Дом там, где ты

Глава 14. Пока мерцают свечи (продолжение ночи) В ванной комнате царил полумрак, разбавленный тёплым светом десятка свечей, расставленных по бортикам большой ванны-джакузи. Пенная вода, которые мерно покачивались в такт дыханию. Аромат лаванды и ванили смешивался с запахом горячего воска и — неуловимо — с чем-то ещё, таким родным, принадлежащим только им двоим. Ванна была достаточно велика, чтобы вместить их обоих, и Гермиона сидела, прижавшись спиной к груди Драко. Её голова покоилась на его плече, волосы, влажные и тяжёлые, разметались по пене. Она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно — в унисон с её собственным. Драко обнимал её в кольце своих рук. Его левая рука лежала на её правой груди, правая — на левой. Не сжимала, не массировала — просто лежала, согревая, напоминая о себе теплом ладоней. Он целовал её в ухо, чуть покусывал мочку, потом спускался к шее, оставляя влажные дорожки поцелуев. Она тихо смеялась, запрокидывая голову и зарываясь пальцами в его платиновые волосы. — Я никогда в жизни не был так счастлив, — прошептал он, целуя её в плечо. — Спасибо тебе, что позволила быть с вами. Спасибо за нашего сына. Каждое слово сопровождалось невесомым касанием губ. — Я очень, очень люблю вас, — его голос дрогнул. — Люблю тебя. Гермиона повернула голову, встречаясь с ним взглядом. Серые глаза блестели в отблесках свечей — влажные, но не от слёз, а от переполнявшего его чувства. — А мы тебя любим, — тихо сказала она, целуя его в скулу. — Я тебя люблю. Я тоже никогда не была так счастлива. Драко улыбнулся — той улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки, делая его похожим на мальчишку, каким он, наверное, был когда-то, до войны, до боли, до всего. И вдруг её лицо стало серьёзным. — Прости меня, — выдохнула она, не глядя на него. — За то, что отняла у вас целых шесть лет. У тебя и у него. — Перестань, — он прижал её крепче, коснулся губами её виска. — Ты ни в чём не виновата, моя сладкая. Она покачала головой, но он не дал ей возразить. Целовал её носик, щёки, уголки губ, снова щёки, лоб — так нежно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. — Ты спасла его, — шептал он между поцелуями. — Ты спасла себя. Если бы ты осталась в Англии после войны, с твоим именем, с твоим прошлым... вас бы не оставили в покое. Журналисты, фанатики, те, кто до сих пор верил в превосходство чистой крови — они бы не дали вам спокойно жить. А ты, истерзанная войной, потерявшая родителей, могла просто не выдержать. Ты уехала. Ты начала новую жизнь. И ты подарила мне сына — живым, здоровым, прекрасным. А всё остальное — не важно. — Всё равно, — упрямо прошептала она. — Ты не видел, когда он пополз. Когда сделал первые шаги. Когда сказал первое слово... — она помолчала, потом подняла на него сияющие глаза. — Но я могу показать тебе сегодня утром. Драко округлил глаза. — Как? — Когда я была на девятом месяце, Гарри подарил мне камеру. — Гермиона улыбнулась. — Я снимала всё. Старалась не пропускать самые важные моменты. У меня целый архив. — Отлично, — выдохнул он. — Значит, я всё увижу. Как он рос. — Но тебя не было тогда с нами рядом, — с грустью сказала она. — Зато я с вами сейчас, — он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. — И навсегда. Прошу тебя, бриллиантик, давай закроем эту тему. Не будем жалеть о прошлом. Будем жить и наслаждаться настоящим. И строить будущее. Она кивнула, и он накрыл её губы долгим, глубоким поцелуем, в котором не было страсти — только обещание.

