Как приручить анимага

Сириус не мог уснуть. Не то чтобы это удивляло его. Дом скрипел в тех же местах, что и всегда — за плинтусами, под лестницей, под самой крышей, будто нечто старое и измученное до сих пор влачило по нему своё существование. Но дело было не в этих звуках. Не в затхлом запахе пыли, плесени и тайн. И даже не в портрете, который, слава Мерлину, наконец-то замолчал. Дело было во всём остальном. Он попытался лечь в своей старой комнате. Даже наложил пару заклинаний для подавления шума и лёгкое успокаивающее — такое Ремус когда-то бормотал себе под нос в особенно тяжёлые ночи. Ничего не помогало. Стоило ему закрыть глаза — тишина будто начинала кричать. Он был слишком взволнован, чтобы выпить Сон без сновидений, который ему достался от Гермионы. Поэтому он встал. Босиком. Накинул обратно толстовку. Засунул палочку в рукав, хотя сам толком не знал зачем. Привычка, наверное. Он бесшумно прошёл по коридору, за ним вспыхивал мягкий свет из бра, загорающийся от присутствия — тёплое золото на фоне облезших обоев. Где-то внизу, на кухне, что-то звякнуло — скорее всего, Кикимер в тысячный раз драил полы. Сириус с усмешкой подумал, не взялся ли эльф отмывать весь дом за одну ночь — в жертву той самой магглорожденной ведьме, что явилась, чтобы исполнить последнюю волю его любимого хозяина. Но на кухню он не пошёл. Вместо этого, почти машинально, он свернул направо — и оказался перед дверью, к которой не прикасался вот уже семнадцать лет. Комната Регулуса. Разумеется, она была закрыта. Как всегда. Он постоял немного, рука замерла в воздухе возле дверной ручки. Он почти ожидал, что дверь окажется запертой, или проклятой, или запечатанной каким-нибудь древним заклинанием, связанным с кровью и предательством. Но нет. Дверь со скрипом отворилась — на хорошо смазанных петлях. Конечно. Кикимер держал эту комнату в порядке. Комната была безупречной. Нетронутой. Но не в смысле «законсервированной под слоем пыли», а скорее — ухоженной. Кровать была заправлена. Письменный стол — аккуратен. Полки заставлены книгами — книгами, как понял Сириус, которые вовсе не были заколдованы на самоуборку. Кто-то явно вытирал их пыль вручную. Он вошёл внутрь, словно нарушая границы чего-то личного. Это всё ещё была комната подростка — сдержанная, но изысканная: тёмно-зелёные и синие тона, ни единого намёка на гриффиндорский алый. На столе стояла хрустальная чернильница, наполовину наполненная, рядом аккуратно лежало перо, будто его владелец просто вышел и вернётся к ужину. Сириус выдохнул. — Ты и правда был любимчиком мамы, да? — пробормотал он в пустоту, к стенам, к призраку, что оставался в этом доме крепче, чем все остальные. Ответа, конечно, не последовало. Сириус медленно опустился на край кровати, упёрся локтями в колени и переплёл пальцы. Старый матрас тихо, знакомо скрипнул под его весом — звук был сухой, почти деликатный, словно даже мебель в этом доме старалась не нарушать покой мёртвых воспоминаний. Он некоторое время просто сидел, глядя перед собой. — Почему ты просто не рассказал мне? — наконец спросил он вслух, тихо. — Почему не пришёл ко мне? Ответом снова стала тишина. В комнате стоял лишь слабый запах старого пергамента, мебельной полироли и какой-то резкой, почти лекарственной свежести — волшебного мыла, которым Кикимер, судя по всему, тщательно поддерживал чистоту белья и простыней. Этот запах был слишком аккуратным для комнаты, в которой уже много лет никто не жил. — Я бы помог тебе, — сказал Сириус, чуть хрипло. — Или… — он запнулся, провёл большим пальцем по костяшке другой руки. — Хочется верить, что помог бы. Но, может, ты не верил в это. Может, ты был прав, что не верил. Он опустил взгляд. Пол был до странного аккуратным: доски начищены, ковёр выровнен так тщательно, что его края лежали почти по линейке. — Я же даже не дал тебе шанса, да? — прошептал он. — Я сделал выводы о тебе ещё в шестом классе. А может, и раньше. Обозвал тебя юным Пожирателем Смерти и захлопнул перед тобой дверь, прежде чем ты сам успел понять, на чьей стороне стоишь. Слова повисли в воздухе. Ком подступил к горлу неожиданно. Сириус с усилием сглотнул, словно проглатывая что-то острое. — Ты ведь был просто ребёнком, — тихо продолжил он. — И ты всё понял. Раньше Дамблдора. Раньше всех. Ты понял, что что-то не так… и сделал что-то. Он склонил голову, провёл ладонями по лицу, задержав их на глазах на секунду дольше, чем нужно. — А