Дракон и то, что нам дорого

Он не был предназначен для такой жизни. Том Риддл рос по ту сторону всех дверей. Его не пускали к теплым кухням, к старой магии, к той простой безопасности, которую дает человеку семья с именем. Его детство состояло из пустых шкафов, долгих зим и изношенной обуви. Вопросы задавали шепотом и не ждали ответа. К тому времени, когда он понял, что он волшебник, Том уже знал главное. Мир ничего не дает, он только отнимает. Значит, все придется отвоевывать самому и брать вдвое больше, чтобы хотя бы встать вровень с другими. Он поднимался из ничего шаг за шагом. Делал это расчетливо и упрямо. Были годы, когда он спал в чужих комнатах и работал там, где к его уму относились с охотой, но все равно считали чужим. Он собирал знания так, как другие собирают фамильные драгоценности. Копил тайны, долги, услуги, влияние. Постепенно его имя стало что то значить в тех комнатах, где раньше его будто не замечали. Шрамы этого пути никуда не делись. Они просто ушли глубже и стали определять, как именно он смотрел на этот мир. Посреди этой жесткой, выверенной жизни появилась Элиана. Он это не планировал. Она оказалась единственной переменной, которую он не смог просчитать, тихим противоречием той жизни, которую он себе построил. Там, где другие видели в нем только опасную резкость и предпочитали отвернуться, она замечала усталость. Видела голод, сидевший в самых костях, желание больше никогда не быть беспомощным. Она знала его прошлое, не полностью, не во всех подробностях, но достаточно. И все равно выбрала его. Они поженились, несмотря на предупреждения, шепот за их спинами и на то, что в его жизни не было ничего, что обещало бы тепло и покой. Теперь, в тридцать лет, Том жил в доме, который наконец соответствовал ему. Риддл-мэнор был домом с высокими потолками и натертыми до блеска полами. Прежде он бы даже не подошел близко к такому дому, не решившись даже представить, что когда нибудь сможет назвать его своим. В тот вечер в гостиной горел камин. Огонь уже догорал и отбрасывал по стенам длинные тени. Элиана сидела, подобрав ноги, в глубоком кресле и смотрела, как их пятилетний сын Уильям играет на ковре. Смех мальчика разливался по комнате, легкий и беспечный. В детстве Тома такого звука не было. Уильям водил по воздуху деревянным драконом и тихо, вполголоса, рассказывал ему собственные приключения. У дальней стены на узком постаменте стояла одна из последних находок Тома, древняя магическая реликвия, хрупкая и для него бесценная. Недели две назад он принес ее домой, собираясь заняться ею позже, и в редкий момент невнимательности оставил здесь. Слишком близко к тому месту, которое в воображении пятилетнего ребенка легко превращалось в поле битвы. Дракон нырнул ниже, преследуя невидимого врага. Уильям шагнул за ним, пятясь и не глядя под ноги. Ботинок зацепился за складку ковра. Этого движения оказалось достаточно. Он качнулся назад и плечом задел постамент. Реликвия дрогнула, накренилась и медленно перевалилась через край. Время будто истончилось и сузилось до одного хрупкого предмета, летящего к полу. Реликвия разбилась и разлетелась на множество сверкающих осколков, рассыпавшихся по темному дереву пола, как остатки упавшей звезды. Том резко поднял голову от книги, лежавшей у него на колене. Рассеянное, почти отстраненное выражение исчезло с его лица мгновенно. Вслед за ним выступило другое, более темное и холодное. По чертам словно прошла тень, как если бы облако заслонило луну. Он поднялся не спеша, и в этой неспешности не было спокойствия. Каждое движение оставалось точным и выверенным, как в движениях зверя, который еще не решил, нападет он или нет. Уильям застыл там, где стоял. Том смотрел на него из глубины комнаты. В голосе не было ни громкости, ни крика. – Уильям. Мальчик поднял глаза. Тяжелые темные глаза, так похожие на отцовские, уставились на Тома с той неподвижностью, с какой смотрит маленький зверек, которому больше некуда бежать. Том один раз выдохнул через нос и заговорил снова. Голос