Сеанс тату

Отдалённое, тихое место на поворотах опустевших улиц, полуподвальное помещение и лишь она одна — причина, нет, возможность, стать ближе, сухой предлог, повлёкший за собой необъяснимо новое. Поцелуй: глубокий, влажный, шумный, личный, будоражащий и рождающий начало — возбуждение. Непривычное, на грани страсти и боли, на их смешении и связи. Они целуются, глубоко, мокро, причмокивая, да так, что Руи впервые в жизни начинает возбуждаться под воздействием одновременно и страсти и боли. Слюна течет от уголка губ, языки в диком танце, руки скользят по телу, поддевают одежду и лезут под нее в стремлении скорее достать, быстрее коснуться. Лёгкая маечка одним движением оказывается задранной до мокрой от пылких поцелуев шеи, оставляя для внимания другое место столь излюбленного тела. Контраст прохлады и внутреннего жара, дрожь и покалывание в сосках, эта маечка мешает. Умути подхватывает пальцами края и пихает парню в рот, с просьбой просто подержать зубами, не на долго, для удобства. Руи покорно обхватывает шероховатую ткань и взглядом пожирает губы напротив, наблюдая, как те расплываются в лёгкой довольной ухмылке, а освободившиеся руки касаются напряженных, будто под током, мест. Волна мурашек, взаимный трепет двух сердец. Зубы сильнее сжимают эту чертову ткань во рту, язык норовит вновь вступить в игру, но парень послушно держит руки при себе, позволяя управлять собой и руководить парадом. Но Умути всё же не спешит, играет, действует осторожно, ведёт, а потом бросает — безжалостный суккуб в королевском величии. Помещение, предназначенное для творчества, запаха кожи и терпкой краски пропахло похотью и нервным вожделением. Руи терялся, его тело плавилось и растекалось от каждой секунды до удушья необходимого касания, и сформировывалось вновь, в точке ритма пременейда, оттачивающего чечётку, с каждым стуком выверяя узор покорности и отдачи своему боготворителю. Умути же чувствовал это напряжение кожей — не как желание, а как электричество перед разрядом. Воздух дрожал, подавался в лёгкие с трудом, и в этом дрожании он видел Руи целиком, сломленного, но не слабостью, а доверчивой открытостью, преподнесённой к его ногам. Он не торопился — молчание и бездействие было частью ритуала, самым точным, избранным, движением в этом танце. — Дыши — тихо, почти не касаясь, как приказ, замаскированный заботой. Он наблюдал, он продумывал последующие действия, разрывал партию на шахматной доске и улыбался, пока его не успели прервать. Руи было мало, он не мог больше ждать: вытянув шею, он припадает влажными от последнего поцелуя губами к свежей татуировке на животе напротив и начинает её смаковать. Вкус воспалённой кожи, свежей краски, тихое шипение сверху. Умути откидывает голову, зарывает пальцы в тёмные волосы и разрешает продолжать. Ему нравится. Старший медленно выдыхает, позволяя ухмылке стать ленивой, опасной. — Хитрый… — голос низкий, почти шёпот, с теплой хрипотцой. — Думаешь, если первый коснёшься — я потеряю контроль? Пальцы сжимаются в тёмных прядях, но не чтобы остановить, а чтобы задать ритм, прижать ближе к своему телу. Он склоняется ниже, притягивает к себе юношу за волосы, их лбы сталкиваются, дыхание обжигает губы. — Продолжай, — тихо, с разрешением мурлычет тот, от чего становится жарче. — Мне нравится как ты выбираешь момент, но помни, Руи-я… за каждый смелый шаг я беру плату — он улыбается, уже мягче. Руи хотел бы что-то ответить, но не смог — его слова, его мысли и разум пропадали в глубине темных глаз, утопая и захлебываясь в их бескрайнем омуте. В момент, когда хватка волос ослабла, он вернулся на своё место, и язык принялся доводить ритуал до конца, становясь продолжением иглы мастера, вторя ему, выводя линию за линией на контуре рисунка, так нежно тревожа ещё не зажившее творение сакрального искусства. Он не создавал, не улучшал, он лишь поклонялся и совершал свою тихую молитву, что будет услышана только его демоном. Умути смотрел на него сверху чуть дольше, чем нужно, позволяя тишине сгуститься. В этом молчании — принятие, почти благословение. — Вот