я даже не спросил. Тишина не ответила — но словно стала тяжелее. Будто сама комната слушала. Будто стены, шкаф, кровать и старые шторы впитывали каждое слово, запоминая его вместо того, кому оно было предназначено. Сириус просидел так ещё какое-то время, сгорбившись на краю кровати — на краю чужой жизни, чужих решений, чужой смерти, которую он столько лет понимал неправильно. Внизу часы пробили четыре. Звук был глухим, тяжёлым, как удары сердца старого дома. Через несколько секунд до него донёсся другой звук — лёгкий кашель, еле слышный, с верхнего этажа. Гермиона. Сириус поднял голову. Он медленно выпрямился, тяжело поднялся на ноги и ещё раз оглядел комнату. — Прости, Реджи, — тихо сказал он в пустоту. — Ты заслуживал лучшего брата. Он подошёл к двери и аккуратно закрыл её за собой. Замок щёлкнул негромко. И впервые за долгое время, пока он шёл по коридору старого дома, тот не казался таким призрачным.

***

Пол под ногами Сириуса тихо скрипнул, когда он вышел на лестничную площадку. Он остановился на мгновение, прислушиваясь. Дом № 12 на площади Гриммо всегда жил собственной жизнью: где-то в стенах шуршали старые трубы, ветер едва заметно шевелил тяжёлые шторы, половицы отзывались сухим, уставшим треском. Но среди этих звуков был ещё один.Кашель. Приглушённый. Сдавленный. Уже знакомый. Он слышал, как она ворочается, не в первый раз за эту ночь. С тех пор как они вернулись, она почти не вставала с постели. Весь день она проспала — бледная, дрожащая от холода, а потом наоборот, раскрасневшаяся от жара, промокшая от пота. Перцовый порошок немного помог, но явно недостаточно. И это… беспокоило его. Сириус подошёл к двери гостевой комнаты и остановился, положив ладонь на косяк. Он прислушался. Ещё один неровный вдох. Затем тихий, почти жалобный всхлип. — Чёрт… — выдохнул он едва слышно. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Комната была полутёмной. Единственный свет — бледный лунный луч, который пробивался через узкую щель между тяжёлыми шторами. Он ложился на край кровати, серебрил складки простыней и едва касался лица Гермионы. Она лежала, свернувшись под одеялом, будто пытаясь спрятаться от собственного тела. Щёки пылали болезненным румянцем, волосы спутались на подушке. Одна нога запуталась в простынях, одеяло сползло к талии. На лбу блестела влага. Губы были чуть приоткрыты, дыхание — короткое, поверхностное. Лихорадочное. Сириус задержался в дверях. Пот был хорошим знаком. Значит, жар, возможно, начал спадать. Но выглядела она всё равно жутко. Он стоял, не двигаясь, не до конца понимая, зачем вообще пришёл. Спать он всё равно не мог. Не в этом доме. Не после разговора с портретом матери, чьи крики до сих пор эхом отдавались где-то в голове. Не среди этих комнат, где каждая стена знала его прошлое. И уж точно не тогда, когда где-то рядом она дышит так, будто может задохнуться во сне. Сириус медленно выдохнул. Затем тихо закрыл за собой дверь. Мгновение спустя в воздухе прошла лёгкая рябь магии — короткое, почти бесшумное движение — и человеческая фигура исчезла. На её месте стоял большой чёрный пёс. Бродяга мягко ступил на ковёр и бесшумно подбежал к кровати. Он осторожно фыркнул, проверяя, не разбудит ли её, затем одним лёгким прыжком забрался на матрас. Гермиона не проснулась. Она лишь чуть-чуть пошевелилась. И вдруг, словно это было самым естественным в мире, повернулась к нему. Её рука медленно легла поверх его пушистого бока. Пальцы машинально сжались в шерсти, будто проверяя, что рядом есть что-то тёплое и настоящее. Щекой она уткнулась ему в бок и тихо, почти облегчённо вздохнула. Бродяга застыл. На секунду. Потом очень медленно расслабился. От неё пахло потом, перцовым порошком и чем-то травяным — возможно, остатками чая, который он заставил её выпить раньше. Запах был резкий, немного лекарственный… и всё равно странно успокаивающий. Она больше не двигалась. Просто дышала. Бродяга лежал рядом с ней, тёплый и неподвижный. Его сердце билось ровно, спокойно — тяжёлый, надёжный ритм, который отдавался ей под щекой. Сириус никогда раньше не был ничьим утешением. Мысль пришла неожиданно.И осталась. Это было… странно. И всё же — удивительно приятно. Он положил морду на подушку рядом с её головой и прикрыл глаза. Если ей нужен был кто-то, кто просто будет рядом — он останется. Хотя бы сегодня ночью. Он был ей должен хотя бы это. И, если уж говорить честно с самим собой, намного больше.

