседая на нём, колени обхватывая его бёдра, волосы мягко спадая вперёд. Сириус едва успел вдохнуть, как её губы оказались на его — жадные, настойчивые, требовательные. Этот поцелуй уже не был лёгким прикосновением раньше; это был огонь. Она целовала, как будто нуждалась в нём, как будто сдерживалась слишком долго, и плотина наконец прорвалась. Его руки медленно и почтительно скользили по её бёдрам, поднимаясь под край топа. Он застонал, когда не нашёл ничего под ним. — Мерлин, — прошептал он на её губах. — Ты пытаешься меня убить. — Не убить, — дыхание Гермионы было прерывистым, она осыпала его поцелуями по линии челюсти. — Просто… окончательно отвлечь. Сириус усмехнулся — резко и задыхаясь — затем сел, направляя её на колени, снимая с неё топ. Тот тихо упал на пол, открыв гладкую кожу с лёгким румянцем. Его взгляд стал тёмным, восхищённым, с чем-то глубоким — осторожным и почтительным. — Ты… ты чертовски прекрасна. Гермиона покраснела, но не отстранилась. Её руки скользнули вниз, расстёгивая пуговицы его брюк ловкими пальцами, затем сняв их вместе со своими джинсами. Она устроилась обратно, глаза оценивающе скользили по нему. — Ты тоже неплох. Он тихо хмыкнул, затем потянулся к ней, руки тёплые и уверенные, обхватывая её грудь. Его большие пальцы дразнили соски, с любопытным удовольствием наблюдая, как её спина выгибается под его прикосновением, а из губ вырывается низкий стон — искренний и незащищённый. Сириус мягко выругался. — Скажи, что тебе нравится. — Ты, — задыхаясь, прошептала она, — просто… не останавливайся. Он не останавливался. Наклонился и взял один сосок в рот, язык лениво кружил по нему, заставляя её стонать. Её пальцы впились в волосы, ногти царапали кожу головы, пока он внимал ей и чередовал рот и руки. Гермиона никогда не ощущала такого прикосновения — словно каждая часть её имела значение, каждый звук был наградой. У неё были любовники раньше, но никогда такого почтительного, взаимного развязывания. Она позволила ему снова наклонить её назад, теперь полностью на кровать, и он оказался между её ног, играючи двигая бёдрами, оставляя её задыхающейся. — Ты уверена? — спросил он, голос хриплый, губы скользнули по ключице. Гермиона сжала его лицо в обе руки, глаза широко раскрыты и искренни. — Да. Я хочу этого. Я хочу тебя. Сириус выдохнул, затем кивнул, опуская лоб к её на мгновение — момент покоя в жаре, заземляя их. Он снова поцеловал её — глубоко и неспешно, но с намерением. Его рука спустилась, пальцы обвили бедро, подтянув ногу к своему бедру, прижимаясь так, чтобы не осталось пространства между ними. Он вошёл в неё медленно и осторожно, и Гермиона вздрогнула — громко, удивлённо, почти ошеломлённо. Сириус замер, лоб к лбу, дыхание тяжёлое. — Всё в порядке? Она кивнула, хотя дыхание застряло где-то в горле. — Более чем. Он двинулся медленно, сначала осторожно — проверяя, подталкивая, изучая, как её тело реагирует. Гермиона держалась за него, одна рука в волосах, другая — на спине. Каждый его взмах вызывал дрожь в позвоночнике. Он шептал её имя снова и снова, словно это было единственное слово, которое он помнил. И затем она прорвалась — тело натянуто, как тетива, ор полностью, пальцы врезались в его плечи. Сириус смотрел на неё, зачарованный. Скорость, с которой это произошло, даже её удивила. Когда она, наконец, рухнула на подушки, вспыхнувшая и задыхаясь, Сириус поцеловал её в висок, затем челюсть, затем ключицу, ещё не полностью удовлетворившись, но желая насладиться моментом. — Ты… — Гермиона смогла произнести между вдохами, — ты… я даже не могу. Сириус улыбнулся волчьей улыбкой. — Двенадцать лет в