Безлуние

      В глазах Саске брат был похож на луну среди звезд. Его окружали сотни лучших, но он всегда среди них сиял ярче всех.       Самый талантливый. Самый красивый. Самый умный. Самый сильный. Самый достойный.       Каждый раз, когда Итачи достигал очередной вершины, Саске распирала гордость. Это его брат. Его. И однажды Саске пойдет по его стопам.       Он в это верил.       Пока не понял, как сильно заблуждался.       Итачи сиял ярче не только всех остальных, но и гораздо, гораздо ярче самого Саске. То, что брату давалось без труда, с минимальными вложениями сил и времени, почти играючи, требовало у Саске дней, а то и недель упорной работы. Очень быстро его ладони покрылись кровавыми, а затем и застарелыми, сухими мозолями. Несмываемая грязь забилась под обломанные ногти. Костяшки загрубели и сбились. А руки брата — с длинными тонкими пальцами, нежной кожей и ухоженными, блестящими ногтями — оставались мягкими и изящными. Словно Итачи вообще не знал, что такое тренировка.       Саске терял сознание от усталости на полигонах, безуспешно умолял брата позаниматься с ним хоть немного, объяснить, поправить, если он делает что-то неправильно. А Итачи ночами сбегал из дома и пропадал где-то с другом, возвращаясь иногда под утро и никогда не говоря Саске, где он был и чем занимался. Касался невесомо кончиками пальцев его лба и, улыбаясь отстраненно, обещал, что в следующий раз обязательно найдет для него время.       Но почти никогда не держал своего слова, лишь изредка уделяя ему внимание.       А Саске продолжал стараться, занимался от рассвета и до заката, стал лучшим в классе, но так и не смог достигнуть того же уровня.       Растущее разочарование в глазах отца ранило сильнее, чем клинок. Сочувствующая улыбка матери, когда она в очередной раз обрабатывала его травмы, не приносила облегчения, а лишь усугубляла отчаяние Саске — Итачи давно — очень давно — не приходил домой с синяками. Соседи, родственники, знакомые — все они говорили правильные слова, восхищались тем, какие сильные сыновья в их семье, ожидали от них великих достижений. Но Саске слышал то, что стояло за ними. Сравнения. Сожаления. Сомнения. И каждое слово попадало в цель гораздо чаще, чем его собственные сюрикены — в мишень.       С годами Итачи стал похож на луну еще больше. Такой же красивый, направляющий и холодный.       Абсолютно недосягаемый.       Саске смотрел на него и видел свет, который касался его, но к которому не мог прикоснуться он сам. Видел брата, который был рядом — и одновременно бесконечно далеко.       И все же, Саске продолжал его любить.       Саске стоял, прижавшись спиной к ледяной каменной стене.       Тишина давила на уши. Только что воздух сотрясался от звона их клинков, от рева подчиняющегося им пламени, от его отчаянных криков, от злых и едких провокаций Итачи, а теперь все стихло.       Каждая мышца в теле Саске ныла от усталости и перенесенной непомерной нагрузки. Кажется, пара ребер треснули — в груди монотонно тянуло и резко обжигало, едва он пытался вдохнуть полной грудью. Ноги дрожали, колени готовы были подломиться в любую секунду. В горле пересохло до медного привкуса, голова кружилась, и перед глазами мерцали темные пятна.       Саске чувствовал на своем лице кровавый след — темно-бордовую, липкую линию, бегущую от середины лба, через переносицу и вдоль носа до уголка губ. Кожа все еще помнила последнее нежное прикосновение Итачи.       Брат — бездыханный — лежал у его ног.       В нем не осталось ни завораживающей грации, ни пугающей силы, ни утонченной красоты. Он лежал, как сломанная кукла, лицом вниз, и это было похоже на розыгрыш или глупую шутку. Которыми, впрочем, Итачи не славился.       Саске попытался активировать шаринган, но глаза словно хлестнуло крапивной плетью — сил совсем не осталось, чакры едва хватило бы на пару самых простых техник. Зашипев от боли, он зажмурился и прижал к векам холодные пальцы.       Отдышавшись не сразу, он сложил печати, должные развеять иллюзию.       Мир даже не дрогнул. Ничто не изменилось: небо было таким же голубым, припудренным персиковым золотом лишь у самого горизонта, предвещая скорый закат; облака — белые и пушистые — все так же плыли в голубой вышине, похожие на хлопковые соцветия; руины старого убежища остались такими же серыми и безжизненными; каменная кладка за спиной все еще неприятно холодила кожу и от этого между лопатками свербело, а волосы на затылке шевелились; зеленые деревья шумели тихо вдалеке.       Итачи не шевельнулся.       Саске опустился на колени и дрожащей рукой прикоснулся к брату — ткнул его в бок недоверчиво, почти по-детски, и быстро одернул кисть, словно боялся ловушки.       Ничего. Никакой реакции.       Он положил пальцы на шею Итачи.       Пульса не было.       Даже самого слабого, хотя на секунду, дрогнув сердцем, Саске понадеялся, что чувствует его, но это лишь его собственное сердцебиение горячо отдавалось в усталых конечностях.       Желудок сжался. На глаза, против воли, против всего, во что он верил, в чем убеждал себя ночами, когда воспоминания становились особенно невыносимыми, против той ненависти, что он холил и лелеял в себе годами, навернулись слезы, и он заморгал часто, пытаясь их прогнать.       