Пэйринг и персонажи
Описание
Монстр. Он монстр. Монстр с лицом ангела, но все тело в крови. Он убивал. Он пытал. Как ему поможет бывший солдат и маг? Они его не поймут. Но они не просто люди. Они просто помогают.
Пролог
09 апреля 2026, 01:24
***
-Так как тебя называть? -Зови меня Эли. А тебя? -Как будто ты не знаешь моего имени–с усмешкой ответил мужчина –Но можешь называть меня Тони.***
— Ты достала? — спросил он, и голос его прозвучал тише обычного — в этой тишине лаборатории даже шёпот казался громогласным. Женщина кивнула — резко, несколько раз, будто пытаясь убедить не столько его, сколько саму себя, что всё прошло успешно. — Да. Всё чисто, никаких следов. Он ничего не заметил. Мужчина удовлетворённо кивнул, и на его тонких губах появилась редкостная улыбка — не та дежурная усмешка, которой он награждал подчинённых, а настоящая, почти торжествующая. — Молодец. Давай сюда. Он протянул руку, и Эли осторожно передала ему контейнер, будто драгоценность, от которой зависели жизни миллионов. Мужчина поднял колбу к свету, поворачивая её так и этак, рассматривая содержимое с благоговением, которое граничило с религиозным экстазом. — С его помощью мы создадим новое оружие. Это будет самое лучшее оружие! — произнёс он, и в голосе его зазвучали нотки, которых Эли никогда раньше не слышала — нечто среднее между восторгом и безумием. — Гидра наконец-то сможет сделать то, к чему мы стремились десятилетиями! Он повернулся к ней, и глаза его горели таким огнём, что Эли невольно сделала шаг назад. Но любопытство пересилило страх, и она рискнула уточнить, хотя внутренний голос подсказывал, что лучше промолчать: — Но почему именно ДНК Старка? Мужчина дёрнул плечом — резко, раздражённо, будто она задала самый идиотский вопрос в его жизни. Он даже не посмотрел в её сторону, продолжая любоваться контейнером, но голос его стал ледяным и колючим. — Ты что, дура? — спросил он таким тоном, будто сам факт существования подобного вопроса оскорблял его. — Только у Старков бывают дети-гении! Благодаря ему у нас будет самый умный ребёнок! С его интеллектом мы сможем совершить такое! Эли тут же смешалась, почувствовав, как кровь приливает к щекам. Она опустила глаза, теребя край своего белого халата, и пробормотала, запинаясь на каждом слове: — Да, прошу прощения. Я не подумала. Мужчина наконец оторвал взгляд от контейнера и посмотрел на неё — тем взглядом, которым смотрят на насекомое, случайно заползшее на стол. В этом взгляде было столько пренебрежения, что Эли захотелось провалиться сквозь землю. — Ты вообще никогда не не думаешь, — бросил он ледяным тоном, от которого в лаборатории словно упала температура. — Только для траха годишься. Он махнул рукой — небрежно, будто отгонял надоедливую муху. — Все идите отсюда. Ты мне мешаешь. Эли открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала и, опустив голову, вышла, тихо притворив за собой тяжёлую металлическую дверь. В коридоре она остановилась, прижалась спиной к холодной стене и несколько минут просто стояла, глядя в потолок, пока на глаза не навернулись слёзы — не от обиды даже, а от какого-то глухого, беспросветного отчаяния, которое она не могла объяснить даже самой себе.***
Совсем иная атмосфера царила в комнате этажом ниже — здесь, в детской, стены были выкрашены в мягкие серые тона, на кровати лежала игрушечная панда с оторванным ухом, а на полу валялись кубики. Маленький мальчик, внешне похожий на трёхлетнего, сидел на коленях перед зеркалом во весь рост и разглядывал себя с искренним недоумением, которое никак не вязалось с его возрастом. Он наклонял голову то в одну сторону, то в другую, щупал свои уши, потом трогал хвост — длинный, гибкий, с кисточкой на конце, который высовывался из-под коротких шорт и нервно подёргивался. — А почему у меня хвост? — спросил