так… — выдыхает он, не вмешиваясь, не направляя, лишь признавая. Он медленно проводит ладонью по затылку Чэня — уже без власти, почти бережно. Взгляд темных глаз смягчается, но глубина в них остаётся той же, бездонной. — Хороший мальчик, — продолжает он тихо, словно говорит не вслух, а прямо в это склонённое сознание. — Ты слушаешь. Умути закрывает глаза на миг, принимая это поклонение как должное — как часть ритуала, который нельзя ускорять. — Продолжай. Демоны любят, когда им поклоняются молча. Чэнь продолжал, понимая, что его лидер доволен. Он знал тягу того к мазохизму, к боли, к той чуткой её грани с удовольствием. Он прислонялся губами, слегка всасывая покрасневшую кожу, создавая давление, но не оставляя засоса, он аккуратно, будто вычисляя рамки дозволенного, оттягивал её зубами, замечая, как живот напротив содрогается. Каждую клетку, каждую мышцу и миллиметр участка кожи он изучал, запоминал, вбивал в память, оставляя узор тату главным орденом и печатью, вознося на пьедестал своей личности трактат исписанный множеством «моё» и «хочу». Руи почти пропал, почти проник под эту кожу перед ним, чуть не теряя связь с реальностью, пока укол иглы не прошёлся по чувствительному месту, заставив остановиться, сжаться, и болезненно застонать, обжигая мокрый след поцелуя дыханием. Умути едва заметно дернулся, но не от боли — от того, как опасно близко он оказался к той черте, где разум перестаёт держать трезвое мышление. Стон парня пронзил его так резко, что мир на мгновение распался на свет и звук. Он ощутил, как тело откликается слишком остро, слишком сильно — но именно в этот момент разум, напротив, прояснился. Умути опустил голову, медленно, будто из глубины, и впился взглядом в Руи так, что тот замер. В этом взгляде не было ни растерянности, ни слабости — только острая, холодная власть, сверкающая где-то под кожей. — Я сказал смотреть на меня, — голос его был низким, спокойным, но напряжённым, как тетива, готовая сорваться. Он говорил тихо, и от этого приказ становился ещё сильнее. Лидер перехватил Чэня за подбородок — не больно, но так, чтобы тот почувствовал, кому принадлежит контроль в этот миг. Пальцы его были горячими, уверенными, без тени сомнения. — Ты уходишь туда, куда я не позволял, — произнёс он, наклоняясь ближе. Его дыхание было ровным, но в нем чувствовалось то самое дрожащее, почти хищное удовольствие от власти над ситуацией, жаль только, что не он был причиной этого. Он всматривался в глаза Руи так глубоко, будто возвращал его из той зыбкой пропасти, в которую тот сам чуть не шагнул. — Держись за меня, — тихо, но не просьба. — Пока я держу тебя. На грани внутреннего тумана, почти теряя реальность, Умути всё же оставался тем, кто ведёт. И именно в этом: в напряжении, в тяжёлом дыхании, в его неподвижной силе ощущалась та опасная чувственность, от которой нельзя было оторваться. Его дыхание едва коснулось чужих губ — не как прикосновение, а как осторожная проверка, будто он пытался уловить след мысли и эмоции. Язык аккуратно скользнул по чужим губам, отвлекая от мимолетной боли. Руи хватался за этот поцелуй, как за спасательный круг, жадно, будто в последний раз, обхватывая пухлые губы и приглашая язык пройти глубже. Он хватался за чужие руки, чувственно и нежно переплетая пальцы, признавая в жесте опору, поддержу и силу, способную отвлечь и излечить от боли. Чэнь впитывал слова Умути как покорный последователь закрытого культа, он внимал, записывал, пускал по собственной вене, ополаскивая новой, правильной, кровью всего себя изнутри. Он отодвигал собственное «я» на задворки, будучи неумолимо готовым раствориться в этом человеке полностью и без остатка. Он плакал, он неумолимо хныкал от распирающих сознание ощущений, смешавшихся в ядерный гибрид из нежности, боли и исступления. Он возбудился, постыдно, низко среагировав на реальность и собственные фантазии, — его плоть ныла, упираясь сквозь ткани одежды в жесткость кушетки, пока воображение сочиняло симфонию из собственных стонов, что заполонили бы кабинет оставшись они здесь вдвоём. Руи