Азкабане явно не убили мой навык. Гермиона рассмеялась — задыхаясь, срываясь, прекрасно. — Это твой главный вывод из этого? — Ну, я имею в виду — — он сделал особенно самодовольное движение бёдрами, заставив её снова стонать, — — это действительно подтверждает. — Заткнись и продолжай, — задыхаясь, сказала она, притягивая его к себе снова для поцелуя. Он сделал это. Сириус снова поцеловал её, жадно, двигая бёдрами с устойчивым и настойчивым ритмом. Каждое движение сопровождалось низким, растущим звуком её дыхания — затем взлётом. Он слегка изменил угол, найдя идеальное место — и когда нашёл — Гермиона резко вздохнула, ногти врезались в его лопатки. — Мерлин — Сириус — Её голос был сломленным, умоляющим, и он чуть не потерял контроль прямо там. Но ему было что доказать. Его рука скользнула между ними, находя её с уверенной точностью, большой палец кружил по клитору с maddening точностью. Её реакция была мгновенной — бёдра дрожали вокруг его бёдер, стоны стали каскадом беспомощных, задыхающихся звуков, делая его имя почти молитвой. Она кончила снова, сильнее, чем прежде — тело выгнулось, крик острый, эхом отдавался по комнате, и Сириус последовал за ней, волна его собственного оргазма накрыла его. Он зарывал лицо в изгиб её шеи, дрожа всем телом, дыхание горячее и прерывистое на её коже. Долгое мгновение не было ничего, кроме биения сердец и задыхающихся лёгких. Наконец Гермиона тихо рассмеялась, всё ещё задыхаясь. — Ладно. Я беру свои слова обратно. Сириус поднял голову, волосы растрёпаны и влажны от пота, бровь приподнята. — Что берёшь обратно? — Может, ты и правда так хорош, как думаешь. Он ухмыльнулся, самодовольно и разгорячённо. — Говорил же, что я всё ещё в деле. Гермиона откинулась на подушки, смеясь. — Ты невозможен. — Невозможно обаятельный. Невозможно красивый. Невозможно — — —высокомерный. — —умелый, — поправил он, наклоняясь, чтобы поцеловать её ключицу. — Не переборщи, — прошептала она, хотя ленивый смех на её лице говорил, что он может. Он плюхнулся рядом, рука обвила её талию, и она без колебаний прижалась к нему. Они оставались так, запутавшись и тёплые, пластинка всё ещё тихо играла внизу. И на этот раз — просто на этот раз — Гермиона позволила себе забыть обо всём остальном. Никаких крестражей. Никакой войны. Никаких временных линий. Только этот момент. Только он. Только они. Вместе. *** Сириус лежал растянувшись рядом с ней, одной рукой прикрыв глаза, словно пытаясь защититься от послесия пост-оргазмического сияния реальности. — Чёрт, — вздохнул он с лёгкой тоской. — Сейчас бы сигарету. Гермиона фыркнула, оперевшись на один локоть и заглянув на него сверху. — Нет, тебе определённо не нужна. Особенно с едва восстановившимися лёгкими. — Убиваешь мое веселье . — Я квалифицированный целитель. И причина, по которой ты сейчас не откашливаешься слизью цвета драконовой желчи. Он приоткрыл один глаз и улыбнулся. — Ладно, победила. Не думал, что ты такая тиранка. — А я не знала, что ты куришь. Сириус пожал плечами, совершенно не извиняясь. — Курил. Раньше. Думал, это делает меня крутым. Потом пришёл Азкабан и решил избавить меня от всех пороков, кроме мрачности. — Так что не поднимай привычку снова, теперь, когда Азкабан случайно отучил тебя. Он драматично закатил глаза. — Ладно-ладно. Ты победила, о, могучий моральный компас. — Потом протянул руку и слегка сжал её бедро. — Так что скажи. Какие твои любимые песни? У меня есть ощущение, что твоя тщательно подобранная коллекция для меня не совсем то, что ты обычно слушаешь. Гермиона приподняла бровь. — Не представляешь меня, как я распеваю Radio Gaga в ночной рубашке? — О, я