он наконец, и в его голосе звучало не испуг, а живое, чистое детское любопытство. — Я котёнок? Мальчик и правда был необычным — настолько, что любой посторонний, случайно заглянувший в эту комнату, замер бы в изумлении, а потом, вероятно, закричал или упал в обморок. Половина его внешности была белой: белая кожа, бледная, почти прозрачная, сквозь которую на щеках просвечивали тонкие голубоватые венки; белые волосы, мягкие, как пух одуванчика, спадающие на правую сторону лица; белые ресницы, длинные и пушистые, обрамляющие глаз, который сиял ярко-голубым цветом, напоминающим небо в ясное утро. Вторая же половина тела оказалась чёрной: кожа насыщенного тёмного оттенка, бархатистая, как ночь; волосы угольно-чёрные, с синеватым отливом, густые и непослушные; а глаз имел такой тёмный коричневый оттенок, что казался просто чёрным пятном, лишённым глубины и блеска. Граница между двумя половинами проходила ровно посередине — от центра лба, через переносицу, к губам и дальше, вниз по шее, и была настолько чёткой, будто кто-то взял двух разных детей и аккуратно сшил их вместе. На этом странности не заканчивались — на макушке у мальчика росли кошачьи уши, пушистые и подвижные, окрашенные в цвет соответствующей стороны тела: правое — белое, левое — чёрное. Они постоянно двигались, поворачивались на каждый звук, прижимались, когда ребёнок пугался, и поднимались, когда он радовался. Из-под шорт, которые то и дело сползали набок, потому что хвост не помещался в штанины, выглядывал длинный хвост с пушистой кисточкой на конце — чёрно-белый, как и всё остальное, с чёткими полосами, переходящими одна в другую. Мужчина, стоявший рядом — коренастый, с грубым лицом и маленькими колючими глазками, — ответил без тени сочувствия, будто объяснял ребёнку, почему трава зелёная, а небо голубое. Голос его звучал плоско и безразлично. — Почти. Ты оружие. Ты получеловек. В твоей ДНК есть ДНК кошки. Поэтому у тебя такая внешность. Мальчик нахмурился — его разноцветные брови сошлись на переносице, и на лбу образовалась смешная складка. Он хотел спросить что-то ещё, но мужчина не дал ему времени. — А сейчас нам надо идти тренироваться. Пошли, у тебя урок по стрельбе. А потом Зимний солдат заберёт тебя на тренировку по рукопашному бою. С этими словами он грубо схватил мальчика за шкирку — пальцы впились в тонкую кожу, оставляя красные отметины — и рывком поставил его на ноги, так что ребёнок едва не упал. Никакой аккуратности в его движениях не было, никакой нежности — только грубая сила и нетерпение. Мальчик попытался возразить, в его разноцветных глазах заблестели слёзы, и он всхлипнул: — Но Хозяин! Я же уже тренировался сегодня на пистолетах! Однако мужчина, не слушая, закричал так громко, что эхо разнеслось по коридору: — Пошёл, я сказал! Ты что, хочешь опять без еды остаться!? И, не дав ребёнку ответить, со всего размаха ударил его по голову — тяжёлой ладонью, наотмашь. Мальчик пошатнулся, на глазах выступили слёзы, но он не заплакал — только прикусил губу и зашагал следом, опустив голову и поджав хвост, который волочился по полу, как у побитой собаки.***
В тренировочном зале царил полумрак — единственным источником света служили узкие лампы под потолком, которые гудели с неприятным высоким звуком и иногда моргали, заставляя тени плясать на стенах. Пол был бетонный, холодный, с нанесённой разметкой для спаррингов, и пахло здесь потом, железом и чем-то ещё — чем-то кислым, медицинским, от чего у неподготовленного человека закружилась бы голова. В центре зала снова встретились двое: мужчина с железной рукой — тот самый Зимний солдат, которого мальчик ласково называл Зимой, — и маленький двухцветный ребёнок. Зимний солдат был высоким, широкоплечим, с жёсткими чертами лица и холодными голубыми глазами, которые, казалось, никогда