***

Гермиона зашевелилась медленно, сонно и скованно, щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь изъеденные молью шторы. Что-то тёплое прижималось к ней. Надёжное. Дышащее. Она пошевелилась — и вдруг поняла, что её рука лежит на чём-то большом и очень знакомом. Мех. Её глаза распахнулись. — Ох… только не это. Бродяга развалился на половине кровати, как чрезмерно довольная собой, переросшая грелка. Её лицо, судя по всему, провело ночь, уткнувшись прямо в его пушистую шею. А её рука… всё ещё покоилась у него на груди. Как будто он принадлежал ей. Прежде чем она успела до конца осознать весь масштаб позора, Бродяга зашевелился и — в идеальной собачьей манере — лизнул её в лицо. Гермиона отшатнулась с тихим вскриком: — Сириус! Фу! С лёгким мерцанием пёс исчез — и теперь с края кровати на неё смотрел Сириус Блэк, вновь в человеческом обличии, и, судя по всему, абсолютно не раскаивающийся. — Ты говоришь «фу», а я называю это «ласковое утреннее приветствие». — Ты лизнул мне лицо, я больна! — она села с болезненной гримасой. — Ты в своём уме? — По-моему, мы уже решили, что этот список слишком длинный для обсуждения до завтрака. Она уставилась на него, глядя с выражением абсолютного неодобрения — растрёпанная, сонная, но грозная. — У тебя вообще есть хоть капля заботы о собственном здоровье? Он моргнул. — Это ты болеешь. — Именно! — вскинулась она. — Я болею, и ты только что на шаг приблизился к тому же! Ты не бессмертный, Сириус! Ты на свободе едва неделю, и твоё тело, скорее всего, до сих пор наполовину пепел после дементоров! Он смотрел на неё с явным — и совершенно неуместным — весельем. — Что? — Ты орёшь на меня за то, что я забочусь о тебе больше, чем о себе. — Я ору на тебя за то, что ты идиот! — сказала она, скрестив руки на груди. Сириус расплылся в широкой ухмылке, но не стал спорить. — Ладно. Больше никакого облизывания. Ни в собачьем, ни в человеческом виде. По крайней мере, пока ты не перестанешь быть ходячей чумой. Она сузила глаза. — Это не то, что я сказала. — Всё равно. Отличная граница. Очень зрело. Гермиона застонала и снова плюхнулась в подушку. Повисла пауза. — Знаешь, большинство людей были бы польщены, что кто-то так переживает за их здоровье. — Я польщена. И в ужасе. В основном в ужасе. — А я считаю, ты прелесть, — сказал он как ни в чём не бывало. Гермиона моргнула. — Что? Сириус пожал плечами: — Я сказал, что сказал. Она уставилась на него так, будто на мгновение забыла, что собиралась сказать. Слова, уже готовые сорваться с языка, где-то потерялись. Взгляд её задержался на его лице — на этой совершенно бесстыжей, почти мальчишеской ухмылке — и она на секунду даже запнулась. — Ты невозможен, — наконец произнесла Гермиона, качнув головой. Сириус лишь лениво пожал плечами, будто это было не обвинение, а давно установленный факт, который он принимал без всякого стыда. — А ты тёплая, — спокойно ответил он. — Он чуть поудобнее устроился, не убирая руки, будто и не замечая, что она всё ещё смотрит на него с