***

Потом он взял её левую руку, ту, на которой красовалась изящная татуировка. Его большой палец провёл по контуру львицы и маленького тигрёнка у её лап. — Расскажешь про свою тату? — спросил он, целуя рисунок. — Здесь же был тот самый шрам? Гермиона кивнула, и в её глазах на секунду мелькнула тень — но только на секунду. Сейчас она могла говорить об этом без содрогания. — Да. Я сделала её на день рождения Эда, когда ему исполнился годик. Я тогда уже называла его Тигрёнком. А львов, тигров, волков, белых и бурых медведей я обожала с детства — сама не знаю почему, просто любовь к этим животным. Я хотела сделать львицу и львёнка, но Гарри сказал: «Львица-львёнок у нас одна», — намекая на меня. — Она хихикнула. — Так и получилось: львица — это я, тигрёнок — Эд. — Но почему тигрёнок, а не львёнок? — спросил Драко, поглаживая пальцем белую шёрстку маленького хищника. — Потому что он мой тигрёнок, — просто ответила она. — Так сложилось. А ещё... — она помолчала, — я не хотела, чтобы он когда-нибудь увидел этот шрам. И чтобы вообще знал о войне. О разделении на чистокровных, полукровок и маглорождённых. О том, что его маму пытали за кровь. Я хотела, чтобы он рос в мире, где никто не смотрит на происхождение. Где он не будет думать, что он какой-то не такой. — Он и не такой, — мягко сказал Драко. — Он — наш. И он — самый лучший. — Посмотри сюда, — она указала пальцем на заднюю лапку тигрёнка. Тигрёнок сидел так, что были видны подушечки задних лап, и на правой лапке золотыми буквами было выведено: «Эдвард». — Я знаю традицию в семье Блэк, — продолжила она. — Называть детей в честь созвездий. И я всерьёз думала назвать его либо в честь созвездия Льва — Леонард, Лео, либо Эридан — это созвездие в южном полушарии, очень красивое, но почти не видимое из северного, либо Орион. Но потом решила придержаться своего собственного обещания — назвать первенца Эдвардом, в честь деда. И традиции своей семьи — мальчиков в честь королей и принцев, девочек в честь богинь или героинь книг. — Я совсем не против, — улыбнулся Драко. — Мне очень нравится традиция твоей семьи. Она красивая. И необычная. Но я и не против, если когда-нибудь мы выберем имя из традиции семьи Блэк — в честь звёзд и созвездий. Если захочешь. Гермиона кивнула, и Драко, помолчав, решился: — Знаешь, мне вчера снился сон. В день рождения Эда. Мне приснилось... будто у нас трое детей. Эд подрос, а ещё двое малышей, примерно четырёх-пяти лет, с платиновыми волосами и серыми глазами. И ты... ты была беременна, на большом сроке. Я спросил, как назовём, а ты сказала: «Если мальчик — Люциус, если девочка — Нарцисса». Гермиона удивлённо посмотрела на него. — И как ты к этому отнёсся? — Положительно, — он улыбнулся. — Я так понял, что в том сне мы назвали старших детей в честь твоих родителей — Филипп и Амелия. А тех малышей — в честь моих. И я только за. Красивые имена. А главное — в честь людей, которых я люблю. — Ты не боишься, что они... — она замялась. — Что они будут напоминать нам о прошлом? — закончил он. — Нет. Мои родители изменились, Гермиона. Я же рассказывал. Отец потерял магию, и это, как ни странно, сделало его человеком. Я никогда не видел его таким счастливым, как сейчас. А мама... она всегда была добрее отца, а теперь и вовсе — она будет обожать тебя. И Эда. Он поцеловал её в висок, потом в щёку, потом в уголок губ. — И знаешь, что я ещё понял в том сне? — Что? — Что ты найдёшь с моим отцом общий язык. Особенно на теме хоккея. Он фанат, как и мы. А с мамой вы станете лучшими подругами — чуть ли не как с Пенс. Ты говорила в том сне, что они теперь и твоя семья. Гермиона слабо улыбнулась, но в глазах всё ещё читалась неуверенность. — Драко, я... — она замялась, теребя его пальцы. — Я хотела тебя попросить. — Ну что? — он поцеловал её в висок. — Говори. — Я думаю, твоих родителей тоже нужно подготовить к встрече. Со мной. С внуком. Рассказать им всё. Ты мог бы... — Я понял, — перебил он мягко. — Ты хочешь, чтобы я сам им рассказал. Как всё получилось. О твоём воспитании, о ваших с Эдом традициях и ритуалах. Чтобы они не лезли в воспитание и не комментировали твои методы. Они и не будут, но я, конечно, поговорю. Подготовлю их. Гермиона с облегчением выдохнула, и он снова поцеловал её — в губы, коротко, но так тепло. — Спасибо тебе, — прошептала она. — За что, любимая? — он опустил руки к её животу, поглаживая. — За понимание, — она поцеловала его в щёку. — За поддержку, — в скулу. — За любовь, — она потянулась к его губам, и он ответил — страстно, глубоко, но без той лихорадочной торопливости, что бывает в первый раз. Сейчас было время для нежности.