Саске аккуратно перевернул брата. Тот подчинился без малейшего сопротивления. Такой тяжелый… Его голова безвольно свесилась, когда Саске поднял его за плечи, поболталась из стороны в сторону, как расхлябанный шарнир, и завалилась назад, гулко — звук ударил по ушам — стукнувшись о землю затылком, прежде, чем парень смог уложить его на земле в более достойной позе.       Пустые глаза Итачи незряче были направлены вверх. Живой блеск уже покинул их — белки медленно высыхали, а вместе с ними мутнела и до черноты темно-серая радужка. Небо тускло отражалось в слепых зрачках, расширенных так, словно он смотрел на что-то приятное. Саске попытался закрыть их. Веки опустились легко, но тут же непослушно поднялись обратно. Он попробовал снова — с тем же результатом. Еще раз и еще. В конце концов, он надавил на его глаза руками, пытаясь удержать их закрытыми.       Саске колотило. Слезы неконтролируемо текли по его щекам, хотя он изо всех сил старался их сдержать. А на дрожащих губах медленно расцветала безумная, неудержимая улыбка. Он чувствовал ее — от нее болели щеки — и истеричный, громкий, отчаянный смех рвался из груди.       Брат действительно был мертв.       Итачи всегда вызывал у него спутанные чувства. Странные, непонятные и пугающие.       Неправильные.       — Братик! — Саске кричал в пустоту, упрямо шагая вперед, несмотря на сгущающиеся сумерки.       Солнце опустилось за горизонт куда быстрее, чем он рассчитывал, когда сбегал с заднего двора дома.       Еще недавно косые золотые лучи ярко подсвечивали лохматые лапки елей, чешуйчатые стволы скребущих небо сосен и плотные, одетые в янтарь, ветви лиственных деревьев, чьих названий Саске еще не выучил. Час назад осенний воздух был прозрачным и едва заметно искрился, приятно пах прелой листвой и был по-летнему теплым. Буквально только что небо было голубым, лишь едва задетым чернильной синевой на востоке, и редкие звезды и бледная луна, свесившая вниз рожки, казались сюрреалистичными среди похожих на взбитые сливки облаков.       А теперь темнело стремительно. Воздух становился каким-то мутным и вязким. Смотреть сквозь него было трудно — он гасил в себе последние отблески света, и очертания леса, куда он забрел, совершенно терялись. Пахло сыростью и гнилью, чем-то грибным и старым. Мрачные тени деревьев ползли к Саске, и в них он видел голодных монстров, так и норовящих схватить его за ноги.       Сердце колотилось где-то в горле. Глубокое, шумное дыхание прерывалось периодически короткими и испуганными всхлипами.       Температура быстро упала до некомфортных ощущений и, кажется, продолжала опускаться.       Но страшнее всего был туман. Он — густой и плотный, сероватый, напоминающий разбавленное в воде молоко — стелился по земле, медленно поднимаясь все выше и выше. Сначала он был Саске только по щиколотку, потом — по пояс, а сейчас незаметно поглощал его целиком. Мальчик брел сквозь него слепо, едва не врезаясь в деревья, когда они внезапно выныривали из белесой завесы; спотыкался через шаг, слыша, как глухо хрустят под ногами гниющие опавшие ветки; и, оглядываясь, видел как бледное марево стирает место, где он только что стоял.       — Братииик! — В голосе появились хнычущие нотки, но Саске поджал губы и взял себя в руки.       Холод постепенно забирался под шорты и рубашку. Зябкие мурашки ползли по коже, оставляя за собой колючий след. Пальцы на руках и ногах медленно замерзали — кончики покраснели, и он спрятал руки под мышками и проклинал про себя сандалии, которые носил, подражая брату. Мочки ушей начинали болеть, в носу хлюпало, а подбородок дрожал так, что зубы стучали.       Где-то вдалеке завыли волки. В ближайших кустах что-то хрустнуло.       Страх сковывал мышцы Саске, но он продолжал переставлять ноги, хотя, наверное, стоило уже смириться с тем, что он заблудился, и остановиться. Если он не будет уходить дальше, шансы, что его найдут — выше.       Мама наверняка волнуется — он обещал вернуться сразу после заката — но вряд ли уже сказала папе… Если он не найдет дорогу обратно в ближайшее время — быть беде. Луна не успеет дойти до пика, когда его начнет искать весь клан, а потом его наверняка накажут и посадят под домашний арест на пару недель точно.       Нет. Прежде, чем это случится, он должен найти его. Родители не будут ругаться, если узнают, что они все это время были вместе.       Саске шел за Итачи.       Из своего домика на дереве он видел как брат, кусая губы и пряча улыбку, улизнул с балкона дома — спустился ловко по старому клену, извинительно погладил дворовую кошку и тут же шугнул ее, чтобы она создала шум, и, взбежав по стене забора так легко, словно гравитации не существовало, удрал и направился в лес.       Саске никогда не видел брата — всегда спокойного и рассудительного — таким взбудораженным. За границами дома Итачи двигался быстро и не особо осторожно, а, добравшись до кромки леса, вообще перестал как-либо маскироваться и оставлял за собой следы.       Может, он вычитал что-то интересное в очередном старом свитке и теперь шел тренироваться? Итачи всегда узнавал что-то новое — почти каждый день — и он никогда не терял времени зря, стараясь как можно быстрее отточить знакомую пока только в теории технику до совершенства.       Естественно, Саске, подгоняемый любопытством, последовал за братом.       Первое время ему удавалось без труда отследить маршрут Итачи. Следы в мягкой подгнившей листве были отчетливыми и яркими, глубокие вмятины во мху сохраняли отпечатки обуви брата. Саске шел по ним, как по ниточке, чувствуя себя очень взрослым и умным, настоящим шиноби, достойным своей фамилии. Но постепенно, по мере углубления в лес, следы становились все менее разборчивыми, смешивались со звериными тропами, растворялись в тени деревьев. А в корнях старого дуба они пропали окончательно.       