могу это представить. Но мне всё равно любопытно. Гермиона задумалась, морщась от мысли. — Хм. Большинство моих настоящих любимых песен ещё не вышли. Так что это будет… немного сложно показать тебе. Сириус прищурился, на его лице появилась мнимая ужасная озабоченность. — Этот вопрос как-то стал страннее, чем я планировал. Тут уже замешана временная петля подросткового музыкального вкуса. — Я предупреждала. — Кажется, мне придётся наливать чай и спрашивать, что слушала тринадцатилетняя ты в 1992 году. Гермиона фыркнула смешком. — Это была Уитни Хьюстон. Эня. Ранние Cranberries, когда я чувствовала себя особенно непонятой и поэтичной. Йо-Йо Ма — Сюиты для виолончели Баха, когда настроение требовало классики. Сириус моргнул. — Не знаю, кто это вообще. — Ты бы и не знал. Они появились после твоего заключения в Азкабане. Он сделал паузу. — Верно. Весёлое напоминание. Гермиона сразу же смягчилась. — Прости. Я не хотела— — Нет, всё в порядке, — махнул он рукой. — Просто значит, что тебе придётся дать мне полный экспресс-курс. Мне нужен контекст. Музыкальное образование от Девушки-Чудо, Путешествующей во Времени. Она улыбнулась. — Тогда я составлю для тебя список. — А я поставлю его прямо рядом с новой полкой для дисков: «Сексуальная музыка для умных девушек, спасающих мир». Гермиона рассмеялась, откинувшись на подушки. — Ты нелепый. — Я реабилитирован, — строго поправил Сириус. — С очень прогрессивным культурным советником. — И с одним правом вето, — добавила Гермиона, показывая на него пальцем. — Если ты слишком громко будешь смеяться над моими синтезаторными балладами, я лишаю тебя привилегий слушать Эню. — Привилегий Эни? — повторил он, как будто всерьёз обдумывая выражение. — Чувствую, что этого мне не следовало желать так сильно, как теперь. Гермиона покачала головой, всё ещё смеясь. — Добро пожаловать в 90-е, Блэк. И кстати, винил никто больше не покупает. CD сейчас в моде. Сириус скривился, будто она только что сообщила, что запретили трёхслойный пирог с патокой. — CD? Это что, мини-винилы? Гермиона расхохоталась. — И даже близко нет. Это диски, но их нельзя слушать на проигрывателе — совсем другая технология. Цифровая. Сириус прищурился с глубоким подозрением. — Цифровое звучит как что-то, изобретённое дронами Министерства, которые ненавидят радость. — Отчасти верно, — задумчиво сказала она. — Но теперь ты можешь носить целый альбом в кармане, не таская винил и не царапая его до смерти. — Но… ритуал, — сказал он, садясь прямо, рукой жестикулируя. — Вытащить пластинку из конверта, поставить иглу, тот треск перед музыкой — почти священно. Гермиона фыркнула. — Ты такой драматичный. — Это художественное почтение, спасибо, — положил он руку на сердце, словно раненый. — Скоро скажешь, что у музыки нет души. — Ну, — протянула она, — я собиралась заставить тебя послушать Ace of Base, но теперь думаю… — Ace of что? — перебил он, широко раскрыв глаза. — Увидишь, — мрачно сказала Гермиона. — Ты узнаешь. Я строю тебе полное послесоветское образование: музыка. Кино. Мода— — Мода? — перебил он, слегка ужаснувшись. — Только если ты продолжишь смеяться над моим музыкальным вкусом. Он подумал. — Ладно. Синтезаторные баллады — это гениально. Действительно революционно. Я просветлён. Гермиона сладко улыбнулась. — Вот и отлично. Он ещё немного посмотрел на неё, улыбка стала мягче. — Знаешь… это приятно. — Что, угрожать тебе культурными обновлениями? — Да. Это. И это. Быть здесь. С тобой. Говорить о… глупых вещах. О нормальных вещах. Она опустила взгляд, затем аккуратно переплела их пальцы. — Да, — тихо сказала она. — Действительно приятно.