укором. — И, возможно, всё ещё с температурой, — добавил он после короткой паузы, окинув её внимательным взглядом. Уголок его рта снова дёрнулся. — Но ты очень тактильная, когда спишь. — Это было нечаянно. — Я это понял, — сказал он с лёгким смешком. — Но всё равно не жалуюсь. Проснулся от того, что ты прижалась, как книзл зимой. Нос в меху. Полный комплект. Гермиона застонала и вновь рухнула лицом в подушку. — Я никогда этого не переживу. — О, нет, — сказал он с притворной серьёзностью. — Я обязательно это запишу. Первая запись в Мемуарах Бродяги: «День второй настоящей свободы — пробуждение в объятиях горячей от лихорадки военной героини, которая держит меня, как плюшевого медведя. 10 из 10. Рекомендую.» Она бросила на него укоризненный взгляд. — Ты наслаждаешься этим. — Безмерно, — ухмыльнулся он, но затем его голос чуть потеплел.— Но всё-таки… ты как, получше? Она помедлила. — Немного. Кажется, температура спала за ночь. Сириус кивнул. Веселье в его глазах смягчилось, уступив место чему-то более тёплому, заботливому. — Хорошо. А то я волновался, знаешь ли. — Всё в порядке, — сказала она. — О тебе нам надо волноваться, а не обо мне. — Это ты меня выгоняешь, да? — Нет. — Отлично, — сказал он. — Тогда останусь. Тихо. Почтительно. И почти без языка. Гермиона прищурилась. — Ты несмешной. — Я очень смешной. Просто у тебя нос заложен — ты не можешь оценить всю тонкость. Она фыркнула — и сразу же пожалела об этом, уткнувшись в одеяло, когда приступ кашля её захлестнул. Когда, наконец, она снова появилась из-под одеяла — с красным носом и блестящими глазами — Сириус смотрел на неё спокойно, чуть мягче, чем раньше. — Я серьёзно, — пробормотала она. — Тебе нужно лучше заботиться о себе. Он опустил взгляд на свои руки: — Я стараюсь. После короткой паузы он потянулся и встал. — Чаю? — Да, пожалуйста. С лимоном и мёдом. — Уже в пути, — сказал он, направляясь к двери, но остановился на полпути. Он обернулся, взглянул на неё через плечо, и его ухмылка сменилась чем-то более серьёзным, спокойным. — Ты вчера и правда меня напугала. Всё это бесконечное спание. Обычно ты слишком любишь командовать, чтобы спать днём. Гермиона моргнула. — Это теперь у тебя критерий здоровья? Моя «командность»? — На удивление точный критерий, — кивнул он. — Не переживай. У меня есть очень научная шкала: «соотношение сарказма к чихам». Она уставилась на него. — Это ненастоящая штука. — Конечно, настоящая! — сказал он, деланно возмущённо. — Джеймс был просто катастрофой во время простуды. Я уже упоминал, да? Мы даже вели графики. Сарказм падал, чихи росли — всё, пора прятать метлы и идти за Перцовым Зельем. Гермиона покачала головой. — Ты абсурден. — Очаровательно абсурден, — подмигнул он, открывая дверь. — Держись. Скоро вернусь. Он исчез в коридоре, насвистывая что-то подозрительно похожее на Котёл, Полный Горячей, Крепкой Любви. Гермиона уронила голову обратно на подушки и пробормотала в потолок. — За что мне всё это? Но, несмотря на бурчание, уголки её губ дёрнулись вверх.

