Космология Когтевранского Интроверта

Двадцать первое ноября. Кабинет 314, Отдел Магловских Искусств. Комната та же. Обои цвета пыльного пергамента, окно в шахту. Но атмосфера иная. Не тягостное молчание отчаяния, а напряжённое, колючее негодование. Джеймс Сириус Поттер сидел на том же стуле, но не сжимался. Он откинулся на спинку, демонстрируя то, что он считал небрежной, но бдительной позой аврора. Его мантия была накинута на плечи, а не застёгнута — признак того, что он пришёл «по-деловому», а не как ученик на ковёр. Однако аккуратный пробор и идеально выглаженный воротничок выдавали тщательную подготовку. Перед ним — те же авроры: Джиман с блокнотом и Логвин с пронзительным взглядом. В углу, у той же стены, сидел Гарри Поттер. Но, если во время допроса Альбуса он был статуей боли, то сейчас — статуей терпения, перемешанного с усталым ожиданием неизбежного. Джиман положил ручку. — Джеймс, спасибо, что пришёл. Расскажи, с какого момента ты начал подозревать Флориана Вереска. Джеймс сделал небольшую паузу для драматизма, затем начал. Его голос был уверенным, повествовательным — он репетировал эту речь в голове не раз. — Вообще-то, поначалу я его не замечал. Ну, странный. Замкнутый. Самое странное, что я вообще впервые его увидел только в середине второго курса на карте мародёров, не вживую. Смотрю на спальню Когтеврана, и недоумеваю: а кто такой Флориан Вереск? За исключением этого, ничего особенного. Пока не началась вся эта история с Долговым. Он слегка наклонился вперёд, как бы делясь конфиденциальной информацией. — Я был рядом с аврорами, когда они вламывались в кабинет профессора Долгова. У меня была карта мародёров. Я посмотрел, там, у кабинета, уже толпились люди. И кто стоял ближе всех к двери? Флориан Вереск. Вы представляете? Парень, который тени собственной боится, внезапно в эпицентре событий. В тот момент я просто отметил странность. Джиман кивнул, делая заметку. Логвин не моргнул. — А потом, — продолжал Джеймс, жестикулируя, — после обыска, я решил сам разобраться. Пошёл в библиотеку, стал читать про это «Зеркало Кельвина», которое у Долгова нашли. И в бланке выдачи вижу: передо мной эту же книгу брал Флориан Вереск. В день инцидента. Интересное совпадение! В его голосе зазвучали нотки самодовольства. Он поймал ниточку. — Вот тогда я и решил за ним присмотреть. Но, как на зло, моя мантия-невидимка пропала из сундука. Он сделал многозначительную паузу, давая аврорам время оценить значимость этой детали. На его лице читалось торжество человека, который только что предъявил неопровержимую улику. — И ты связал её пропажу с Вереском? — уточнил Логвин. Его голос оставался нейтральным, но в глазах мелькнуло что-то быстрое — не усмешка даже, а тень усмешки, которую он тут же спрятал за профессиональной невозмутимостью. — А с кем же ещё? — Джеймс даже слегка опешил от вопроса. — Кому ещё могла понадобиться мантия-невидимка в это самое время? Он явно что-то замышлял. Или, может, у него были сообщники. Он откинулся на спинку стула, явно ожидая, что авроры сейчас одобрительно закивают, впечатлённые его дедукцией. Джиман поднял бровь. Это было микроскопическое движение — на миллиметр, не больше. Но в нём уместилось всё: лёгкое, профессиональное удивление перед человеческой способностью выстраивать стройные теории на зыбучем песке, тень иронии, которую он даже не пытался скрыть, потому что знал — Джеймс её не увидит, и мимолётный, почти незаметный взгляд в сторону Логвина. Взгляд, которым обмениваются люди, владеющие информацией, недоступной говорящему. Логвин ответил на этот взгляд едва заметным движением век. Вереск, обладающий даром социальной невидимости настолько совершенным, что однокурсники