Саске остался один.       — Братик! — Глаза жгло, и злые, испуганные слезы все-таки потекли по щекам. — Итачи!       — Ох, ну чего ты кричишь? Всех белок перебудил… — Голос брата донесся откуда-то из-за спины.       Мальчик оглянулся резко.       Итачи стоял, расслабленно прислонившись плечом к стволу дерева. Но, заметив покрасневшие глаза младшего, он тут же встрепенулся и сделал взволнованный шаг вперед.       Саске шмыгнул и бросился к брату, прижимаясь лицом к его животу. Футболка Итачи быстро намокла. Мальчика мелко колотило.       — Ну что ты… Потерялся что ли? Все хорошо. Я тебя нашел. — Итачи присел, крепко обнимая брата, и погладил его по непослушным волосам. — Все хорошо…       Голос Итачи успокаивал, его тепло успокаивало, его близость успокаивала. Как только он появился, монстры, живущие в тенях исчезли, стихли страшные звуки и все, что казалось чужим и пугающим, просто перестало быть таковым. В руках брата Саске знал, что он в полной безопасности и никто его не обидит — Итачи сильнее всех, и его боятся и самые злые и большие чудовища.       Даже туман, казалось, начал рассеиваться.       Дрожащими пальчиками он вцепился в куртку брата и уткнулся носом в его шею, вдыхая запах Итачи.       И распахнул глаза удивленно.       Брат пах иначе. Совсем не так, как привык Саске, а он знал запах брата хорошо — очень хорошо — они часто спали в одной постели и до сих пор принимали вместе ванну. Но сейчас… Брат пах чем-то чужим. Чуть терпким и свежим, древесным и немного сахарным одновременно. Глубоким, насыщенным, ярким.       Взрослым.       Сжав кулаки на ткани, он осознал, что и куртка — мягкая и теплая спортивная кофта на молнии и с глубоким капюшоном — на Итачи чужая. Он такую никогда не видел в гардеробе старшего, да и велика она ему была на пару размеров, а брату, в отличие от Саске, давно не покупали одежду на вырост.       — Все в порядке? — Сверху, с толстой ветви одного из деревьев, почти беззвучно спрыгнул парень чуть старше Итачи.       Саске оглянулся.       У незнакомца было открытое лицо, высокие скулы, крупные, но аккуратные черты, добрые глаза и мягкая улыбка. Черные кудри топорщились на макушке, словно никогда не встречались с расческой. Двигался парень легко, почти развязно, шаги делал широкие и смотрел на братьев тепло, с какой-то странной нежностью.       Саске он сразу же не понравился.       — Да. Мой хвостик потерялся. — Итачи встал, кладя руки на плечи младшего и чуть сжимая пальцы. — Но теперь нашелся.       — Так ты у нас малыш-Саске… — Парень приблизился, склонился, заглядывая в лицо мальчика, и ласково положил ладонь на его голову.       Его рука была большой, теплой и мягкой. Не похожей ни на загрубевшие, пропахшие оружейным маслом ладони отца, ни на нежные и пахнущие домашней едой и хлопком руки матери, ни на прохладные даже в самый жаркий день — Итачи. К этой ладони хотелось прижаться. А еще… Она пахла так же, как сейчас пах Итачи. Той же яркой смесью водянистого парфюма, старого леса и чего-то пудрового и сладковатого, как рисовое тесто в пирожном. С тревожной, неопознаваемой и смущающей, плотной кожаной нотой где-то глубоко.       Внутри у Саске что-то кольнуло больно, сердце сжалось, а щеки вспыхнули. Незнакомое чувство охватило его мгновенно, заставив поджать губы и вынырнуть из-под чужой руки, мягко треплющей его волосы. Мальчик смущенно шагнул за ногу брата, сжал пальцами его штанину, и зло посмотрел на парня.       — Я не маленький! — Ему очень хотелось стукнуть незнакомца, пнуть его по ноге или поцарапать, сделать ему больно — чтобы ушел, но вместо этого он поднял глаза на старшего. — Пойдем домой, Итачи. — В голосе зазвучало что-то откровенно капризное и детское.       Брат удивленно опустил голову, глядя на младшего, прижавшегося к его бедру так тесно, что было уже неудобно.       — У меня немного другие планы, Саске… Я провожу тебя до опушки, а потом…       — Нет! — Мальчик сжал пальцы на ткани и Итачи неловко подтянул спадающие штаны. — Пойдем домой! Уже поздно и холодно, и мама приготовила рагу, она расстроится, если ты опять не придешь на ужин.       — Но… — Итачи поднял беспомощный взгляд на парня.       Незнакомец лишь махнул рукой.       — Идите. А то твой ревнивый хвостик взглядом во мне дырку прожжет.       Саске замер, смакуя новое слово.       Ревнивый.       Оно было таким странным, рычащим и дерзким… Оно обжигало что-то внутри, будоражило и волновало, заставляя сердце биться быстрее. Оно отдавало драмами, которые любила смотреть в кино и обсуждать с подругами мама. Оно кусалось и разъедало его.       И все-таки это было хорошее слово, если оно могло прогнать этого наглого парня.       Итачи потянулся снять с себя кофту, но незнакомец остановил его.       — Оставь себе. Мелкий прав, время позднее и уже не жарко. — Он заботливо поправил одежду на плечах Итачи, и от интимности этого жеста у Саске в груди что-то оборвалось, а в глазах потемнело, и ему захотелось укусить нахала.       Но брат — его гордый, недоступный и благородный брат, который даже маме давно не позволял к себе так прикасаться — не стал останавливать парня. Он улыбнулся ему мягко и перехватил его кисть, переплетая пальцы.       — Спасибо…       Мальчик смотрел на них и едва мог дышать. Как же Саске ненавидел этого парня… Всем своим юным сердечком, всей детской, пламенной, бессильной ненавистью.       Итачи взял брата за руку, посмотрел на него хмуро и снова присел перед ним.       — Холодный какой… — Он взволнованно потрогал уши младшего. — Давно здесь бродишь? Ты хоть маму предупредил, что в лес пошел? Хотя она бы тебя одного не отпустила, тем более так легко одетого…       Саске медленно покачал головой, пряча взгляд от брата. Глаза снова жгло.       — Я тебя искал… Думал, что ты тренироваться пошел…       — Ох, Саске… — Итачи прижался своим лбом к его. — Мы… В следующий раз обязательно, договорились?       — Ты всегда так говоришь, а следующий раз никогда не наступает. — Он шептал едва слышно, проглатывая целые слоги, стараясь не расплакаться.       Брат вздохнул глубоко.       — Поможешь мне? — Он посмотрел на парня, и тот уверенно кивнул.       Итачи все-таки снял кофту, передал ее незнакомцу и повернулся спиной к Саске. Младший, сразу поняв, что от него требуется, схватился за плечи брата. Итачи подхватил его под коленями и легко встал, словно Саске ничего не весил, подбросил пару раз игриво, устраивая удобнее.       Ноги мальчика болтались вдоль его боков.       Парень подошел к ним, накинул свою кофту на плечи Саске, завязал рукава на манер плаща под подбородком Итачи и, подумав, начал застегивать ее.       — Растянется же! — Итачи сделал шаг назад.       — И что? — Незнакомец усмехнулся и дернул за бегунок на молнии, застегивая ее до середины. — Зато так вы оба не замерзнете.       Он резко сократил расстояние между ними и коротким и быстрым жестом накинул глубокий капюшон на голову Саске. Ткань закрыла глаза и мальчик возмущенно завозился, пытаясь сбросить ее.       Когда ему это все-таки удалось, он увидел, что брат, покраснев и глубоко дыша, смотрит в землю, а незнакомец — довольный — стоит напротив и слизывает кровь с губы.       — Не при нем, Шисуи! — Итачи прошипел раздраженно, повернулся в сторону дома и, не прощаясь, зашагал вперед.       — До встречи! — Парень тепло улыбнулся им вслед и по-доброму махнул рукой.       Саске не удержался и показал ему язык.              Длинные ресницы на полуприкрытых веках Итачи — ему так и не удалось заставить его глаза закрыться полностью — бросали похожие на усталые круги тени на бледную кожу.       Саске прикоснулся к щеке брата — смахнул с нее налипшие песчинки и мелкую грязь. Итачи казался таким расслабленным, спокойным и умиротворенным. Почти счастливым. Словно всю жизнь нес непосильный груз, а сейчас наконец-то сбросил его и смог выпрямиться.       Выражение его лица злило — Саске хотелось разбить его, стереть с его губ эту застывшую мягкую полуулыбку. Но, одновременно, от одного взгляда на него, невыносимо хотелось выть — по-звериному тоскливо и отчаянно, на одной ноте, вкладывая всю свою боль в этот надрывный звук.       Внутри терпко и кисло тянуло незрелой вишней, и почему-то миг величайшего триумфа его жизни, миг, к которому он готовился и о котором мечтал, ощущался самой большой и горестной ошибкой.       Саске посмотрел на свои руки. На них не было крови.       Это была не победа.       По крайней мере — не его.       В ушах все еще звучали последние слова Итачи. Его извинения.       «Следующего раза не будет…»       Итачи знал, что умрет сегодня. Возможно, даже хотел этого и шел осознанно на этот шаг.       Непонимание мучало его, от этих мыслей сердце сжималось, и Саске охватывала необъяснимая паника, воздуха не хватало критично, до головокружения и потери ориентации, и дрожь пробирала все его тело. Сознание словно темнело — все, кроме мягкого голоса Итачи, из головы исчезало — и слезы неконтролируемо текли из глаз, застилая мир едкой, дрожащей завесой и кусая раздраженные щеки. В носу было мокро, а подбородок прыгал и ему пришлось поджать губы, чтобы скрыть это.       Саске стер ладонью кровь с подбородка Итачи и замер удивленно. Кожа брата была мягкой и нежной, почти сливочной. Как в далеком детстве, когда Саске просыпался среди ночи и долго и задумчиво смотрел на спящего рядом Итачи, любуясь его профилем, подчеркнутым серебристым сиянием луны. Иногда он выпутывал аккуратно руку из одеяла и прикасался к его лицу. Двигался кончиком пальца легко и нежно, по-детски неуклюже, от линии роста волос вниз — по гладкому лбу, высокой переносице и тонкому носу. А когда подушечка «срывалась с обрыва» и касалась его розовых губ, брат — проснувшийся в какой-то момент незаметно — быстро хватал его палец ртом и прикусывал. Не больно, игриво, только показывая, что он знает о шалости Саске.       Парень неуверенно положил кончик указательного на лоб Итачи и повел его вниз знакомой дорожкой. Невесомым движением обрисовал его профиль, смял губы — едва теплые, не способные ответить привычно — обвел их бледный контур, коснулся острого подбородка. Не чувствуя себя, словно во сне, провел костяшками пальцев вдоль линии челюсти, до самого уха, зарылся пальцами в шелковые волосы, чуть мокрые от пота у корней.       Все внутри онемело, обратилось стеклом и звенело на высоких нотах, вибрировало так часто, что готово было лопнуть.       Итачи был всем.       И в эту минуту.       И всю его — Саске — короткую жизнь.       Он лег рядом с братом, кладя голову на его плечо. Как тогда, когда Итачи пускал его в свою постель, обещая защитить от любого кошмара.       