не мог больше терпеть: его веки покрылись влагой, а уши горели пунцой, он отстранился с полными глазами мольбы к своему покровителю, с сигналом помощи, со скромным уговором о позволении большего, с просьбой дать желаемое и почувствовать его касания на себе. Умути не сразу ответил на его немой призыв. Он смотрел на парня долго, слишком долго, будто проверяя, насколько далеко тот способен зайти, прежде чем дать ему хотя бы каплю разрешения. В этом взгляде не было ни грубости, ни сожаления — лишь тихая, уверенная власть человека, привыкшего, что его слушают. Даже молчание. Он поднял руку медленно, позволяя Руи увидеть каждое движение, чтобы ожидание успело натянуть нервы до предела. Его пальцы коснулись подбородка — мягко, но так, что сомнений не оставалось, кто тут ведёт, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в себя, не оставляя других вариантов. — Ты слишком быстро теряешься, — произнёс он негромко, будто упрёк, который на самом деле звучал как редкое признание. — А я хочу, чтобы ты понимал каждое своё желание. Не прятал его. Не глотал. Палец провёл по линии челюсти к щеке — не лаская, а направляя. — Если тебе нужно больше… скажи это. Не глазами. Не дыханием. Скажи так, чтобы я услышал. Он склонился чуть ближе, так близко, что дыхание Умути почти касалось кожи Руи. — Искушай меня честностью, — тихо потребовал он. — Остальное я сделаю сам. Рука Умути поднялась вновь — уверенно, размеренно, будто он касался не кожи, а тонкого механизма, которому доверял только он один. Его пальцы скользнули вниз — не грубо, но так, что сопротивление становилось невозможным. Подушечка большого пальца упёрлась в мягкую точку под нижней губой, и легкое давление подняло его лицо вверх, фиксируя взгляд. Он чуть усилил нажим, будто проверяя, насколько легко Руи поддаётся. Нижняя губа под его напором дрогнула, и Умути задержал на этом движении внимание, медленно проведя подушечкой по её центру — не прижимая, а словно очерчивая форму, вынуждая парня чувствовать каждое миллиметровое касание. Он наклонился ближе. Пальцы на линии подбородка сместились к щеке, поглаживая её внешнюю сторону. Умути задержал ладонь у скулы, а большой палец вновь опустил к губам. Осторожно, почти лениво, он проверил контур верхней, затем нижней губы. Их дрожь была слишком явной, чтобы её игнорировать. — Открой, — сказал он тихо, не повышая голоса. И Руи покорился: словно по щелчку он стал следовать шепоту приказа — его губы распахнулись, а разум уже вещал что делать, опережая события. Палец лениво, нарочито оттягивая момент и развлекая искусителя, прошелся по влажной слизистой губ, хватая нижнюю и несильно оттягивая, прежде чем проникнуть глубже, под власть языка. Руи знал как поступить, он словно рыбка, пойманная на крючок, обхватил его, поймал, накрыл как последний шанс выпросить награду в виде извращенной милостыни и явления высшей степени наслаждения. Он облизывал, обсасывал, имитировал оральное проникновение и процесс, выжидающе смотря на Умути снизу вверх, — вопиющая наглость. Он чувствовал давление на свой язык, как с ним играют, подчиняют, удерживают. Он каждый раз покорно открывал рот и ждал удовлетворенного вердикта господина. И он услышал. Ему не нужны были касания, внимание к телу, поцелуи и движения, он сфокусировался лишь на одном, на звенящей цели — коснуться его, принять, слиться воедино и дать свободу им обоим, снести головы и воссоздать воедино, делая их до отвращения ближе и роднее. Умути смотрел на Руи, и впервые за долгое время в его груди что-то болезненно сжалось. Не от ярости, не от желания власти, а от того, как отчаянно и преданно Чэнь искал одобрение. Его дерзость — внешняя, нарочитая — скрывала страх и боль, ту же самую, что Умути много лет носил внутри себя и никому не показывал. Он видел, как дрожат плечи Руи, как тот старается держаться, как будто любое неверное движение сломает хрупкое равновесие между ними. И вместо холодной строгости, которая у него обычно возникала в такие моменты, пришло другое — тихая мягкость, что-то почти заботливое. Умути медленно