не улыбались. Его левая рука была сделана из тёмного металла, с видимыми сочленениями и швами, и тускло поблёскивала в полумраке, когда он поднимал её для защиты или атаки. Они дрались всерьёз, хотя разница в силе и размерах казалась непреодолимой — взрослый мужчина весом под сто килограммов и ребёнок, который едва доставал ему до пояса. Мальчик отчаянно пытался атаковать, нанося быстрые, точные удары, которым его учили долгие месяцы тренировок: прямые в корпус, апперкоты, боковые, удары локтями и коленями. Но мужчина легко отражал каждую атаку, словно играючи — блокировал, уклонялся, уходил в сторону, даже не запыхавшись. Его железная рука смыкалась вокруг детских кулаков, не давая им двинуться, а затем отпускала, позволяя продолжить. Спустя пару минут Зимний солдат сделал подсечку — быстро, почти неуловимо, и мальчик, не удержав равновесия, рухнул на бетонный пол с глухим стуком, от которого у него перехватило дыхание. Боль пронзила колено и локоть, но ребёнок даже не пискнул — он привык к боли за эти годы. Мальчик попробовал мгновенно вскочить и продолжить нападение, сгруппировавшись и оттолкнувшись руками от пола, но не успел — мужчина навалился сверху всей своей массой, заблокировав крошечные руки и прижав их к бетону. Железные пальцы сомкнулись на запястьях, не давая пошевелиться, и мальчик забился, как рыбка, выброшенная на берег. — Ну Зима! Так нечестно! — запричитал мальчишка, отчаянно извиваясь под тяжестью взрослого. Его хвост хлестал по полу, поднимая мелкую пыль, а уши прижались к голове. — Ты тяжелее меня в сто раз! Как я должен выкручиваться, если ты меня просто придавил!? Как бы он ни старался, выбраться не удавалось — каждое движение только сильнее загоняло его в ловушку. Он дёргался, пытался подмять ноги под себя, чтобы оттолкнуться, но мужчина легко парировал и эту попытку, перенеся вес ещё ниже. И тогда мальчик, захныкав, сдался — обмяк, перестал сопротивляться и выдохнул с обречённостью, совсем не детской: — Ну всё, всё! Я сдаюсь! Зимний солдат чуть помедлил, будто проверяя, не обманывает ли его ребёнок, а потом ответил с лёгким укором, который, впрочем, не звучал зло — скорее устало, по-отечески: — Нда... И что мне с тобой делать? Ладно, перерыв пару минут, и продолжим отрабатывать удары. У тебя плохо получаются удары снизу. Он поднялся с ребёнка — легко, пружинисто, будто минуту назад не лежал на полу всей своей тяжестью, — и протянул ему руку, широкую ладонь с длинными пальцами. Мальчик с радостью ухватился за неё обеими руками, и мужчина одним рывком поставил его на ноги, так что ребёнок даже подпрыгнул. Вдвоём они направились к тумбочке с водой, стоящей в углу зала рядом со скамьёй. Мальчик сразу забрался на неё, свесив ноги и принявшись болтать ими в воздухе — левая в чёрном кеде, правая в белом. Он взял бутылку с водой, открутил крышку и сделал несколько жадных глотков, расплескав половину на футболку. Мужчина, усмехнувшись, начал пить из своей бутылки, краем глаза наблюдая за малышом, который теперь крутил в руках крышку, зажав её между ладонями и вращая, как маленькую планету. Несколько минут прошли в тишине — только слышно было, как гудели лампы под потолком и где-то далеко, за стенами, работали вентиляторы. Потом тишину нарушил детский голос — тихий, почти шёпот, но в этом шёпоте слышалось что-то такое, от чего Зимний солдат напрягся. — Зима... Мужчина повернулся всем корпусом, поставив бутылку на пол и сложив руки на коленях. Он смотрел на ребёнка внимательно, серьёзно, без обычной своей отстранённости. — А наверху... Как там? — спросил ребёнок, но его глаза смотрели в пустоту, прямо перед собой, не фокусируясь ни на чём конкретном. Ноги продолжали бездумно болтаться, создавая однообразный ритм — вверх-вниз, вверх-вниз, а пальцы играли с крышкой от