Еще до того, как стал самым страшным его кошмаром сам.       Он выдохнул дрожаще, чувствуя, как вопреки всему — логике, ожиданиям и здравому смыслу — успокаивается.       Саске обнял Итачи, прижался к нему, как ребенок жмется к взрослому, и закрыл глаза.       Земля холодила бок. Где-то под поясницей раздражающе кололась сухая травинка. Мелкие неровности и камушки ощущались с каждой минутой все отчетливее, раздражали и без того больное и усталое тело, царапали кожу, не давая забыться в блаженной темноте.       Запах крови, металла и дыма щекотал ноздри, а под ним… Что-то теплое. Свойственное только Итачи. Близкое, родное, любимое.       Саске прижался кончиком носа к шее брата. Зажмурился сильнее, понимая, как пугает маленького и уязвимого мальчика внутри него, отсутствие пульса под бледной кожей Итачи. Сосредоточился на запахе брата, на своих воспоминаниях — тех, что прогонял годами осознанно, пока они не побледнели в памяти до серого силуэта — сжал дрожащие пальцы на одежде Итачи.       И ощутил неуместный толчок крови в паху.       Это было не в первый раз.       Папа перестал принимать с ними ванну, когда Саске было три. Первое время мама купала его, а потом эта обязанность как-то незаметно для всех перешла к Итачи и так за ним и закрепилась на долгие годы.       На бледно-голубом кафеле оседала влага. Узкое окошко под потолком запотело, и темное вечернее небо за ним едва угадывалось. Желтый свет старой лампы, одетой в выгоревший серовато-белый пластик, отражался в блестящих глянцевых стенах.       Саске сидел на маленькой и низкой пластмассовой табуретке, вцепившись руками в ее края. Теплая вода приятно барабанила по плечам. Итачи стоял за его спиной, заботливо прикрывая лицо Саске ладонью, чтобы в глаза мальчика не попала вода.       — Я выключаю. — Пригревшийся и разомлевший Саске вздрогнул от неожиданности.       Воздух в ванной — тяжелый, густой и влажный, пропитавшийся белым паром — уже успел прогреться, но мокрая кожа все равно покрылась крупными мурашками, едва Итачи повернул вентиль душа, и вода перестала течь.       Брат зачесал назад его мокрые волосы, выдавил на ладонь немного детского — сладко пахнущего ненастоящей клубникой — шампуня, вспенил его и начал массировать голову Саске. Мальчик едва не замурлыкал от удовольствия и прикрыл глаза, всей кожей чувствуя, как улыбается его реакции брат.       — Что ты делал на работе?       Итачи не было дома всю ночь и вернулся он только после рассвета. Без слов вошел, когда они уже сели завтракать, устало махнул рукой в сторону кухни, жестом отказался от еды и поднялся к себе. Тогда Саске быстро, почти давясь, запихнул в себя тост и яйцо, коротко поблагодарил мать, бросил грязную посуду в раковину и поспешил в комнату брата, но Итачи к тому моменту уже ушел мыться. Саске просидел под дверью ванной почти полчаса, пока мама не предупредила, что он опаздывает в Академию, но брат так и не вышел. Душ все еще глухо шумел, когда Саске спускался по лестнице со второго этажа.       А к моменту его возвращения Итачи, поспав немного, вновь исчез.       — Я не могу об этом рассказывать, Саске.       — Почему? — На самом деле, Саске все понимал, но ему очень не нравилось, что у брата появились секреты от него. — Расскажи! Я никому не разболтаю, ты же меня знаешь!       — Нельзя, Саске. — Он почти видел, как Итачи устало качает головой. — Я дал клятву.       — А что случится, если ты ее нарушишь? — За наивным вопросом спряталась хитрая улыбка.       Брат вздохнул тяжело.       — У меня сгниет язык, а ты — оглохнешь, ослепнешь и онемеешь.       Саске испуганно распахнул глаза и быстро повернулся к брату, с ужасом глядя на него. Но, прежде чем он успел рассмотреть выражение лица Итачи и понять — шутит он или нет — пенная шапка на голове Саске потеряла форму, расползлась и медленно потекла по лицу вниз.       На бутылочке с мультяшным героем популярного дневного шоу было написано «Без слез».       Но это была ложь.       Саске обиженно дулся на весь мир, подставив лицо струям воды, пока Итачи аккуратно промывал ему глаза. Под веками все еще болезненно жгло и очень сильно хотелось плакать, но Саске держался и лишь моргал часто, стараясь не смотреть на брата. Он физически ощущал, как горят его щеки.       Итачи выключил воду и повесил лейку на место. Еще раз внимательно осмотрел глаза Саске, оттянул вниз припухшие и покрасневшие нижние веки.       — Больше не болит?       — Нет…       — Видишь, что случается, если я пытаюсь нарушить клятву? — Итачи усмехнулся и ткнул Саске в лоб кончиками пальцев. — Так что больше не спрашивай меня о работе, договорились?       Саске кивнул уныло, зябко обхватывая плечи руками.       Итачи снял с крючка на стене мочалку, налил на нее гель для душа и начал сосредоточенно натирать кожу младшего.       Мягкий помпон из сетки скользил по плечам, оставляя за собой пенный след, сладко пахнущий апельсинами, и вниз по тонким рукам, вдоль синеватых вен. Итачи мыл его старательно — на груди осталось розовое пятно. Когда он спустился на бока и живот, Саске расхохотался от щекотки, неловко сгибаясь, а брат недовольно щелкнул его по носу.       — Не вертись.       Итачи присел перед ним, проходясь мочалкой по худым ногам и острым коленкам, бережно обошел темный и горячий синяк на бедре, оставшийся после утреннего спарринга. Он обхватил Саске за лодыжку, заставляя его поднять стопу, и младшему пришлось схватиться за плечи брата, чтобы не упасть. Мальчик очень старался не рассмеяться снова, пока Итачи отмывал пыльный след от сандалии с его кожи и растирал мыло между короткими пальцами.       — Повернись.       Саске послушно, но очень медленно, чтобы покрытые пеной ноги не заскользили по резиновому коврику, развернулся.       Итачи начал тереть его спину с такой силой, что Саске заболтало из стороны в сторону.       Иногда мальчик задумывался о том, что, возможно, он уже достаточно большой, чтобы мыться самостоятельно. Но… Ему очень нравились такие моменты наедине с Итачи.       Когда брат был дома, был с ним и целиком принадлежал только ему, когда они могли поговорить о чем угодно. Ну, почти о чем угодно. Даже если брат откровенно избегал некоторых вопросов, даже если отшучивался и менял тему внезапно, это все равно было здорово. Итачи показывал фокусы с мыльными пузырями и лепил фигуры и смешные шляпы из пены. Он охотно подключался к бою морских чудовищ — пучеглазой резиновой рыбы, заводного пластикового кита и старого осьминога с щупальцами на ржавеющих цепочках — и неизменно успевал спасти яркую рыбацкую лодочку от цунами, которые устраивал Саске, бултыхаясь в воде.       Холодные ладони легли на поясницу, мочалка опустилась по ягодицам, нырнула под них и между ног и замерла.       — Дальше давай сам. И спереди тоже, не маленький уже. — Голос Итачи странно сел.       Брат передал ему пенный помпон, встал и отвернулся к стене, с непривычной нервозностью переплетая собранные в косу волосы, а затем включил воду.       Саске пожал плечами и закончил мыться, тщательно повторяя каждое движение, которое делал Итачи раньше.       Он замялся на секунду, не зная, что делать дальше. Нужно было смыть с себя мыло, прежде, чем лезть в ванну, но брат не реагировал на него и стоял под душем, упершись ладонями в стену, опустив голову и закрыв глаза. Вода стекала по его убранным волосам, а ведь он не планировал мыть сегодня голову…       Так странно.       Саске неловко переступил с ноги на ногу, сделал робкий шаг вперед и тут же одернул стопу назад, рефлекторно поджимая пальцы.       Вода была ледяной.       Он едва не поскользнулся, пытаясь удержать равновесие, и Итачи испуганно схватил его за руку.       Их взгляды встретились.       На бледной коже брата от холода проступили сине-красные пятна, его колотило мелко, глаза с расширенными зрачками блестели лихорадочно, а губы потемнели. От одного его вида внутри все задрожало, но у Саске не получалось оформить это тревожное чувство в слова, чтобы объяснить хотя бы самому себе.       — Стоишь? Не ударился? — Итачи не спешил разжимать пальцы, обхватившие узкое запястье младшего.       — Да. Нет… Ты чего такую холодную воду сделал?       Итачи отвел взгляд.       — Задумался.       Он быстро переключил вентиль и, убедившись, что вода приемлемой температуры, пустил Саске под душ.       Мальчик ополоснулся и поспешил залезть в горячую ванну.       Итачи достал ящик с игрушками.       — Не надо. — Саске замотал головой. — Я уже не маленький.       — Уверен? — Брат улыбнулся, достал из горы игрушек резиновую уточку и, с наигранной грустью, посмотрел сначала на нее, а потом на младшего.       Саске поджал губы и отвернулся.       Уточка печально пискнула.       Мальчик помялся еще несколько секунд и выхватил игрушку из рук Итачи.       — Последний раз…       Брат подавил смешок, высыпал весь ящик в ванну и вернулся под душ.       Саске увлеченно разыгрывал настоящий морской бой. Два кораблика стреляли тонкими струями воды в морское чудовище которое никак не хотело сдаваться. Он уже почти победил, когда силуэт брата привлек его внимание.       Взгляд скользнул в его сторону случайно, а потом Саске так и не смог отвести глаз. Игра забылась сама собой.       Итачи стоял, подняв голову и опустив веки, как в молитве. Он не двигался, и его руки устало лежали на шее. В этой позе он был больше похож на статую, вырезанную из белоснежного мрамора, чем на живого человека. Слишком хрупкий, слишком изящный и слишком печальный, чтобы быть настоящим, чтобы быть из плоти и крови. Вода стекала по его бледной коже прозрачными ручейками, подчеркивая каждую мышцу, каждую впадину и изгиб. Струилась по спине — между лопаток и вдоль позвоночника — к крепким ягодицам, касаясь их интимно. Итачи был словно весь сплетен из мышц — ярко очерченных, до сухости рельефных, жестких. Кожа обтягивала их туго, не оставляя места для мягкости. Позвонки, ключицы и кости таза проступали отчетливо, но Итачи не казался истощенным или изнеможденным. Скорее… Волшебным. Нереальным, как сон, облеченный в чернильный силуэт на бумаге. В нем почти не было цвета — ни эмоционального румянца, ни солнечного загара. Только несколько полупрозрачных, восковых, выпуклых шрамов, еще не потерявших кровавой розовинки. Темные волосы намокли и потяжелели, став похожими на жидкую смолу — блестящую и густую — стекающую почти до самой поясницы. И это было единственной яркой, контрастной нотой в его внешности.       Вода путалась в его ресницах, собираясь в тяжелые капли, похожие на слезы.       Итачи быстрым движением облизал губы.       Пульс подскочил.       Саске охватил приступ незнакомого доселе смущения, и он отвернулся, пытаясь вновь увлечь себя игрой. Но пластиковые лодочки и пестрые заводные рыбки вываливались из рук, а сюжет в голове не строился.       