будто немного смягчился, но только сверху, как железо, которое поднесли к огню, но не успели раскалить. – Подойди. Он поманил сына длинным пальцем, не отводя взгляда. Уильям колебался. Пальцы побелели на деревянном драконе. Уголок рта у Тома чуть дернулся. Это походило на улыбку, но ею не было. – Мне повторить? Голос стал еще тише. В этой тишине слышалась опасность. За его спиной пламя в камине дернулось. По стенам поползли рваные тени, вытягиваясь к мальчику, как когти. Уильям сглотнул и, немного помедлив, сделал несколько маленьких шагов вперед. Остановился в нескольких шагах от отца, прижав игрушку к груди, как щит. Он был так напряжен, словно заранее готовился к удару. Элиана в кресле замерла. Она не двигалась и не говорила. Просто сидела, сложив руки на коленях, наблюдая за мужем и сыном. Том бросил в ее сторону короткий взгляд, а затем снова посмотрел на Уильяма. Плавно опустился на одно колено, оказываясь с мальчиком на одном уровне. Когда он заговорил, голос его был мягче. – Посмотри на меня. Ты понимаешь, что ты только что разбил? Уильям молча покачал головой. Том коротко выдохнул. Взгляд его скользнул к осколкам на полу, и в лице промелькнуло что то, что у другого человека назвали бы горем. – Это часть истории. Твоей истории. В воздухе повис невысказанный вопрос. Стоило ли это того… – Он не хотел этого, Том, – тихо сказала Элиана. Глаза Тома сузились. Челюсть напряглась. Он не повернул головы, но раздражение стало осязаемым, как ток под кожей. – Он уже достаточно взрослый, чтобы быть осторожнее. Посмотри, что он наделал. Это было бесценно. Уильям вздрогнул, но ничего не сказал. Пальцы только крепче сжали дракона. – Да, – ровно ответила Элиана. – Было. И, думаю, теперь он будет внимательнее. Но не нужно топить его в чувстве вины На этих словах взгляд Тома вспыхнул. Он поднялся во весь рост, и тень от него словно стала еще больше. – Вины? Ты думаешь, я интересуюсь его виной? Я забочусь о том, что уничтожена вещь, которая имела ценность. Он быстрым, выверенным жестом забрал у Уильяма деревянного дракона и поднял игрушку между пальцами, будто это была пустяковая безделица, но все же после вернул ее сыну. Взгляд его снова скользнул к Элиане. – Ты слишком его жалеешь. Элиана несколько секунд смотрела на него, потом перевела взгляд на сына. – Уильям, – мягко сказала она. – Пожалуйста, иди к себе. Только не беги. Облегчение на лице мальчика оказалось таким явным и быстрым, что у нее сжалось сердце. Он кивнул и осторожно вышел из комнаты. На пороге задержался на секунду, словно чувствуя, как за его спиной тяжелеет воздух, а потом исчез. Дверь тихо прикрылась. Том проводил его взглядом и промолчал. Когда дверь щелкнула, он коротко выдохнул и опустил взгляд на разбитую реликвию. Некоторое время стоял и смотрел на осколки. Лицо было чем то средним между раздражением и задумчивостью, почти неподвижное в свете камина. – Этот дом полон вещей, на которые следует смотреть, а не трогать, – произнес он вполголоса. Только потом он действительно посмотрел на Элиану. Темный, внимательный взгляд будто искал в ее лице какой то ответ. – Ты не согласна? – Согласна. Но нет ничего дороже нашего сына, – сказала она. На этих словах лоб у него нахмурился. Жесткость во взгляде осталась, но под ней что то дрогнуло, как камень, который долго точит вода. – Я не говорил обратного. Мне важно прошлое. Этот дом, эти вещи. Это часть наследия. Нашего наследия. Их ценность больше простой привязанности. В голосе прозвучало живое, почти жадное чувство. – Знаешь, – тихо сказала Элиана. – Я всегда чувствовала себя здесь чужой… Он резко поднял на нее глаза. – Чужой? Ты моя жена. Это твой дом. Как ты можешь так говорить? Он подошел ближе, оставив осколки за спиной. – Мы взяли то, в чем нам всегда отказывали. Построили что-то, что имеет вес и значение. Разве этого мало? – Ты и Уильям, вас вдвоем мне достаточно, Том, – мягко ответила Элиана. – Просто ты не замечаешь. Редкие минуты твоего тепла для меня дороже любой реликвии. Он запнулся. В свете