***

Когда они отстранились, Гермиона спросила: — А теперь расскажи про свою тату. Драко поднял левую руку, поворачивая её так, чтобы в свете свечей было видно белого дракона, обнимающего львицу. — Чёрная метка была здесь, — он провёл пальцем по тому месту, где когда-то чернела змея, выползающая из черепа. — Я ненавидел её. Каждый день, каждую ночь. Она напоминала мне о том, кем я был, кем меня сделали. И я решил, что не хочу больше на неё смотреть. Хочу стереть её с лица земли. Не магией — к сожалению, это невозможно. Я хотел заменить её чем-то, что будет напоминать мне о том, кем я стал. Кем хочу быть. — И ты выбрал дракона и львицу? — Дракон — это моё имя, моя суть. Но не тот дракон, который уничтожает. А тот, который защищает. — он коснулся рисунка. — А львица... тогда я ещё не знал про Эда. Я просто чувствовал, что есть кто-то, кого я должен оберегать. Кто-то важный. И когда я встретил тебя снова, всё встало на свои места. Гермиона смотрела на татуировку, на то, как дракон обнимает львицу, прикрывая её крыльями. — А знаешь, — сказала она задумчиво, — я теперь хочу добавить сюда белого дракона. Такого же, как у тебя. Чтобы он обнимал мою львицу и тигрёнка и закрывал их крыльями. Драко улыбнулся: — Покажи, как это будет выглядеть. — Моя татуировка — магическая, — она взяла его руку и провела его пальцами по львице и тигрёнку. И фигурки ожили. Львица пошевелилась, сильнее обняла тигрёнка лапами и лизнула его в макушку. Тигрёнок зажмурился от удовольствия и прижался к ней. — Ого, — выдохнул Драко. — Это потрясающе. — А твоя — магловская, — заметила Гермиона. — Но её тоже можно сделать двигающейся. Если хочешь. — Хочу, — кивнул он. — И я тоже хочу добавить маленького тигрёнка. К львице и дракону. Она улыбнулась, и он накрыл её губы поцелуем — лёгким, как вздох.