бутылки, перебирая её зубчатый край. Зимний солдат на пару секунд замер, обдумывая ответ. Он видел эту тоску в глазах ребёнка — тупую, ноющую, которая въелась в душу за годы подземелья. Он слышал этот вопрос уже много раз, в разных формах, но каждый раз ему становилось не по себе. Затем он спросил, чуть наклонив голову, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного: — А зачем тебе это? Так наверх хочешь? И тут мальчика прорвало — как прорывает плотину, которую слишком долго латали. Слёзы хлынули из его разноцветных глаз, голос сорвался на крик, в котором смешались гнев, обида, тоска и ещё что-то такое, что Зимний солдат не мог разобрать. — Да мне скучно! — закричал ребёнок, и крик его отразился от бетонных стен, многократно усиливаясь. — Я не могу уже! Столько лет тут сижу, и всё равно наверху не был! Я даже не знаю, как выглядит небо! Я никогда не видел солнца! Только эти лампы, эти стены, этот запах! Я хочу на улицу! Я хочу увидеть траву, деревья, облака! Я хочу почувствовать ветер! Я хочу... я хочу быть нормальным ребёнком! Он замолчал так же внезапно, как и начал, и закрыл лицо руками, вздрагивая от беззвучных рыданий. Хвост его обвился вокруг ноги тумбочки, уши прижались к голове, и весь он казался таким маленьким и несчастным, что у Зимнего солдата сжалось сердце — если, конечно, у него вообще было сердце после всего, что с ним сделали. Мужчина рассмеялся — но не зло, не насмешливо, а как-то грустно, по-своему. Он положил тяжёлую руку на голову ребёнка, провёл по мягким волосам, путаясь в них пальцами, и с силой растрепал, как делал всегда, когда хотел успокоить мальчика. Мальчик тут же завозился, отвлекаясь от слёз, и принялся отталкивать чужую руку: — Ты что творишь, Зима?! Ты мне так всю причёску испортишь! Он отодвинул чужую ладонь, вытирая слёзы свободной рукой, и принялся обиженно поправлять волосы, приглаживая их ладошками и дуя на непослушную чёлку. Зимний солдат смотрел на это представление, и уголки его губ поднимались в улыбке — редкой, почти незаметной, но тёплой. Потом он стал серьёзным, и его голос зазвучал низко и весомо, как наказ, который нельзя нарушить. — Котёнок. Когда-нибудь ты сможешь выйти на поверхность. И будешь самым лучшим солдатом. Сейчас тебе просто рано. Тебе всего лишь семь. Будь терпелив. Он замолчал на секунду, обдумывая что-то, а потом добавил: — В своё следующее задание я привезу тебе что-нибудь, хорошо? Он снова потрепал парня по голове — на этот раз мягче, осторожнее, и мальчик, не говоря ни слова, обнял его. Обнял за шею, прижавшись всем телом, уткнувшись лицом в плечо, и замер. Так они и стояли несколько минут — мужчина и ребёнок, оружие и оружие, два создания, которых мир сделал такими, какие они есть, и которые нашли друг в друге что-то вроде семьи. Хвост мальчика медленно поднялся и обвился вокруг руки мужчины, как будто пытался удержать этот момент подольше. — Ну всё, — сказал наконец Зимний солдат и похлопал ребёнка по затылку. — Пошли, нам ещё приёмы отработать. Он поставил мальчика на пол, и они снова вышли в центр зала, приняв боевые стойки — взрослый мужчина, серьёзный и собранный, и маленький ребёнок, на щеках которого ещё блестели следы слёз.***
Месяц спустя паренёк сидел в своей комнате — такой же пастельной, с пандой без уха и кубиками на полу, но теперь на кровати, скрестив ноги, и с неподдельным интересом рассматривал карты, которые Зима привёз с очередного задания. Карт было много — целая колода, потёртая по краям, с загнутыми уголками, но от этого не менее интересная. На одних были нарисованы цифры, на других — картинки: листочки, сердечки, какие-то короли в коронах и дамы в пышных платьях. Разноцветные глаза — один ярко-голубой, другой тёмно-коричневый — скользили по изображениям с такой жадностью, будто перед ним было не