огня его обычная собранность словно не сработала. Он смотрел на нее внимательно, будто пытался перевести строки с незнакомого языка. – Моего тепла, – пробормотал он. – Ты говоришь так, будто я совсем лишен чувств. В его голосе было не столько возмущение, сколько нечто более уязвимое. – Прости, – сказала она. Том резко выдохнул. Пальцы его дернулись, сжимая остаток реликвии в руке, а потом он вдруг отпустил ее. Осколок со звоном ударился о пол. Том шагнул к ней. В лице снова что-то изменилось, почти неуловимо. Под его привычной холодностью на миг проступило что-то живое. – Тебе не за что извиняться, – глухо сказал он. – Я не хочу тревожить тебя этими вещами. Тебе не о чем беспокоиться. Он замолчал, и сама пауза была для него непривычной. – Только не говори так, будто моя любовь это какая-то редкость, – добавил он тише. Эти слова прозвучали почти как признание. Огонь треснул в камине. – В последнее время ты очень отдалился, – сказала Элиана. Челюсть у него напряглась. Он не стал спорить. Только скрестил руки на груди и опустил взгляд в пол. – Я был занят, – произнес он. – Слишком много дел. Слова давались ему тяжело, словно он их выдавливал. – Занят чем именно? Или кем? – тихо спросила она. Том мгновенно напрягся. На мгновение он поднял на нее глаза и тут же отвел. – Ничем. Тебе не о чем волноваться, – холодно сказал он. Но тело говорило обратное. Каждая мышца была натянута, как будто он удерживал что-то внутри и это очень сложно ему давалось. – Не нужно оскорблять меня этим “ничем”, – сказала она. Он дернулся на резкость ее голоса. – Я не хочу тебя оскорбить. Я говорю, что это не должно тревожить тебя, – резко ответил Том. Рука у него сжалась в кулак. – Что или кто? Просто ответь. Он колебался. Мышца на челюсти дернулась. – Проект, – коротко сказал он наконец, будто это слово вынули силой. – Важное дело. Личное. Он ненадолго встретился с ней взглядом и снова отступил. – Это не касается тебя. Элиана некоторое время молчала. – Значит, ты не изменяешь, – сказала она спокойно, хотя спокойствие было хрупким. – Но почему то мне кажется, что проект может быть опаснее Том заметно ощетинился. – Я не изменяю, – резко сказал он, на этот раз глядя ей прямо в лицо. – Никогда. Ты моя жена. Пальцы снова сжались. Между ними воздух натянулся, как проволока. – И все же ты не делишься со мной и половиной того, чем живешь, – сказала она. Он сделал к ней маленький шаг. Медленный, нарочито неторопливый. – Я не обязан делиться с тобой всем, – тихо сказал он. – Есть вещи, которые я оставляю при себе. Вещи, в которые тебе не нужно вмешиваться. Он стоял достаточно близко, чтобы от него чувствовалось тепло. Напряжение в нем становилось еще заметнее. – Хорошо, – ровно сказала она. – Я не буду давить. Она немного помолчала. – Но иногда ты забываешь, что я тоже умная и образованная женщина, – добавила она. Во взгляде Тома мелькнуло удивление. Он привык к почтительной дистанции. Привык к тому, что люди отступают перед его умом, а не встают напротив. – Я не забыл, – процедил он. – Но то, что ты образованна, еще не значит, что ты понимаешь все. Тем более мою работу. Элиана долго смотрела на него. – Иного я и не ожидала, – тихо сказала она. – Хочешь эльфийского вина? Перемена застала его врасплох. На секунду в его лице мелькнуло что-то вроде растерянности, потом он кивнул. – Ладно. Налей. Она подошла к буфету, налила вино и подала ему бокал. Том принял его неторопливо, на мгновение коснувшись ее пальцев. Нельзя было сказать, было ли это случайно. Он отпил немного. Напряжение не ушло из его плеч, но в комнате стало немного теплее. – Ты всегда умела разрядить обстановку, – пробормотал он. В словах его звучало пополам раздражение и нехотя признаваемое уважение. Свет огня скользнул по его резким чертам. – Я просто знаю, когда не стоит давить, Том, – мягко ответила она. Она положила ладони ему на плечи. Он напрягся от прикосновения, почти рефлекторно, как человек, привыкший жить настороже, но не отстранился. Опустил взгляд на ее руки. Под тканью рубашки