***

И когда аромат чая начал доноситься с кухни, Гермиона уже не так раздражалась. Сириус вернулся, неся две дымящиеся кружки, с выражением лица, балансирующим между растерянностью и восхищением. — Похоже, готовить чай самому — это ниже моего достоинства, — сказал он, закрывая дверь бедром. — Кикимер едва не вышиб у меня чайник из рук заклинанием. Сказал, чтобы я вёл себя как подобает хозяину и ждал. Это самая странная форма доброты и заботы, с которой я когда-либо сталкивался. Гермиона, уже устроившаяся на подушках, с благодарностью приняла кружку. — Он просто, наверное, не доверяет тебе достаточно, думает, что ты спалишь кухню. Сириус фыркнул: — Я вообще-то отличный повар, спасибо. Мои омлеты — легенда. В определённых кругах. — Среди голодающих холостяков и оборотней? — Именно. Они ненадолго замолчали, устроившись рядом и медленно попивая чай. Утренний свет постепенно просачивался сквозь пыльные шторы, мягкими полосами ложась на пол, на край кровати и на их чашки. В воздухе стоял запах чая и чего-то травяного — остатки зелья всё ещё едва заметно щекотали нос. Иногда тихо звякал фарфор, когда кто-то из них ставил чашку обратно на блюдце. За окном просыпался и дом: где-то внизу скрипнула половица, глухо щёлкнула старая труба отопления. Но здесь, в комнате, всё оставалось неподвижным и спокойным. И они просто сидели так ещё какое-то время, позволяя этому редкому, спокойному утру длиться чуть дольше. Спустя несколько минут Гермиона взглянула на него поверх кружки. — Ты не думал… навестить Гарри? Сириус моргнул: — Что? — Ну, теперь, когда ты свободен, — осторожно сказала она, — ты ведь можешь. Увидеть его. До того как он уедет в Хогвартс. Он застыл. Опустил взгляд на чай, пальцы застучали по керамике. — Я… — он прочистил горло. — Не знаю, стоит ли. Я хочу. Конечно, хочу. Но… я не знаю, что сказать. Гермиона посмотрела на него мягче, с пониманием. — Не нужно говорить что-то идеальное. Просто… будь рядом. Позволь ему тебя увидеть. Сириус замешкался. — Не думаю, что смогу ступить на Прайвит Драйв. Если я увижу этих магглов… — Его там нет, — перебила она. Он резко вскинул голову, в глазах мелькнула тревога: — Что? Почему? Где он? — Делай вид, что не знаешь, если он спросит, — быстро сказала Гермиона. — Он бы умер от стыда, если бы понял, что кто-то узнал. Сириус сузил глаза: — Что случилось? Гермиона едва не улыбнулась: — Скажем так… несколько дней назад в гости приехала тётя Мардж. Сказала парочку действительно мерзких вещей о Джеймсе и Лили, и Гарри… ну, он случайно превратил её в человеческий воздушный шарик. Повисла тишина. А потом Сириус захохотал. — Что он сделал? — Она улетела, — сказала Гермиона, уголки губ дрожали. — Гарри запаниковал, убежал и теперь живёт в «Дырявом Котле» до того, как поедет в Хогвартс. Сириус всё ещё тихо смеялся: — Прелесть ты моя, Гарри. Джеймс был бы так горд. Даже Лилс. — Думаю, Мардж уже сдули и как следует поправили память, — сухо заметила Гермиона. — Но Гарри в порядке. И сейчас просто… гуляет по Косому переулку. В выражении Сириуса вспыхнуло что-то тёплое — надежда, смешанная с неуверенностью. — Значит, я могу просто… увидеть его? — Можешь, — тихо сказала Гермиона. — Только, может, не рассказывай всё сразу. Просто… поговори. Дай ему понять, что он тебе не безразличен. Сириус долго смотрел в кружку, будто на дне тёмного чая можно было разглядеть ответ на вопрос, который он сам до конца не осмеливался сформулировать. Пар поднимался тонкими струйками, расплывался в воздухе и исчезал. Его пальцы обхватывали тёплый фарфор, но он почти не пил — только сидел, погружённый в мысли. Наконец, он тихо выдохнул. — Да… — сказал он после долгой паузы, не поднимая глаз. — Думаю, я бы хотел. Слова прозвучали негромко, но в них была осторожная решимость — такая, будто он пробует их на вкус впервые. Гермиона наблюдала за ним поверх своей чашки. На её губах медленно