развлечение, а карта сокровищ. Вот семёрка, вот двойка, а здесь нарисован листочек, а тут — сердечко, красное, как кровь. Он изучал их уже полчаса, перебирая и раскладывая в разные комбинации, когда в комнату зашёл мужчина с железной рукой. На Зимнем солдате была чёрная тактическая форма, ещё влажная после дождя, и пахло от него озоном, порохом и чем-то ещё — уличной свежестью, которую ребёнок не мог определить, потому что никогда её не нюхал. Мальчик тут же радостно улыбнулся, и на его лице засияли обе половинки — белая и чёрная, будто две улыбки в одной. Зимний солдат ответил улыбкой — усталой, но искренней, — и подсел на кровать, отчего матрас прогнулся под его весом. Ребёнок без лишних слов перебрался к нему на колени, устроившись спиной к мужской груди, и прижался затылком к его плечу. Хвост его расслабленно свесился вниз и слегка покачивался из стороны в сторону, как маятник. Зимний солдат начал терпеливо объяснять: какие у карт значения, как в них играть, какие комбинации ведут к победе, а какие — к поражению. Он показывал на примерах — выкладывал карты на одеяло, составлял пары, объяснял, почему туз бьёт короля, а шестёрка — самая слабая. Мальчик слушал, раскрыв рот, иногда переспрашивал, иногда кивал, иногда задавал вопросы, на которые Зимний солдат не всегда знал ответ, но старался найти. Так прошло несколько часов — в этом тесном, тёплом молчании, нарушаемом лишь тихими пояснениями, шуршанием карт и мерным дыханием двух существ, которые нашли покой в обществе друг друга. Мальчик начал клевать носом, прижимаясь спиной к мужской груди, и Зимний солдат уже собирался уложить его спать, когда в дверях появился другой мужчина. Это был Хозяин — в белом халате, накинутом поверх тёмной водолазки, в очках на переносице, которые поблёскивали в тусклом свете комнаты. Он выглядел лет на сорок или даже пятьдесят — трудно было определить, потому что его лицо, гладкое и безмятежное, не имело морщин, но глаза выдавали возраст: в них была какая-то древняя, неподвижная пустота, как у человека, который видел слишком много и перестал удивляться. Мальчик мгновенно вскочил с колен Зимы, и сонливость его как рукой сняло — он выпрямился, поправил футболку и подбежал к двери, глядя на Хозяина снизу вверх с таким обожанием, которое могло принадлежать только щенку или очень преданному ребёнку. — Хозяин! Зачем вы тут? Мне снова надо на процедуры? — спросил он, и голос его дрожал — не от страха, а от предвкушения, от желания угодить. Хозяин ответил, погладив ребёнка по голове между ушек — большим пальцем, медленно, несколько раз, от лба к затылку. Прикосновение было мягким, почти нежным, но в этой нежности было что-то змеиное, липкое. — Да. Тебе надо будет пойти со мной. Я придумал, как можно сделать тебя ещё сильнее. В его глазах зажглись нехорошие, хищные искорки — жёлтые, как у волка в темноте, — но мальчик, словно котёнок, потянулся к ладони, закрыл глаза и замурлыкал, не замечая ничего дурного. Ему было тепло и спокойно, и он не видел того, что видел Зимний солдат, сидевший на кровати. А Зимний солдат видел слишком много — он видел, как Хозяин смотрит на ребёнка, как облизывает губы, как пальцы его слегка подрагивают от нетерпения. Он видел всё это и сильно сжал губы так, что они побелели, а железные пальцы впились в край матраса, прорывая ткань. Он поднялся, молча, не сказав ни слова, и прошёл мимо, даже не взглянув на Хозяина — только на ребёнка, на его счастливое лицо, на его хвост, который радостно вилял, — и направился в свою комнату, сжимая кулаки так, что костяшки хрустнули. А ребёнок даже не обратил на это внимания — все его мысли, вся его душа были поглощены Хозяином, который взял его за руку и повёл по длинному, тускло освещённому коридору.***