забывали о его существовании на переменах — это человек, которому не нужна мантия невидимка, а тем более пробираться за ней в башню другого факультета. И оба понимали, что сейчас перед ними сидит мальчик, который с таким упоением строит детективную теорию на фундаменте из ничего, что разрушать эту теорию значило бы не просто унизить его, а поставить под сомнение весь его рассказ. Логвин лишь слегка кашлянул — короткий, сухой звук, которым можно объяснить что угодно: простуду, усталость, или, скажем, попытку спрятать усмешку. Он кивнул, предлагая продолжать. — И что же ты предпринял? — Я увидел его следующий ход! — Джеймс почти выпалил. — Этот его «Клуб уникальных артефактов». Это же явная уловка! Шум, кривляния — идеальное прикрытие, чтобы отвлечь внимание. Я решил внедриться. Прикинулся одним из них, раз уж мантия невидимка пропала. Вы бы видели лица ребят из команды по квиддичу, — он не смог сдержать усмешку, но тут же спохватился и сделал серьёзное лицо. — Но это был необходимый тактический манёвр. Так проще было следить за Вереском, не вызывая подозрений. Логвин наконец пошевелился, переложив бумагу. — И что ты выяснил в ходе этого «внедрения»? — Что он мастер конспирации. Ничего явного. Но был один ключевой момент. — Джеймс снова наклонился, его голос стал тише, значительнее. — Я снова смотрел на Карту. И вижу: Флориан Вереск, Пивз и профессор Онботл — все вместе в коридоре у кабинета Защиты. А потом к ним подходит профессор Грейнджер. И что вы думаете? Вереск тут же срывается с места и быстро уходит. Я побежал за ним. — Куда он направился? — спросил Джиман. — Прямиком в хранилище мётел. Это меня и насторожило окончательно. Зачем ему вдруг понадобилась метла? Он же ходил на Квиддич как на каторгу. Я понял — он готовится к бегству. Рассказ Джеймса набирал обороты, становясь всё более драматичным. Он уже не просто сообщал факты, а воспроизводил детективный триллер, главным героем которого был он сам. — Я подошёл к хранилищу как раз в тот момент, когда он оттуда выбегал. С метлой в руках. Я преградил ему путь. Попытался вступить в диалог, выяснить мотивы, может, образумить. Я говорил что-то вроде: «Вереск, остановись, не делай глупостей, давай всё обсудим». Джеймс сделал паузу, его лицо на секунду исказила гримаса болезненного недоумения. — А он… Он начал мне зубы заговаривать. Завязался разговор. А потом… Я даже не понял, в какой момент он рядом оказался. И не успел понять, что происходит. Было ощущение, будто тебя сбивает с ног камень, только этот камень ударил не снаружи, а изнутри, под самые рёбра. Я хватал ртом воздух, и думал только об одном: «Воздуха! Когда это пройдёт? Это вообще пройдёт?». Его голос сбился. Поза «невозмутимого аврора» дала трещину, обнажив растерянного и униженного подростка. — А когда я смог снова думать и видеть… он уже улетел. А рядом стоял Хагрид. И еще полшколы наблюдало эту… эту комедию. Джеймс откинулся на спинку стула, сжав кулаки на коленях. Его взгляд упёрся в стол, избегая встречи с отцом в углу. — Самое обидное, — продолжил он уже сдавленным голосом, — что ничего уже не болит. И даже синяка нет. Мадам Помфри посмотрела и сразу отпустила. Сказала: «зачем ты сюда пришёл? У тебя всё в порядке». А как всё в порядке?! Теперь все ржут. Вся команда по квиддичу ржёт. Эта Чапман со своей сворой рожёт. Даже отец… — он бросил быстрый взгляд в угол, — делает вид, что не ржёт. В комнате повисло тяжёлое молчание. Его нарушил голос из угла. Спокойный, ровный, без единой нотки насмешки, но от этого ещё более невыносимый для Джеймса. — Джеймс, я не ржу, но… — сказал Гарри Поттер. Он не двинулся с места. — Дело не в том, что тебе «навалял ботан», как ты выражаешься. Хотя, должен