Эхо чужих жизней

Мигрень началась в три часа дня, прямо во время тренировки. Сначала это было просто светлое пятно на периферии зрения, мешающее ловить мяч. К пяти часам, когда «Лисы» выползали из раздевалки, мир вокруг Нила начал двоиться. Современная Южная Каролина плавилась. Жара стояла такая, что воздух над парковкой дрожал, превращая чёрный «Мазерати» Эндрю в расплывчатое пятно. Нил прислонился лбом к прохладному стеклу окна в холле, пытаясь унять тошноту. Машина Эндрю стояла на парковке, поглощая свет уличных фонарей. Ее лакированные бока отливали холодным антрацитом, и Нилу на мгновение показалось, что это не металл, а застывшая смола. Машина выглядела чужеродно на фоне обшарпанных стен Колумбии — слишком дорогая, слишком хищная, слишком черная. Когда Эндрю снял её с сигнализации, фары вспыхнули коротким, резким белым светом, полоснув Нила по глазам. Вспышка. Белый свет прожекторов на вышке. Лай собак, разрывающий морозный воздух. Нил падает лицом в сугроб, и снег забивается в рот, на вкус отдавая железом и гарью. Он слышит хруст шагов по насту. Кто-то останавливается над ним. Черный силуэт на фоне ослепительно-белого неба. Тяжелое дуло винтовки упирается в затылок. Нил закрывает глаза, ожидая выстрела, но вместо этого слышит тихий голос: — Вставай, мученик. Пока они не повернули прожектор. — Нил, садись в машину, — голос Эндрю, сухой и колючий, разрезал видение. Нил мотнул головой, отгоняя фантомный холод. Он опустился на заднее сиденье «Мазерати». В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и едва уловимо — табаком. Этот запах был якорем. Нил вцепился пальцами в край сиденья, чувствуя, как машина плавно трогается с места. Эндрю вел агрессивно, но с пугающей точностью. В отражении зеркала заднего вида его глаза казались двумя золотистыми искрами в полной темноте салона. Он не включал музыку. В тишине был слышен только низкий рокот мощного двигателя, который в голове Нила превращался то в топот копыт, то в гул реактивных моторов будущего. — Почему черная? — внезапно спросил Нил, сам не зная, зачем нарушает тишину. Эндрю не повернул головы, его руки в черных повязках уверенно сжимали руль. — Что? — Машина. Почему ты выбрал черную? — Нил смотрел, как за окном мелькают огни ночного города, сливаясь в длинные световые нити. — На черном сложнее заметить кровь, — буднично ответил Эндрю. — И тени. Нил вздрогнул. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Эндрю не шутил. Он произнес это так, будто они оба знали: за ними по пятам следует нечто, что не отражается в зеркалах. Когда они затормозили у «Райских сумерек», Нил не сразу решился выйти. Черный кузов машины словно оберегал его от внешнего мира, от этого вязкого ощущения «дежавю». Эндрю заглушил мотор, но не спешил выходить. Он достал из кармана таблетку — «крекерную пыль» — и задумчиво повертел её в пальцах. — Знаешь, в чем твоя проблема, Джостен? — Эндрю наконец повернулся к нему. — Ты думаешь, что твои сны — это бремя. Но на самом деле это просто мусор. Эхо того, что уже сгорело. — А если оно не сгорело? — Нил посмотрел ему прямо в глаза. — Если оно происходит прямо сейчас, просто в другой комнате? Эндрю усмехнулся — это была холодная, лишенная веселья гримаса. — Тогда нам стоит выпить, чтобы заглушить шум из этой комнаты. Он вышел из машины, захлопнув тяжелую дверь. Звук удара металла о металл отозвался в ушах Нила грохотом тюремного засова. Вход в «Райские сумерки» всегда напоминал Нилу спуск в чистилище. Сначала тебя бьет по барабанным перепонкам низкий, вибрирующий бас — настолько мощный, что он меняет ритм твоего собственного сердца. Затем в нос бьет запах: смесь пролитого джина, сладковатого вейпа, пота и дешевых духов. Нил шел следом за Эндрю, стараясь смотреть в затылок блондина. Это была единственная стабильная точка в его мире, который снова начал медленно «плыть». Внутри клуба было темно, лишь редкие вспышки ультрафиолета выхватывали из толпы лица, делая их похожими на восковые маски. Нил чувствовал, как чужие плечи задевают его, как чьи-то руки случайно касаются его локтей, и каждое такое касание отзывалось коротким разрядом тока. — Нил, эй! — Ники обернулся к нему, его лицо в свете неоновых ламп казалось неестественно синим. Он что-то кричал, активно жестикулируя, но Нил видел только, как шевелятся его губы. Звук внезапно исчез. Вместо басов Нил услышал... тишину. Звенящую, вакуумную тишину, которую нарушал лишь далекий, едва различимый скрип пера по бумаге. Он моргнул. Стены клуба на мгновение подернулись дымкой. Вместо черного глянца — тяжелые дубовые панели. Вместо неоновых лент — тусклый, дрожащий свет масляных ламп. Запах вейпа сменился едким ароматом формалина и сушеной полыни. Нил зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. — Пей, — короткий приказ заставил его вздрогнуть. Нил открыл глаза. Он сидел за их привычным столиком в дальнем углу. Перед ним стоял стакан с мутной жидкостью. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидел Эндрю. Он не смотрел на танцпол, не смотрел на Кевина, который уже начал что-то яростно доказывать Ники. Эндрю смотрел на свои ладони. Он медленно разбинтовывал одну руку, обнажая бледную кожу запястья. Нил смотрел на эти руки и не мог отвести взгляд. В его голове, словно на старой кинопленке, накладывались друг на друга два изображения: эти же руки, но в кружевных манжетах, запачканных чернилами, и эти же руки, огрубевшие от работы в шахтах, с въевшейся под ногти угольной пылью. — У тебя руки дрожат, — заметил Эндрю, не поднимая глаз. Нил посмотрел на свои пальцы. Они действительно мелко дрожали, выбивая дробь по поверхности липкого стола. — Что в стакане? — спросил Нил. Голос казался чужим, сорванным, будто он только что долго кричал или молчал несколько лет. — Твое спасение от лишних мыслей, — Эндрю наконец поднял голову. — Или твой билет в один конец. Выбирай сам. Эндрю пододвинул стакан ближе. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Нила. В этот момент Нила не просто «накрыло». Мир вокруг него с треском раскололся, как перемерзшее стекло. Нил смотрел на стакан так, словно в нем была не выпивка, а концентрированная истина, которую он не был готов услышать. Жидкость внутри лениво покачивалась в такт вибрациям пола, отражая всполохи красного стробоскопа. Красный. Цвет крови на снегу. Цвет огня в камине. Он заставил себя поднять взгляд. Эндрю закончил разматывать повязки. Теперь его предплечья были обнажены — бледные, испещренные шрамами, которые в этом свете казались глубокими тенями. Эндрю положил руки на стол ладонями вверх. Это был жест абсолютного, почти пугающего спокойствия. — Ты боишься, — это не был вопрос. Эндрю констатировал факт, как метеоролог сообщает о дожде. — Я не боюсь, — ответил Нил, и его голос прозвучал на октаву тише, чем он планировал. — Ложь номер два за вечер. Твой пульс бьется вот здесь, — Эндрю едва заметно указал на яремную вену на шее Нила. — Рваный ритм. Как у загнанного зверя, который понимает, что капкан захлопнулся еще до того, как он в него наступил. Нил сглотнул. Воздух в клубе стал плотным, как кисель. Ему казалось, что если он протянет руку, то сможет потрогать это напряжение. — Почему ты не пьешь? — спросил Нил, кивнув на стакан Эндрю, который стоял нетронутым. — Кто-то должен следить за тем, чтобы ты не вывалился из реальности слишком далеко, — Эндрю чуть прищурился. — Или чтобы ты не начал нести бред на языке, который давно мертв. Нил замер. Его пальцы, лежащие на столе, непроизвольно дернулись. — О чем ты говоришь? Эндрю наклонился вперед. Расстояние между ними сократилось до десяти сантиметров. Теперь Нил видел каждую крапинку в его ореховых глазах. В них не было безумия, только бесконечная, вековая усталость. — В прошлую среду, когда ты спал в автобусе, ты звал кого-то, — тихо произнес Эндрю. — Ты говорил на немецком, но это был не тот немецкий, на котором болтает Ники. Это был диалект, который не использовали лет двести. Ты просил не закрывать дверь. Холод прошил Нила от макушки до пяток, игнорируя жару клуба. Он не помнил этого сна. Но он помнил ощущение тяжелой дубовой двери, которая закрывается перед его носом, оставляя его в темноте. — Ты следишь за мной, когда я сплю? — спросил Нил, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие защиты — свою привычную грубость. — Я слежу за всеми угрозами, — парировал Эндрю. — А ты сейчас — самая большая угроза моему спокойствию. Потому что ты трещишь по швам, Джостен. И я не уверен, что хочу видеть то, что вылезет из этих швов. Эндрю медленно потянулся к стакану Нила, но не забрал его. Он просто коснулся ободка своим пальцем, описывая круг. Звук трения стекла о кожу в голове Нила превратился в скрежет затачиваемого ножа. — Ты знаешь, кто я? — сорвалось с губ Нила прежде, чем он успел подумать. Эндрю перестал водить пальцем по стеклу. Его взгляд стал острым, как скальпель. — Я знаю, кто ты сейчас. Рыжий придурок с фальшивым паспортом и слишком длинными ногами. Остальное... — он сделал паузу, — ...остальное не имеет значения, пока ты сам не решишь, что оно важно. Нил посмотрел на свои шрамы на руках, спрятанные под длинными рукавами. В этой жизни они были подарком отца. А в тех? Откуда они взялись там? — Я схожу с ума? — прошептал он, глядя на свое отражение в темном стекле стакана. — Вероятно, — Эндрю снова откинулся на спинку дивана, разрывая интимность момента. — Но в этом доме ты не один такой. Пей, Нил. Или уходи. Хватит замирать на пороге. Нил медленно протянул руку. Его пальцы обхватили холодное стекло. Он чувствовал, как Эндрю наблюдает за каждым его микродвижением. Это не было сочувствием. Это было чем-то другим — проверкой на прочность. Нил поднес стакан к губам. Запах спирта и химии ударил в ноздри, но за ним... за ним он отчетливо почувствовал аромат лаванды и старой кожи. Он сделал первый глоток.