она чувствовала, как живо и жестко работают его мышцы. Прошло несколько секунд, и что-то в нем поддалось. Совсем немного. Как узел, который не развязался, но ослаб. Когда он снова поднял глаза, в них была усталая покорность. – Иногда ты слишком разумна, – пробормотал он. Пальцы ее начали медленно разминать линию его плеч. – Ты знаешь, что в последнее время мне одиноко, – сказала она. Том прикрыл глаза. Он почти незаметно подался в ее руки, так, как человек тянется к теплу, когда долго мерз. Под привычной холодностью показалось что-то человеческое и очень усталое. Когда он снова открыл глаза, голос его прозвучал мягче и искреннее. – Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя одиноко. Она продолжала медленно, спокойно проводить руками по его плечам и шее. – Ты не прикасался ко мне уже месяц, – сказала она. Слова прозвучали тихо, но тяжело. Лицо Тома потемнело. Челюсть сжалась. В нем боролись желание отрицать очевидное и невозможность это сделать. – Я был занят, – сказал он сухо. – Слишком много дел. Тело застыло. Это была та особая неподвижность, которая выдает усилие самоконтроля. – Раньше такого не было, – напомнила она. Он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. На секунду почти не осталось ничего от неуязвимого Тома Риддла, осталась только усталость. – Я знаю, – пробормотал он. – Просто сейчас все иначе. Под этой фразой слышалась тихая вина, вина человека, который понимает, что его объяснения ничего не объясняют. Элиана не убирала рук. – Скажи хотя бы, что это не из за того, как я выгляжу, – попросила она. Он резко повернул голову и посмотрел на нее с удивленным возмущением. – Что? Ты серьезно? Нет. Конечно нет. Ты все так же хороша. Он говорил так, будто сама мысль, что он может не желать ее, была оскорбительной. Но за словами все равно скрывалось что-то не до конца определенное. – Тогда в чем дело, – тихо спросила она. Том колебался. На его лице читалась борьба. Между человеком, который прятал тайны так же жадно, как другие прячут золото, и человеком, который где-то глубоко уже понимал, что медленно ее теряет. – Это сложно, – очень тихо сказал он. – Я работаю над тем, во что не могу тебя посвятить. Он следил за ее реакцией внимательно и осторожно, почти боязливо. – Просто поверь мне, – попросил он. – Пожалуйста. Она хотела верить. Хотела так же, как в те времена, когда только выбрала его. Но желание верить не то же самое, что отсутствие страха. – Тебе не о чем волноваться, – сказал он уже резче, и в глазах снова поднялись привычные стены. – С этим я должен справиться сам. На миг он снова стал тем Томом Риддлом, которого она встретила когда то, холодным и закрытым. Элиана выдохнула, взяла свой бокал и медленно отпила. Огонь в камине опал ниже. Комната стала меньше и тише. Том смотрел на нее из под тяжелых век. Потом поднял бокал и сделал небольшой глоток. Молчание нарушал только слабый треск дров. Наконец он заговорил. Голос его был низким и непривычно запинающимся. – Ты, должно быть, думаешь… И осекся, будто поймал свои слова в последний момент. – Я чувствую себя брошенной, Том, – спокойно сказала Элиана. – Не потому, что ты занят. Я всегда это понимала. Просто ты не делишься со мной ничем. Отталкиваешь меня. Словно мы не женаты. Словно у нас нет ребенка. Словно мы чужие. На этих словах лицо его снова стало жестким. Попадание было точным. – Я делюсь всем, чем могу, – глухо ответил он, крепче сжимая бокал. – Есть вещи, которые тебе лучше не знать. В этих словах звучало упрямство человека, который никогда не жил достаточно безопасно, чтобы позволить другим узнать себя до конца. Потом, почти нехотя, он добавил: – Это для твоего же блага. Элиана некоторое время молчала, а потом поднялась. – Я пойду уложу Уильяма спать, – сказала она. При имени сына взгляд Тома едва заметно смягчился. Раздражение не исчезло, но стало тише. – Хорошо, – пробормотал он. – Иди. Он стоял, колеблясь между желанием удержать ее и давней привычкой позволять людям уходить. Она вышла, унося с собой его молчание.