опустился ниже, чтобы очертить границу между властью и поддержкой, между контролем и принятием. Он опустил руку и едва коснулся подбородка Руи, совсем легко, чтобы тот почувствовал не приказ, а присутствие. — Достаточно, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни тени раздражения. Он заметил, как эти слова медленно оседают на Руи, немного расслабляют его, дают глоток воздуха. И тогда Умути позволил себе то, чего не позволял никому. Он обвел пальцем края татуировки у себя внизу живота — той, к которой всегда относился как к чему-то личному, сакральному, затем — пирсинга на пупке, украшения, смысл которого понимал только он, к которому никто и никогда не прикасался. Все эти дни он запрещал кому-либо даже приближаться к этим частям его тела. Никто не имел права. Это были его границы, его память, его защита. Одну часть тела уже изучил Руи, пробегаясь языком по свежей тату, а вот вторую часть… Но сейчас он выпрямился, взял руку парня и осторожно подвёл её ближе. — Только ты, — сказал он тихо, почти не слышно. — Сейчас… можешь. Он не нуждался в объяснениях. Не хотел драматичности. Просто знал, так он сможет дать Руи то, что ему сейчас действительно важно — ощущение доверия, место рядом, признание его значимости. Для всех остальных эти касания были бы запретом, для Руи — стали исключением. И Умути не сожалел. — Трогай. Только ты. Пальцы едва коснулись пирсинга, Умути не отстранился, напротив, — его мышцы под чужой ладонью расслабились, как будто он впустил не только прикосновение, но и самого Руи. Он наблюдал за ним сверху вниз — спокойно, терпеливо, будто давая младшему возможность собраться. Сначала тот опешил. Прекрасное, желанное, невероятно притягательное — он получил дозволение, сорвал джекпот и вытянул счастливый билет, отворяющий ворота в запретный сад единственного земного рая. Нежное, почти невесомое, первое касание и томный вздох над ним, и Руи сорвался. Одним рывком за бёдра он притянул парня ближе, оставляя их совсем без шанса на расстояние и границы, и вовсе наплевав на веление мастера не шевелиться. Его язык, горячий, мокрый от слюны, примкнул к украшению, очерчивая его узор , заставляя двигаться, прокручиваться и проникать глубже, натягивая бархатную кожу. Его мысли искрились, сознание уходило, а удовлетворение восходило на пик горы; он стал избранным, он стал тем, кому позволили быть первым и единственным вторгающимся в надорванный пузырь личного пространства, тот кого допустили до контакта, отдачи и этого похабного проникновения под плоть, прямо в душу. Он чувствовал и видел как содрогаются мышцы живота Умути, улавливал его сбивчивое дыхание и ощущал, никогда до этого ни разу не дрожавшую, руку на затылке, что наматывала пряди на кулак, но не отодвигала. Его голову прижали ближе, его приглашали, прямо и молча прося большего, приказывая, им были удовлетворены и запрещали останавливаться, и он не мог отказать. Никогда не мог отказать Умути. Ни в чём. Руи продолжал, он закручивал серьгу в танец нового сольного стиля, упиваясь вкусом металла и впитав его насквозь. Он разгорячил украшение, сотворив нечто из мира аксессуаров и ювелирии в предмет одного, совсем не массового, поражения. Вогнав кончик прямо в глубь пупка, он перегнул — штанга прошлась по нерву и надорвала самый уязвлённый участок кожи. Внезапный вкус крови, протяжный стон сверху, резкий рывок за волосы и завершающий штрих в тату на самом нежном месте поясницы. Увидев лицо Умути он кончил, его губы распахнулись, но лёгкие забыли как дышать, его глаза были прикованы к нему, абсолютно стирая всё прочее на фоне, сердце бешено билось, а в голове взрывались фейерверки, отплясывающие ярко алыми искрами в честь свершения невероятного перед невозможным. Умути смотрел на него сверху вниз, видел его дрожь, его смятение, восторженность и оргазм, видел следы собственной крови на языке и понимал — причастие свершилось, сеанс окончен. Поднимая ослабевшего парня с кушетки, он прильнул к его уху, чтобы сказать лишь одно: — Теперь всегда буду брать тебя с собой в салон. Руи остались довольны.