Глупая гордость

      Твой серый комбинезон — лягушачья шкурка из сказки про заколдованную принцессу. Тебя хочется из него достать. Тебя хочется съесть, хотя это французы — извращенцы, что жрут лягушек. Я ещё не перешёл черту, но хочу этого.       Твои волосы — солома, всё, что останется от золотых полей, через которые меня тряс в своей душной утробе служебный «Хорьх». Я помню чёрное небо над жёлтым полем — так прижимаю я твою голову к своей груди, и волосы твои всё-таки мягкие, не такие, как мне хотелось думать.        Ты строптива, как маленький воин, тебя приходится схватить за горло; нравится нежность, лягушонок? Почему ты не хочешь всё упростить, разве это не сэкономит нам килотонны времени? Даже когда я запихивал тебя в авто, чтобы отвезти к Геббельсу, ты была менее упорной, хотя и не знала, куда и для чего тебя везут. Сейчас я предельно понятен, меня можно считать, я — открытая книга. Зачем сопротивляться, если силы заранее не равны? Вся твоя страна ломается, как хорошая девка, шести недель тебе должно хватить? Быть такой упёртой в настоящих реалиях — наказуемо. Неужели не страшно?        Гордая. Я бы откусил твой вздёрнутый нос, посмей ты так задирать его в моём присутствии, а Геббельс с Цоллером терпят. Я обладаю никудышным терпением, думаю, ты понимаешь, почему я так много курю. Одна маленькая белая фея из пачки с двадцатью сестричками — три минуты моей жизни. Ты занимаешь больше. Ты в курсе, что это непозволительно много?        Тебя хочется натуральным образом загрызть. Я бессильно клацаю зубами, мне нельзя над тобой расправиться, хотя твой парфюм такой противный, такой пряно-древесный, — это что, розовый перец? — какая гадость. Я не хочу, чтоб ты пахла пачулей и мускусом, это не натурально. Пахни по-нормальному, пахни по-французски, мне нравится ваш запах выпечки и цветущих магнолий, Франция сдалась, так что тебе стоит подчиниться и сменить духи, м? Дура.        Я не так проницателен, как штандартенфюрер, я очень глупо попадаюсь на эту удочку и тянусь к тебе, хотя не следовало бы. Я очень хотел побывать в ваших домах терпимости, все вокруг только и твердят о хвалёных парижских шлюхах, а теперь не могу. Мне намного интереснее вырастать на пороге и смотреть, как ты съеживаешься, хотя даже не видишь переступившего порог. Должно быть, ты настроила колокольчик при входе издавать похоронный марш при моем появлении, иначе я не понимаю, как тебе всегда удаётся не глядя узнать, кто именно к тебе пожаловал.        Я отпускаю водителя, чтобы он не считал, сколько пробуду тут; компромат я вполне насобираю на себя сам, у меня всегда это прекрасно получалось. Нам надо серьёзно поговорить, девочка, и, надеюсь, ты тоже так думаешь.        Меня манит кинозал. По счастью, тебя тоже, ведь ты оказываешься именно там в гордом одиночестве. Я не вовремя? Мне кажется, нет. Во всяком случае, пытаться убежать и нырнуть между кресел, как какая-то подвальная крыса, — не широкий жест гостеприимства. Мне не нравится.        Что же ты, гордая, так ломанулась? Я дергаю назад, к себе, и локоть приятно щёлкает, как будто выйдет из сустава, и ты взвизгиваешь, падая назад. Я заламываю тебе руку за спину, так вести диалог куда приятнее, неразумная ты женщина? Язык грубости всё ещё остаётся самым эффективным с лицами не арийского происхождения, ты яснее всего это сейчас подтверждаешь.        Для чего убегать из своего же кинотеатра? Париж — сердце Франции, и в сердце закупорены все сосуды, если не забыла, уже четыре года. Куда бы ты делась?        Ты на красной дорожке, хотя мы и не в Каннах, и не могу не отметить — тебе очень идёт. Красный — цвет королей, даже жаль, что у нас не монархия, твои волосы разметались вокруг головы не короной, а спутанным нимбом. Ты такая глупая, когда смотришь злобно, а в глазах у тебя — слёзы. Боишься, что убью, но я не стану тебя переубеждать.        Сейчас нас никто не отвлекает друг от друга, и наконец-то мы смотрим глаза в глаза, без лишних свидетелей, прямо в глаза, как и положено людям, которым есть, что сказать.        У меня на лице барьер безразличия, у тебя лицо с субтитрами, всё читаемо без переводчика. Ты хотела бы, чтоб я сдох, желательно помучительнее, и больше не загораживал твоему хмурому личику солнце-кинопрожектор. По-хорошему, лучше, чтоб сдохли вообще все немцы, но такой роскоши я гарантировать тебе не могу.        Крик сбивает меня с толку, и приходится обернуться, чтоб впервые встретить твою ручную гориллу. А ведь он настолько хорошо не попадался на глаза всё это время, что я подумал было, что разговоры о негре — лишь слухи.       Отшвырнуть меня вниз между рядами ему удаётся, признаю, физической подготовки для драки с ним мне не хватит. Но ведь знаки отличия в стрельбе на моей груди — не дешёвое украшение. Мой верный вальтер со мной. И я стреляю.        