появилась мягкая улыбка. — Хорошо, — сказала она. — Потому что он заслуживает, чтобы о нём действительно заботились. Сириус коротко усмехнулся, но усмешка получилась усталой. Он всё-таки поднял взгляд и покрутил кружку между ладонями. — А у меня перед ним… — он чуть пожал плечами, будто не знал, как лучше сформулировать мысль, — десятилетняя задолженность. Гермиона слегка наклонила голову. — Тогда начни с разговора, — сказала она спокойно. — Остальное можно придумать потом. Сириус медленно кивнул. Что-то в его лице стало мягче — почти незаметно, но всё же. Словно сама мысль о встрече с Гарри внесла в его внутренний хаос хоть какую-то линию порядка. Он всё ещё не улыбался — по-настоящему, широко, как когда-то. Но уголки его губ дрогнули, будто он был уже недалёк от этого. Некоторое время он молчал, потом снова заговорил, постукивая пальцами по краю кружки — тихий, неритмичный звук выдавал его нервозность. — Ну и как мне это сделать? — спросил он. — Просто прогуляться по Косому переулку, как будто это случайная встреча? Или послать сову и надеяться, что он не выбросит её в окно в панике, решив, что это какая-то ужасная ошибка? Гермиона приподняла бровь над краем кружки и сделала небольшой глоток, прежде чем ответить. — Честно говоря, обе идеи рабочие, — сказала она. — Но давай будем реалистами: первая почти наверняка привлечёт толпу. Сириус скривился так, словно только что укусил лимон. — Толпу? Он произнёс это слово с явным недоверием, почти раздражённо, как человек, который слишком хорошо представляет себе последствия. Гермиона опустила чашку на блюдце. — Ну конечно, — спокойно сказала она. — Ты же понимаешь, что произойдёт, если тебя узнают? Люди остановятся. Кто-то начнёт шептаться. Кто-то позовёт друзей. Через пять минут вокруг будет пол-переулка. Сириус провёл рукой по волосам и тяжело выдохнул. — Замечательно, — пробормотал он. — Именно то, о чём я всегда мечтал: торжественное возвращение в общество под аплодисменты и истерику. — Ты — это ты, — сказала Гермиона, махнув в его сторону рукой. — Главная звезда волшебных сплетен. А он — Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил. Ходячий магнит для таблоидов. Соедините вас двоих — и получится будто «Пророк» и «Ведьмин еженедельник» завели общий скандальный ребёнок. — Прекрасно, — проворчал Сириус. — Именно то, что нужно травмированному тринадцатилетнему. Папарацци. — Вот именно. Поэтому сова может быть лучшим вариантом. Меньше шансов на случайную травму от славы. Он застонал и откинулся на спинку стула: — Ну ладно. Пусть будет сова. Мерлин, да это хуже, чем свидание. Что мне вообще писать? «Привет, Гарри, прости за всю эту историю с беглым заключённым. Клянусь, я не убийца. У меня есть бумаги. Хочешь мороженое?» Гермиона едва сдержала смех. — Можно быть чуть менее театральным. Например: «Дорогой Гарри, я понимаю, что всё это слишком, но мне бы очень хотелось поговорить с тобой, когда ты будешь готов. Мне многое нужно объяснить. Ты мне небезразличен.» Сириус моргнул. — Это… звучит очень искренне. — А это именно то, что ему нужно, — мягко сказала она. — Его всю жизнь обманывали и держали в неведении. Ему точно не нужен ещё один взрослый, который пытается казаться крутым. — Хорошо-хорошо, — проворчал Сириус, проводя рукой по лицу. — Просто… а если он не захочет меня видеть? Если он будет злиться, что меня не было рядом? — Он не будет, — твёрдо сказала Гермиона. — Гарри не из тех, кто легко начинает ненавидеть. В глубине души он просто хочет, чтобы у него кто-то был. Он хочет семью. Тебе не нужно быть идеальным — просто будь… настоящим. Честным. Сириус некоторое время молча смотрел на неё, а потом медленно, серьёзно кивнул. — Я смогу. Гермиона улыбнулась. — Хорошо. И, может быть, опустим в письме момент, где ты облизал мне лицо сегодня утром. Он ухмыльнулся, снова хулигански: — Никаких обещаний. — Сириус… — Шучу, шучу! Ну… почти.