В лаборатории, сверкающей металлом и экранами, мальчик с восторгом демонстрировал новую способность. Лаборатория была огромной — не меньше тренировочного зала, — и вся заставлена аппаратурой, назначение которой мог понять только специалист. Здесь были центрифуги, микроскопы, какие-то колбы с разноцветными жидкостями, мониторы, на которых бежали графики и цифры, и главное — большой прозрачный цилиндр в центре, наполненный бледно-зелёной жидкостью, который использовался для самых опасных экспериментов. — Хозяин! Смотрите, как я могу! — закричал мальчик, подпрыгивая на месте от нетерпения. Он закрыл глаза, сосредоточился, и начал исчезать — медленно, чернильно, будто кто-то стирал его с реальности ластиком. Сначала стали прозрачными кончики пальцев, потом ладони, потом руки, потом ноги, потом туловище — всё это таяло на глазах, превращаясь в полупрозрачный силуэт. И лишь улыбка оставалась на месте дольше всего — белая полоска зубов, парящая в воздухе, как у чеширского кота из книжки, которую ему никогда не читали. Но спустя пару секунд исчезла и она — и мальчика не стало вовсе, только лёгкое колебание воздуха там, где он только что стоял. А затем, через мгновение, он материализовался в метре от прежней точки — сначала появилась улыбка, потом глаза, потом всё остальное, будто кто-то проявил фотографию в тёмной комнате. Учёный смотрел на это с блаженной радостью, и на его лице появилось выражение, которое бывает только у творца, увидевшего, что его творение работает. Он сразу же подхватил ребёнка — под мышки, как котёнка, — поставил на металлический помост и начал прикреплять к его телу десятки проводов. Одни были тонкие, как волоски, с маленькими присосками на концах — их он лепил на виски, на грудь, на руки. Другие — толстые, в резиновой оплётке, с металлическими зажимами — их он цеплял к запястьям и лодыжкам. Мальчик терпеливо стоял, не дёргаясь, только уши его вздрагивали каждый раз, когда холодный металл касался кожи. Когда всё было подключено, учёный уставился в экран, где побежали графики и цифры — пульс, давление, уровень нейронной активности, какие-то ещё параметры, которых мальчик не понимал. И принялся снова и снова делать расчёты, бормоча что-то себе под нос — то ли формулы, то ли проклятия, то ли молитвы. — Хорошо... очень хорошо... амплитуда в пределах нормы... частота повышена, но допустимо... надо увеличить дозу... нет, сначала проверить реакцию на раздражители... Он ходил вокруг помоста, щипал ребёнка, проверяя реакцию на боль, светил фонариком в глаза, заставлял сжимать и разжимать пальцы. Мальчик выполнял всё без вопросов, только иногда вздрагивал, когда становилось особенно больно.***
Мужчина в халате приковывал к креслу подросшего юношу. Кресло было металлическим, холодным, с широкими подлокотниками и высокой спинкой, и стояло оно в центре всё той же лаборатории, окружённое аппаратурой. Молодой человек, на вид лет двенадцати-тринадцати, сидел спокойно, даже улыбался, разглядывая комнату: столик со шприцами и склянкой, наполненной белой жидкостью, которая переливалась под светом ламп, большой экран напротив, зеркальное окно слева — за которым, он знал, всегда кто-то наблюдает, — и единственный выход, тяжёлая герметичная дверь, закрытая на электронный замок. Мужчина, закончив фиксировать руки и ноги — широкими ремнями из чёрной кожи, которые затягивал так сильно, что они впивались в кожу, — отошёл, осмотрел творение, кивнул, удовлетворённый своей работой. А затем обошёл кресло и начал заковывать шею — массивным металлическим ошейником с мигающим красным светодиодом. Получеловек послушно выгнул шею, подставляя её, и даже помог застегнуть ошейник, оттянув волосы вверх, чтобы они не попали под замок. Учёный погладил парня между ушек — туда, где росла самая мягкая шерсть, — и отошёл к инструментам, на ходу надевая резиновые перчатки, которые