Посмотри, до чего же ты глупая, девочка. Стрелять лёжа на спине меня не учили, но ведь тебя-то явно учили убегать и прятаться, так ведь? Я поднимаюсь на ноги, позвоночник неприятно пульсирует болью, лёгкие отчаянно ревут — воздуха! — и качают, качают, качают кислород, давая мышцам силу дотянуться до тебя. Зачем реветь над негром и теребить его, он ведь труп? — качаю головой, неужели так сложно спасать себя, пока ещё можешь, ты же гордая, так какого чёрта встала на колени перед черномазым? Сжимаю пальцы на твоём плече, и только это по виду приводит тебя в чувства. Разъярённой кошкой бросаешься в лицо, вырываешься вперед, точно туго сжатая пружина, и это рвение похвально — ты оставила на шее четыре пекущих болью следа, точно я действительно повздорил с дикой тварью. Какая ж из тебя Эммануэль? Твоё имя дикое, как и твой нрав. Как и твой запах. Глупенькая. Даже я ничему тебя научить не могу. Заламываю руку ещё раз, повторяю на другой уже отточенный приём, ты верещишь, как наседка на яйцах перед лисой, и рвёшься к громиле. Прямо глаз отвести не можешь. Хочешь смотреть? Хорошо, будь по-твоему.        Поднимаюсь на пару рядов выше, ты извиваешься в руках совсем как головастик, так и норовишь просочиться меж пальцев и выскользнуть из примитивных объятий. Нет, нет, девочка, я не отпущу. Ты кричишь, это правильно, и я бросаю тебя животом на спинку кресла, как надоевшую куклу. Мне бы тоже перевести дыхание. Падаю на ряд позади и зажимаю пытающиеся было взбрыкнуть ноги коленями. Ну иди, иди, посмотрим на твоего негра из более удачной позы.        Я рывком притягиваю тебя назад, сажая на колени, ляг мне на грудь, вот так, моя хорошая. Непослушные пряди опускаются мне на плечо вместо аксельбанта, словно присваивая адъютантскую роль.        — Марсель!        Звучит так отчаянно, словно ты действительно веришь в то, что по первому твоему зову негр встанет и как следует задаст мне трепки. Ты так очаровательна в своей глупости, что всё моё нутро хочет заклеймить тебя позором. Отпускаю запрокинутую шею, вместо этого зажимаю щедрый на оскорбления рот и заставляю прогнуться, откинуть голову мне на плечо. Посмотри на своего пса молча, я хочу пометить твою шею. Провожу влажным языком и попадаю в средоточие запаха, слизываю с кожи духи, они настолько же горькие, насколько ты мне противна. Под влагой перец раскрывается в свежую ноту, пахнет куда ярче, меня мутит, но я с урчанием вгрызаюсь в эту точку под скулой, вена пульсирует мне точно в язык, и я позволяю прикрыть глаза в удовольствии.        Вжимаюсь в тебя ртом, прикусываю, натягиваю напряжённую кожу, непозволительно собираясь забыть и забыться, как хорошо, что ты напоминаешь, кто мы и где. Твои пальцы — маленькие пауки, вскарабкавшись по черноте кителя они пытаются оторвать мои награды, выдрать дубовые венки с мясом. Твой маленький рот отвлекает внимание, ты мычишь мне в руку и пытаешься тяпнуть за палец, как настоящая дикарка, и тебе почти это удаётся.        Ну вот, так не пойдёт.        Напрягаюсь и поднимаю бёдрами нас обоих, и снова нагибаю на спинке кресла спереди. Ты дразнишь, ты играешь с огнём, ну кто тебя учил кусать кормящую руку, вздыхаю я и парой грубых шлепков выбиваю из тебя очередной вскрик.        — Чувствуешь?        Прижимаюсь сам как можно теснее, ближе, глубже, словно между нами нет ни ненависти, ни морали, ни одежды. Намекаю, показываю, в какую опасную игру ты играешь и что стоит быть немного повежливее да поспокойнее. Нет же, виляешь тощим задом, всё не смиряясь и с тем, что руки заломлены до синяков, и что до упора зажата между пыльной обивкой и злым возбуждением, и что тебе некуда, в сущности, бежать, ты одна и ты распластана под нацистом.        Я в кои-то веки смягчаюсь и выпускаю твои руки, лишь давлю меж лопаток, пригибая пониже, вторая рука опускается в такую удачную, идеально подходящую мне выемку талии, сдавливает, и я чувствую под пальцами твои тазовые кости, пока мягко надавливаю, заставляя податься навстречу моим бёдрам. Никто не может помешать мне увидеть под прикрытыми веками то, чего я так опасно желаю.        Ты — как тремя пальцами толкнуться в самую суть, в засасывающую тесноту, врываясь завоевателем, растягивая.        Ты — как насадить на член до глотки, как что-то неизмеримо пошлое, заставляющее прикрыть глаза и кончить с позорным тихим стоном.        Ты — сама суть секса, ты его создательница, что потеряла память о величайшем достижении.        Я хочу оказаться у тебя внутри.       Открывать тебя, припадать к тебе, падать тебе в ноги и целовать ступни.       Ты моя девочка.        Ты моя шлюха.        Ты моё божество.        Ты всё — и ничего.        Благодаря твоему дружку мой китель замаран. И теперь я хочу запятнаться еще больше.