***

— Драко, — она отстранилась, в её глазах плясали искорки, — как ты будешь меня называть? Может, выберешь одно-два ласковых прозвища, а не десять? — Нет, — он покачал головой и начал перечислять, сопровождая каждое слово поцелуем в ту часть тела, о которой говорил: — Солнышко-солнце, — поцелуй в лоб. — Драгоценная, — в кончик носа. — Сладкая, — в губы, коротко, сладко. — Шоколадка, — он зарылся носом в её волосы. — Вишенка, — поцеловал шею, туда, где бился пульс. — Львёнок, — поцеловал подбородок. — Бриллиантик, — заглянул в глаза. — Маленькая, — поцеловал в плечо. — Сердечко-моё сердце, — поцеловал каждый глазик по очереди. Она засмеялась, и он не выдержал — снова поцеловал, уже жёстче, требовательнее. — Ты... — прошептала она, — невыносим. — А ты — моя. Она откинула голову назад, открывая шею. Он тут же воспользовался этим — целовал, покусывал, спускаясь к ключицам. Его руки, до этого снова мирно лежавшие на её груди, начали медленно массировать её, и Гермиона застонала. — Так сладко, — выдохнула она. Его левая рука осталась на её левой груди, а правая скользнула вниз — по животу, по мягкой коже, ниже, туда, где вода скрывала её бёдра. Он нашёл её промежность, раздвинул мокрые складки и большим пальцем надавил на клитор. — Драко... — простонала она. Он вошёл в неё двумя пальцами — медленно, глубоко, начиная двигать ими. Вода смягчала движения, но не скрывала ни звуков, ни того, как она реагирует. Она чувствовала поясницей его стояк — твёрдый, горячий, прижатый к её спине. — Какая ты горячая, — прошептал он ей в ухо. — Вся моя. Только моя. Она что-то лепетала в ответ — ласковые слова, его имя, что-то бессвязное, потому что его пальцы внутри неё двигались быстрее, а большой палец описывал круги на клиторе, и она была уже на грани. Он убрал руку с её груди, взял за подбородок, повернул её голову и поцеловал — страстно, жадно, углубляя поцелуй, проникая языком в её рот, исследуя его, играя с её языком. И в тот самый момент, когда он почувствовал, что она содрогается, он усилил нажим пальцами и не прерывал поцелуй, заглушая её крик. Она кончила — долго, содрогаясь всем телом, вцепившись в его плечи, и он продолжал двигать пальцами, изгибая их внутри неё, продлевая удовольствие, пока она не обмякла в его объятиях. — Я... — выдохнула она, — ты... это было... — Невероятно, — закончил он, убирая руку и целуя её в плечо. Она повернулась к нему, всё ещё тяжело дыша, и улыбнулась. — Дракоша... — Снежок, — она усмехнулась. — Знаешь, — он провёл пальцами по её губам, — мне нравится, когда ты меня так называешь. — Моя мама всегда называла меня «мой дракон» или «мой дракоша», — сказал он. — А ты придумала «Снежок». Мне нравится и то, и другое. Как и тебе нравится, когда я называю тебя по-разному. — Тогда я буду называть тебя... — она задумалась, потом начала перечислять, целуя его в ответ на каждое слово: — Дракоша, — поцелуй в губы. — Снежок, — в кончик носа. — Сладкий, — в подбородок. — Любимый, — в шею. — Мой ангел, — в ключицу. Он засмеялся, поймал её губы и поцеловал. — Ты сведёшь меня с ума. — Это цель, — прошептала она. Он сел, выпрямившись в воде, и она, не дожидаясь приглашения, оседлала его, садясь сверху. Его член был твёрдым, горячим, и когда она опустилась на него, они оба застонали. Она начала двигаться — медленно, плавно, иногда не поднимаясь вверх, а двигаясь из стороны в сторону, дразня, растягивая удовольствие. Драко нашёл её грудь, целовал, посасывал соски, и она выгибалась, запрокидывая голову. — Ты выглядишь потрясающе, — прошептал он, ведя руками по её талии, поглаживая её бёдра, сжимая их. Она ускорилась. Он прижал её крепче, одна его рука легла на её поясницу, придерживая, вторая гладила спину — вверх, вниз, в такт её движениям. Она сжимала его плечи, иногда водила ладонями по его груди, по ключицам. Она хотела опустить одну руку вниз, чтобы простимулировать клитор, но он перехватил её руку, сжал пальцы. — Не надо, — сказал он хрипло. — Драко... — она захныкала, почти жалобно. — Ты кончишь только от меня, — он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была такая нежность, перемешанная с твёрдостью, что она послушно убрала руку. Она двигалась быстрее, её дыхание сбивалось, и он начал двигаться ей навстречу, усиливая ритм. Вода плескалась, выплёскиваясь из ванны, но им было всё равно. Она кончила второй раз — с криком, содрогаясь, сжимая его внутри себя. Он кончил следом, чувствуя, как её мышцы пульсируют вокруг него, и упал на бортик ванны, тяжело дыша. — Я... не могу больше, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Это слишком... слишком хорошо. — Можешь, — он погладил её по спине. — Ты можешь всё. Но сейчас — давай просто отдохнём. Она кивнула, уткнувшись носом ему в шею, и они сидели так, переплетённые, пока вода не начала остывать.