натянулись на пальцах с тихим хлопком. — Так, а теперь попробуй вырваться, — бросил он, даже не глядя на подопытного — голос его звучал рассеянно, будто он размышлял о чём-то постороннем. Юноша задёргал конечностями — сначала слабо, пробуя, потом сильнее, с нарастающей силой. Ремни натянулись, кресло заскрипело, но не поддалось. Он попытался повертеть головой, но ошейник держал мёртво, не давая двинуться ни на миллиметр. Его хвост хлестал по подлокотнику, оставляя царапины на металле, а уши прижались к голове, и он заскулил — тихо, жалобно, по-звериному. — Хозяин, ничего не получается, — похныкал он, и в его голосе слышалась не паника, а скорее разочарование — ему хотелось быть сильнее, хотелось угодить, но тело подвело. Мужчина обернулся — на его губах застыла кровожадная улыбка, от которой у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах. В руке он держал шприц с белой жидкостью — длинную иглу, из кончика которой вытекла одна прозрачная капля. Он подошёл, взял руку мальчика, протёр внутренний сгиб локтя спиртовой салфеткой — холодной, пахнущей спиртом и чем-то ещё, химическим, — и вколол содержимое прямо в вену, медленно нажимая на поршень. Белая жидкость потекла по прозрачным стенкам шприца, смешиваясь с кровью, и мальчик почувствовал, как по телу разливается жар — сначала в руке, потом в плече, потом во всём теле, до самых кончиков пальцев. А затем в ту же руку, чуть выше локтя, он воткнул катетер — толстую пластиковую трубку, от которой пошла прозрачная линия к капельнице, подвешенной на штативе. В капельнице была бледно-зелёная жидкость, которая пузырилась и переливалась, и она начала капать — раз, два, три, — медленно стекая по трубке в тело. — Такс... Чешир, — сказал учёный, наклоняясь к самому лицу паренька так близко, что мальчик чувствовал его дыхание — кислое, с запахом кофе и табака, — тебе надо смотреть в этот экран и не отводить взгляд. Ты понял меня? Его глаза за толстыми стёклами очков были большими и немигающими, как у змеи перед броском. — Я понял, Хозяин! — с улыбкой ответил двухцветный, и улыбка его была такой же яркой и искренней, как всегда, будто его не приковали к креслу и не вкололи в вену неизвестную жидкость. Мужчина ещё раз погладил его — на этот раз по щеке, костяшками пальцев, провёл по скуле, по подбородку — и вышел, тяжело ступая по металлическому полу. Дверь за ним закрылась с герметичным шипением, и мальчик остался один — прикованный к креслу, с капельницей в руке, с ошейником на шее. Через минуту на экране замелькали картинки — сначала чёрно-белые, потом цветные, — и зазвучал голос, механический, лишённый интонаций, который читал что-то на неизвестном языке. Мальчик смотрел с предельной серьёзностью, не отрываясь, не моргая, даже когда слёзы потекли из глаз от напряжения. А в соседней комнате, за зеркальным окном, учёный наблюдал за ним через стекло — стоял, сложив руки за спиной, и злобно улыбался, глядя, как на мониторах меняются графики и цифры. — Ты станешь самым лучшим оружием, — прошептал он, и голос его был полон такого экстаза, какого не бывает у нормальных людей. — Благодаря тебе Гидра наконец-то сможет захватить этот мир.***
В сознании мальчика поселился хаотичный шёпот, нарезанный и бессвязный, как разбитое зеркало, которое никак не собрать заново. Шёпот этот звучал всегда — когда он ел, когда тренировался, когда пытался уснуть, когда просыпался. Он был везде: в стенах, в полу, в воздухе, в собственной голове, и от него нельзя было спрятаться. Ты монстр... Двенадцать... Оружие... Монстр... Декабрь... Осень... Ты должен слушаться... Ты оружие... Я оружие... Монстр... Гидра лучшая... Хайль Гидра... Оружие... Я оружие... Среда... Я монстр... Ты должен пойти на всё ради Гидры... Хозяин — глава... Ты только исполняешь