сказать, выбор метода у Вереска был… нетривиален. Дело в другом. Он сделал паузу, давая словам улечься. — Если у тебя были такие серьёзные подозрения, почему ты не позвал преподавателей? Не пришёл ко мне? Не сообщил хотя бы профессору Макгонагалл? Джеймс сжался. Его уши густо покраснели. Он уставился в стол, его плечи немного ссутулились. — Я… — он начал, и голос его был почти шёпотом, — я думал… хотел сам… То есть, я хотел сначала всё выяснить наверняка. Чтобы прийти с готовыми уликами. Это было бы… профессиональнее. Логвин фыркнул. Звук был сухим, как треск сломанной ветки. В нём читалась целая лекция о дилетантизме, самонадеянности и о том, к чему они приводят. Гарри вздохнул. Это был не вздох разочарования, а вздох усталого человека, который видит, как его ребёнок наступает на грабли, которые он сам когда-то отчаянно старался обходить, но не может его остановить. В школьные годы Гарри тоже лез, куда не следовало. Тоже нарушал правила. Тоже считал, что взрослые не понимают, не верят, не помогут. Но разница была фундаментальной, и сейчас, глядя на покрасневшие уши Джеймса, Гарри пытался найти слова, чтобы объяснить то, что сам понял только с годами. Он не выбирал быть героем. Ему приходилось. Когда они пошли за философским камнем, за его спиной было полторы недели отчаянных попыток достучаться до кого угодно — до Дамблдора, до Макгонагалл, до любого взрослого, кто бы послушал. Они пошли сами, только когда стало ясно: никто не придёт. Никто не поверит. Никто не спасёт. На пятом курсе — та же история. Сны о Сириусе, Кричер, истеричные попытки докричаться до Снейпа, отчаяние, и снова — глухая стена. Он не хотел лезть сам. Ему приходилось. И самое горькое было в том, что, если бы в тот раз Отряд Дамблдора отправился не в Министерство, а в спальни, как и подобает студентам Хогвартса, Сириус остался бы жив. А Джеймс… Джеймс выбрал это сам. Из любви к искусству. Из желания покрасоваться. Из уверенности, что взрослые — это просто помеха на пути к славе. — Дома, — сказал Гарри, и в этом слове прозвучала не угроза, а обещание долгого, трудного и необходимого разговора, — мы это обсудим подробнее. А пока… — он взглянул на авроров, давая им слово. Джиман откашлялся. — Джеймс, ты видел тот момент, когда Делфи Диггори взяла твоего брата в заложники. А ты её раньше видел? Джеймс, всё ещё пунцовый, с облегчением ухватился за смену темы. — Нет, только в тот раз. Больше никогда. Он умолк, исчерпав свой запас фактов и отваги. В комнате снова воцарилась тишина, на этот раз пронизанная острым стыдом Джеймса и молчаливым, тяжёлым пониманием взрослых: они только что выслушали историю не о преступлении, а о том, как детское желание быть значимым столкнулось с суровой, непредсказуемой реальностью, и потерпело сокрушительное, публичное поражение. *** Когда Джеймс вышел, Джиман ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь, потом перевёл взгляд на Логвина. — Мантия-невидимка, — сказал он тихо, с едва заметной усмешкой. — Мантия-невидимка, — эхом отозвался Логвин, не поднимая глаз от бумаг. — Которую его брат стащил, чтобы пробраться к Скорпиусу Малфою. — И которая не имеет к Вереску никакого отношения, — закончил Джиман. — Абсолютно никакого. Они помолчали. В этом молчании уместилось всё: ирония ситуации, абсурдность любительского расследования, построенного на ложных посылках, и тихая, профессиональная грусть от того, как легко эмоции и желание быть героем застилают человеку глаза. — Запишем в протокол, — наконец сказал Логвин, берясь за перо. — Как факт, не имеющий доказательной силы. Для истории. Джиман кивнул. В углу комнаты Гарри Поттер всё ещё сидел неподвижно, и выражение его лица нельзя было прочесть.