Он словно только что познал что-то новое, ощутил незнакомый вкус, почувствовал что-то, чего не чувствовал еще никогда, и сердце, громко стучащее в груди, было не обмануть, как бы он не старался.       Игрушки были теперь не интересными. И, наверное, уже не будут больше никогда.       Саске медленно сполз по дну ванны, погружаясь в воду до подбородка и еще чуть-чуть, пока губ не коснулась теплая влага. Но ему все равно было почему-то холодно, а внутри — чуть ниже живота — наоборот, стало странно горячо.       — А? — Он смотрел на собственное тело, как на чужое. — Итачи, что это? — Изумление в голосе граничило с паникой.       Брат в ту же секунду оказался рядом. Проследил за направлением взгляда младшего, сглотнул тяжело и резко отвернулся.       — Это… — Саске видел, как смущенный румянец расцветает на щеках Итачи. — Это эрекция. Такое происходит иногда, когда смотришь на кого-то, кто тебе очень нравится. И не только… Иногда само собой. Часто утром. — Он вздохнул тяжело, словно собираясь. — Это нормально. Ты растешь, Саске. А это нужно для… Взрослых отношений.       Саске слушал, не дыша. Брат смотрел в стену и говорил тихо и медленно, выбирал слова тщательно, взвешивая каждое. Его щеки буквально горели алым, а пальцы нервно перебирали по борту ванны.       — Для того, чтобы рождались дети. Но тебе пока рано думать о таком. Так что не трогай и все пройдет само через пару минут.       — Дети?       Итачи зажмурился и тихо застонал.       — Давай ты с мамой об этом поговоришь, ладно?       — А почему ты не можешь рассказать?       — Саске… — Брат, тяжело дыша, уткнулся лбом в край ванны.       — Ты не знаешь?       — Знаю.       — Тогда расскажи! И не ври, что из-за этого у тебя тоже язык сгниет!       Итачи молчал какое-то время.       Саске смущенно подтянул колени к груди, пытаясь спрятать произошедшее даже от собственного взгляда. Сидеть было неудобно — теперь член упирался в живот, а кожа неприятно натянулась, но это было лучше, чем видеть свое тело таким. Сердцебиение шумом отдавалось в ушах, а в горле пересохло от волнения. Все это было очень странно. Ему было как будто тесно в собственном теле и это чувство чертовски нервировало. Внизу покалывало и горело, что-то пульсировало, из-за чего к себе хотелось прикоснуться, но было страшно и стыдно. А реакция Итачи отнюдь не успокаивала. Он сказал, что произошедшее — нормально, но его поведение явно говорило об обратном.       — Ты же видел нашу соседку, Сёко-сан? Видел, как она изменилась за последние полгода? У нее в животе сейчас ребенок, и скоро он должен родиться.        Брат сел на пол, прижавшись спиной к бортику ванны. Он смотрел в пол, но продолжал говорить.       — Вот… Когда мужчина и женщина очень сильно друг друга любят… Они могут крепко обняться, когда останутся одни. И мужчина положит в живот женщины семечко. Оно не такое, как в фруктах, не волнуйся. Оно жидкое и появляется из тела мужчины. И из этого семечка в теле женщины вырастает ребенок. Эрекция нужна для того, чтобы ты смог создать это семечко и доставить его на место. Это называется секс.       Саске покраснел до корней волос. Весь этот разговор ощущался неловким и неправильным, но, одновременно, раздражающее любопытство щекоталось под ребрами. Ему хотелось поговорить еще, спросить про семечко и где оно, как у него получится положить его кому-то в живот, узнать больше, поговорить об этом именно с Итачи. Но, при этом, он уже жалел, что заставил брата ответить.       Прошла еще пара минут.       Капли срывались с кончика крана и звонко падали в воду — оглушительно громко в повисшей тишине. Пара игрушек, потяжелевших от попавшей внутрь воды, легли на дно ванны. Саске не спешил их спасать.       — Сможешь закончить и вытереться сам? — Итачи смотрел куда-то в сторону.       — Да. А ты?..       — Я все. Мне хватит душа сегодня. — Он поднялся с пола и снял полотенце с крючка, быстро оборачивая его вокруг талии.       — Ты не посидишь со мной? — Саске испуганно вскочил и схватил брата за руку, не давая ему уйти.       Встревоженная вода плеснула за край ванны и бликующей лужей растеклась по полу.       — Я хочу подремать перед работой. — Итачи упрямо избегал его взгляда.       Саске был уверен, что брат лжет.       — Но…       — Если тебе нужна помощь, давай сейчас. Если нет — я пойду.       — Хорошо… — Саске неохотно разжал пальцы. — Я сам справлюсь.       — Не забудь собрать игрушки и спустить воду. — Итачи кивнул и вышел в небольшой предбанник, где они оставили одежду.       Он так и не обернулся.       Это был последний раз, когда они мылись вместе.       Саске в ужасе распахнул глаза и резко отстранился от тела брата.       Перебирая ладонями за спиной и скребя пятками по пыльной земле, он отполз назад. Отвернулся и сжался в комочек, пряча лицо в коленях.       Стыд вцепился в горло, не давая дышать. Огонь расползся по щекам и шее, опустился на грудь. Жар охватил все внутри, заставляя только-только успокоившееся сердце биться чаще и громче — пульс эхом отдавался в ушах. Но в животе, наоборот, было холодно — желудок сжался в ледяной ком — и от этого чувства его мелко затрясло. Ладони и спина взмокли.       Его колотило от отвращения, но возбуждение не проходило.       Это было невыносимо.       Саске никогда не нравились девушки. Он мог с ними работать, мог дружить, признавал их таланты и умения, нехотя мирился с чувствами, которые он вызывал у них. Но не симпатизировал искренне ни одной и никогда.       И, тем не менее, у него был типаж.       