***

В конце концов, Сириус всё-таки написал письмо. Это заняло три попытки и столько хождений взад-вперёд, что он почти протёр дорожку на ковре в гостиной, но в итоге на пергаменте появились слова, которые казались правильными. Честными. Достаточно откровенными, но не чрезмерно. Он хотел подписать его «С любовью», но не решился. Остановился на «Твой, Сириус», а потом уставился на подпись так, будто она могла загореться от того, сколько смысла он вложил в четыре простых предложения. Он собирался одолжить одну из сов Министерства или пробраться в Диагон-аллею незаметно, чтобы отправить письмо через Почтовое Отделение или в ту «Почтовую урну», о которой упоминала Гермиона. Но Грейнджер — с всё ещё розовым носом и укутанная в одеяло, как больная императрица — предложила сначала заглянуть в совятню семьи Блэк. — Ты шутишь, — сказал Сириус, уже на полпути вверх по лестнице. — Ничуть, — ответила Гермиона, кашлянув. — Попробуй на самом верху. Он не поднимался туда с тех пор, как сбежал из дома. Ступени скрипели, обои облезли, и, когда он наконец открыл маленькую дверь под самым фронтоном крыши, он был готов к тому, что найдёт там гнездо паутины и совиный скелет. Вместо этого кто-то неодобрительно ухнул и недовольно затрепетал крыльями. — Что? Сова — старая, с сединой в перьях и прищуренными глазами — смотрела на него с осуждением, которого он не чувствовал со времён Хогвартса. — Кикимер, — пробормотал Сириус в пустоту, — я не хочу знать, чем ты её кормил или как она вообще ещё жива, но… молодец, древний псих. Сова, почуяв, что её собираются загрузить работой, громко щёлкнула клювом в знак недовольства. Сириус привязал письмо к её лапке, похлопав извиняюще. — Гарри Поттеру. Лютный переулок. Будь лапочкой. Сова взмыла в воздух с обиженным вздохом и внушительным взмахом крыльев.

***

Позже, когда Гермиона снова легла подремать, Сириус — нехотя, но совершенно вымотанный — обратился в пса и свернулся клубком у изножья её кровати. Она даже не пошевелилась. Только что-то неразборчиво пробормотала и перевернулась на другой бок. Он остался. Тёплый, в безопасности, безмятежный. И, впервые за много лет, он действительно задремал. Когда она проснулась, уже после трёх, Сириус проследовал за ней в гостиную и снова принял человеческий облик, зевая, как волк. — Знаешь, — сказала Гермиона, потянувшись за одним из пузырьков с зельем из своей сумки у камина, — ты мог бы просто выпить один из этих. Успокоительное. Или Сон без сновидений. Сириус потянулся, потом покрутил плечом, будто вопрос не совсем до него дошёл. — Мм? — Ты выглядишь наполовину мёртвым, — сказала она, разглядывая его поверх кружки. — Ты вымотан. Просто выпей его сегодня ночью. Он почесал затылок. — Может быть, да. Гермиона прищурилась. — Это был уклончивый ответ. — Я не увиливаю, — сказал он чуть слишком поспешно. — Ещё как увиливаешь. Он с громким вздохом плюхнулся в кресло, потерев лицо. — Просто я их не люблю. Гермиона моргнула. — Зелья? Он кивнул. — Пришлось принимать их часто. Успокоительные, снотворные, всё, что у них было. До Азкабана. Когда меня арестовали. Один Лекарь из Святого Мунго был очень воодушевлён тем, что насильно усыплял меня, пока я сидел в камере Министерства. Гермиона поморщилась. Сириус взглянул на пузырёк в её руке и криво улыбнулся. — Дело не в упрямстве. Просто мне не нравится, как в голове становится слишком тихо, когда я их принимаю. Как будто всё исчезает. Даже я сам. Гермиона долго смотрела на него, а потом мягко поставила бутылочку обратно на стол. — Хорошо. — Ты не будешь читать мне лекции? — Нет, — спокойно ответила она. — Но ты мог бы просто сказать. Он пожал плечами. — Привычка. Уклониться, пошутить, обаять, исчезнуть. Гермиона мягко улыбнулась. — Сейчас ты не исчезаешь. Он взглянул на неё искоса. — Нет. Похоже, что нет. Они посидели в уютной тишине ещё немного. Дом был странно тихим. Где-то этажом выше Кикимер напевал себе под нос. А далеко-далеко, старая сова летела над Лондоном, неся письмо, которое, возможно, изменит всё.