***

       И ты знаешь, почему я этого не делаю. Почему отпускаю, так и не попробовав твоего тепла и горечи. Я не фюрер, но в этом маленьком кинозале я всемогущ.        Ты лежишь подо мной, вздрагивая лопатками, как пойманный зверёк, которому перекусили хребет, но до последнего скалящий зубы. Я разжимаю пальцы. Медленно. Словно сам себе не верю. Давление в паху такое, что темнеет в глазах, но я отстраняюсь. Воздух между нами становится холодным и колючим, как северный ветер, что всё сильнее чувствуется здесь, во Франции.        Я смотрю на твой затылок, на эту тонкую шею, на которой уже наливается синевой след от моей несдержанности. Ты не двигаешься, замираешь скульптурно вылепленной ненавистью. Только пальцами вцепляешься в бархатную обивку так, что белеют костяшки.       Я не хочу ломать тебе хребет. Не так.        Не потому что я благороден. Господи, храни меня от этой глупости. А потому что в ту секунду, когда я войду в тебя силой, ты перестанешь быть моим лягушонком из книги. Ты не станешь хозяйкой огненного цветка, твоя история закончится слишком рано и эта книга останется пустой. Если я переступлю эту грань и всё-таки возьму тебя, эта история окажется ничем не выделяющейся на фоне сотен подобных. А я не хочу, чтобы наша история не запомнилась даже нам.       Я хочу, чтобы ты осталась моей непрочитанной книгой. Чтобы этот вздёрнутый нос и волосы-солома снились мне в моей промозглой берлинской постели. Чтобы я помнил твой пряный, отвратительный, дикий запах, а не запах страха и покорности.        Я отступаю. Шаг. Ещё один.       Сапоги гулко стучат по деревянному настилу между рядами. Этот звук для тебя сейчас — как удары в гонг. Свобода. Ты не веришь.       — Тебе пора.        Это всё, что я могу из себя выдавить. Не «прощай», не «беги». Иди к своему народу, лягушонок. Уходи. Тебе пора уходить из этого города. Прямо сейчас. Собери свои пожитки, свою ненависть и свою гордость. Потому что я — всего лишь глупый актёр в красивом мундире, но я не слепой. И эта пленка скоро порвется с оглушительным треском. Нашему волчьему логову придет конец.       Ты, наконец, встаёшь. Резко разгибаешься, как ошпаренная. Ноги подкашиваются, но ты удерживаешься, хватаясь за спинку кресла уже в поисках опоры, а не в бессильной ярости. Ты смотришь на меня. Впервые за всё время — прямо.        Я тянусь в карман брюк за сигаретами, чиркаю зажигалкой. Огонёк на секунду прибавляет тебе красок — слёзы на лице блестят, как бриллианты, что я никогда бы не подарил. Я затягиваюсь и выдыхаю дым в сторону Марселя.       — Иди, Шошанна.       Это второе и последнее слово. Имя. Потому что я даю тебе его обратно. Не «лягушонок», не «девочка», это всё останется лишь в моей голове. Шошанна Дрейфус. Та, что выживет и будет помнить меня в своих кошмарах. А я буду помнить тебя в своих мечтах, когда всё это закончится и от меня останется только дыра во лбу да три потускневшие медали.        Ты уходишь, не оборачиваясь. Твоя спина прямая. Гордая.       Я остаюсь в пустом зале, где пахнет пылью, кровью и твоими дурацкими духами. Затягиваюсь ещё раз и закрываю глаза. Где-то вдали, за стенами кинотеатра, Париж живёт, не зная, что его сердце перестало биться.        Я так и не попробовал тебя. И, наверное, именно поэтому я буду чувствовать твою горечь на своих губах всю оставшуюся жизнь.