приказы... Двенадцать... Декабрь... Март... Июнь... Ненужный... Монстр... Земля... Эти слова пульсировали в голове, въедаясь в подсознание, как кислота въедается в металл. Они стирали личность — ту, что была, ту, что могла бы быть, — и заменяли её чем-то другим: послушным, опасным, лишённым собственной воли. Мальчик иногда пытался бороться — затыкал уши, кричал, бился головой о стену, — но шёпот не исчезал. Он был внутри, и от него нельзя было избавиться, как нельзя избавиться от собственной тени. Но время шло — дни, недели, месяцы, годы, — и мальчик превратился в подростка. Он вытянулся, стал выше, плечи его расширились, но худоба осталась — та особая худоба, которая бывает у тех, кто много тренируется и мало ест. Его чёрно-белые волосы отросли и теперь падали на плечи, а кошачьи уши торчали из-под капюшона, который он никогда не снимал.***
Он бегал по огромному тренировочному залу — такому же, как в детстве, но в несколько раз больше, с более высокими потолками и более современным оборудованием, — разбрасывая на своём пути игральные карты. Карты летели из его рук веером, плавно кружась в воздухе, и ложились на пол, образуя замысловатые узоры. Он бежал, прыгал, взлетал и кувыркался в воздухе, как акробат. А затем резко остановился, обернулся, поднял руку и щёлкнул пальцами — громко, звонко, так, что эхо разнеслось по залу. И все те карты, что остались за спиной, взорвались — не одновременно, а по очереди, одна за другой, создавая серию хлопков, медленных, коротких, но оглушительно громких. Взрывы были маленькими, но мощными — каждый срывал кусок бетонного пола, оставляя после себя дымящуюся воронку. Через несколько секунд всё кончилось, и в зале повисла тишина, нарушаемая только звоном в ушах и запахом гари. Из тени — из того места, где свет ламп не достигал пола, — вышел мужчина в белом халате. Он выглядел старше, чем в прошлый раз: волосы его поседели на висках, под глазами залегли тёмные круги, а пальцы дрожали — то ли от возраста, то ли от волнения. Он принялся хлопать в ладоши — медленно, торжественно, как на концерте. Подросток перевёл взгляд на звук, расплылся в улыбке и побежал к нему, перепрыгивая через воронки и разбросанные обломки бетона. На парне были длинные бесформенные чёрные штаны, закатанные до колен, и толстовка такого же цвета с накинутым капюшоном, из-под которого торчали кошачьи ушки — белое и чёрное, настороженные и подвижные. — Хозяин! Как вам? — спросил он, подбегая и останавливаясь в двух шагах, тяжело дыша после тренировки. — Я хорошо справляюсь? Мне уже можно на задание? Я так много тренируюсь! Я так хочу на задание! Мужчина погладил его по голове — между ушек, как всегда, — и произнёс, и голос его был мягким и ласковым, как у отца, который говорит с любимым сыном: — Я здесь как раз для этого. Сегодня ты получишь своё первое задание. Идём за мной. Он развернулся и направился к выходу, белый халат его развевался за спиной, как крылья. А парень тут же зашагал следом, вытащив из кармана небольшой кружок — металлический, размером с монету, с едва заметными насечками по краям. Он подбросил его вверх, и кружок, не долетев до пола, мгновенно трансформировался — сложился, разложился, защёлкал механизмами, — превратившись в доску, которая зависла в воздухе в нескольких сантиметрах от бетона, мерно покачиваясь. Юноша, встав на неё одной ногой, подтянулся и полетел за мужчиной в халате, бесшумно скользя над полом, и хвост его тянулся сзади, как шлейф. В коридоре, ведущем к комнате с заданиями, было темно и сыро — стены покрывала плесень, лампы мигали, и пахло здесь затхлостью и смертью. Но подросток не замечал этого — он летел на своей доске, улыбаясь во весь рот, и думал только о том, что наконец-то увидит небо и сможет угодить своему любимому Хозяину.***
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.