***

Они вылезли из ванны, мокрые, смеющиеся. Вода на полу не имела значения. Драко подхватил её на руки, она обхватила ногами его талию, и он понёс её в душевую кабину, не переставая целовать. — Ты... — он засмеялся, споткнувшись о порожек, и они чуть не упали, но он удержал равновесие. — Осторожнее, дракончик, — хихикнула она. — Не называй меня так, когда я несу тебя, — он нажал кнопку душа, и тёплая вода полилась сверху. — Почему? — Потому что я могу упасть от смеха. Она засмеялась громче, и он, не выдержав, поставил её на ноги, прижал к кафельной стене и поцеловал — долго, глубоко, не торопясь. Вода стекала по их телам, смывая пену, унося с собой последние остатки усталости. — Дай мне... — прошептала она, спускаясь губами по его груди, ниже, ещё ниже. Он замер, когда она встала на колени на влажном полу душевой. — Гермиона... — выдохнул он. Она взяла его член в руку — твёрдый, горячий, влажный от воды — и провела языком по головке. Он застонал, откинув голову назад и уперевшись ладонями в стену. Она дразнила — обводила языком, брала в рот только головку, потом выпускала, потом снова, водя языком по всей длине. Он не мог дышать, не мог думать. Он смотрел на неё сверху вниз — на её мокрые волосы, на её руки, сжимающие его бёдра, на её рот, который делал с ним такие вещи, о которых он даже не мечтал. — Откуда ты... — прошептал он. — Как ты... Она посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась. Потом взяла глубже — насколько могла, и он почувствовал, как её горло сжимается вокруг него. Он застонал громче, положив руку ей на затылок, не надавливая, просто держа. — Так хорошо... — выдохнул он. — Сладкая моя... не останавливайся. Она двигала головой в ритме, который задавала сама, иногда ускоряясь, иногда замедляясь. Одной рукой она гладила его яички, другой — его живот, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Я сейчас... — прошептал он. Она не остановилась, и он кончил ей в рот, содрогаясь, прижимая её голову к себе, и она проглотила, не отрываясь, не отстраняясь, пока он не обмяк. Он сполз по стене вниз, садясь рядом с ней на пол душевой, и притянул её к себе. — Ты... — он не мог говорить. — Это... откуда ты умеешь? — Я много читала, — она улыбнулась, поцеловала его в плечо. — И никогда не делала этого с Джейсоном. Только с тобой. Ты первый, кому я... сделала это. — Почему? — спросил он, и в его голосе послышалась хрипотца. — Потому что ты заслуживаешь всего самого лучшего, — просто ответила она. — И потому что я люблю тебя. Он обнял её, прижал к себе, уткнувшись лицом в её мокрые волосы. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Так сильно, что иногда страшно.

***

Они вышли из душа, вытерлись мягкими полотенцами. Драко надел белую майку и спортивные штаны, Гермиона — белую майку и хлопковые шорты. Пока они шли к кровати, он обнимал её сзади, продолжая целовать в шею и плечи. — Жалко, что мы не можем спать голыми, — вздохнул он. — Утром я бы разбудил тебя занятиями любовью. — В нашу спальню может зайти Эд, — она хихикнула, подошла к двери и прокрутила замок — не закрывая, а делая дверь открытой снаружи. — Вот так. Он сможет войти, если захочет. — Я не против, — Драко улыбнулся. — Мне нравится, когда сын лежит с нами. Помнишь, перед его днём рождения, когда мы смотрели мультики, а ты уснула? Мы с Эдом тогда долго говорили. — О чём? — она легла на кровать, положив голову ему на грудь. — О тебе, — он погладил её по спине. — Он очень переживал, что тебе плохо. Сказал, что никогда не видел тебя такой. Что боится, что ты заболела. А потом... он спросил меня, останусь ли я с вами навсегда. — И что ты ответил? — тихо спросила она. — Что останусь. Что ты — самый дорогой человек в моей жизни, и он — тоже. И что я люблю вас. А он сказал, что знает. — Что именно знал? — Что я его отец, — Драко поцеловал её в макушку. — Он сказал: «Я знаю, что ты мой папа. Мама мне рассказала. И я жду, когда она сама тебе скажет. Потому что она боится». Я тогда чуть не расплакался. Сын утешал меня, а не я его. — Сума сойти и молчал, ждал. Он у нас удивительный, — прошептала Гермиона. — В тебя, — ответил Драко. — Весь в тебя. Она подняла голову и поцеловала его — нежно, медленно. — Спокойной ночи, мой Дракончик, — прошептала она. — Спокойной ночи, Львёнок, — ответил он. Они затихли, переплетённые, и уже засыпая, Гермиона прошептала: — Драко? — М-м-м? — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — он улыбнулся в темноту. Свечи догорали, отбрасывая последние золотые блики на их лица, на стены спальни, на дверь, которая осталась открытой — на случай, если маленькому тигрёнку понадобится мама и папа. И в этой тишине, нарушаемой только их ровным дыханием и треском камина, было всё — прошлое, которое отпустило, настоящее, которое переполняло, и будущее, которое обещало быть светлым. Они заснули, не разжимая рук.