Та шлюха, что поманила его за собой взглядом и завела в маленький бордель в Деревне Звука, показалась ему привлекательной. У нее были длинные волосы цвета воронова крыла, благородно белая кожа и чуть раскосые, миндалевидные черные глаза с удивительно длинными ресницами. Саске заплатил ей честную сумму за то, чтобы взять ее сзади и чтобы все это время она молчала — высокий девичий голос все портил.       С ней у Саске был первый раз.       Еще одну красивую девушку он встретил в небольшом портовом городе, где, по приказу Орочимару, выслеживал человека. Тоже длинноволосая брюнетка с кукольными чертами лица, тонкая и изящная, с по-мальчишечьи узкими бедрами и почти плоской грудью. Его ровесница, кажется. Может чуть младше. Впрочем, Саске не спрашивал, а если она сама сказала когда-то — то не запомнил. Как и ее имя. Она уже не торговала собой, а была дочерью владельца гостиницы, где он остановился. С ней, можно сказать, было даже по любви. Симпатия с ее стороны точно была искренней. Иначе, зачем она хотела смотреть ему в глаза, стонала так громко и выгибалась всем телом, приукрашивая свое удовольствие? Вот только Саске она сбивала этим весь настрой и, в итоге, он заткнул ей рот ладонью и прижал к кровати, уткнувшись лбом в ее плечо. Кажется, это ей не понравилось, но Саске было все равно.       Это было так очевидно.       Он обхватил дрожащими руками плечи. Выдохнул шумно, прикусил губу до крови, собираясь.       И поднял голову, переводя взгляд на Итачи.       Даже сейчас брат был красив. Черты его лица расслабились и смягчились. Он словно спал и видел прекрасный сон.       Возможно, именно сейчас он был особенно красив.       Потому что теперь он точно не уйдет.       Не отвергнет. Не оставит. Не отвернется.       Не отдастся другому.       Так близко. Только его.       Давление между ног нарастало — низ живота наливался свинцовой тяжестью, сводящей с ума. Член горячо пульсировал, требовал почти, чтобы к нему прикоснулись поскорее, но Саске не мог.       Просто не мог.       Но так хотел…       Он на коленях вернулся на место. Помедлил, сомневаясь, но робко перекинул одну ногу через тело Итачи и неуверенно сел на его бедра. Склонился к телу так, что от его дыхания задрожали ресницы брата. Ласковым жестом убрал волосы с его лица. Погладил нежно щеки.       Саске разглядывал Итачи долго. Вглядывался в каждую его черту, как будто не мог воспроизвести их в своем сознании легко, кажется, с самого своего рождения. Время смазало в его памяти лицо матери, приглушило и исказило голос отца, стерло других родственников, низведя их до болванчиков, чьи имена он не всегда мог вспомнить. Но оно было не властно над образом брата в его сердце. Саске скользил взглядом по синевато-серым губам Итачи, замечая высыхающую кровь, забившуюся в трещинки; по розоватой липкой ссадине, оставшейся на скуле, после того, как он ударился лицом о землю, когда силы окончательно покинули его; по тонкой шее, где у горла больше не бился пульс; по острым ключицам, выглядывающим из-под воротника футболки.       Внутри все горело и разрушалось. В ушах стоял собственный крик, но, открывая рот, он не мог произнести ни звука.       Мир вокруг застыл. Стихли птицы и дыхание ветра, и тишина давила на голову металлическим обручем. Солнце, плавящее горизонт, замерло, не решаясь скрыться и дать Саске спрятаться в спасительных сумерках. Запахи исчезли.       В коконе нереальности остались только он и брат. Мягкость кожи Итачи под ладонью, шелк его волос, ускользающее тепло его тела. Его голос, искрящийся взгляд и мягкая полуулыбка в памяти. Призрак силы, когда-то наполнявшей его мышцы.       И металлический, гнилой вкус отвращения к самому себе во рту у Саске.       Он выпрямился и медленно положил левую руку на свою грудь. Затем — на живот. Оцепенел всем телом, теряя контакт с самим собой.       Саске словно смотрел на все происходящее со стороны. Буквально видел себя как чужого человека. Дрожащая ладонь опустилась на толстый пояс-канат и пальцы зацепились за узел. А в следующую секунду кисть резко взметнулась обратно вверх и ногти вцепились в кожу, царапая грудь над сердцем, будто пытаясь пробиться к нему сквозь кожу и клетку ребер, вырвать его вместе с погаными чувствами.       Так нельзя.       Это его брат. Брат, павший в бою с ним. Любимый брат.       Любимый…       Саске прошиб пот. Он всхлипнул отчаянно, сгибаясь под тяжестью своего греха. Уткнулся лбом в грудь Итачи, прижался к тому месту, где должен был услышать биение его сердца, но — ничего.       Саске затрясло. Невыносимая горечь сжала горло. Мир перед глазами расплылся в горячей дымке. Рыдания вырвались из него — слезы пополам с животным воем, наполненным болью, какой не придумано слов.       Реальность пошла трещинами с краев, подобно стеклу, что попытались убрать в слишком тесную раму.       Левая рука медленно нырнула под пояс.       Саске застонал утробно, сжимая напряженный член. Короткое, рваное движение вверх и вниз — сухое трение на грани боли и удовольствия. Чувства затмили сознание. Дыхание сбилось. Голова закружилась в эйфорическом приступе.       Свободной рукой он задрал спешно серую футболку на груди Итачи, оголяя плоский живот, рисунок мышц и темные соски.       Теперь он может смотреть сколько угодно.       Смотреть, любоваться, смаковать каждую деталь, как хотел этого с самого детства.       Хуже уже не будет. Страшнее уже ничего не случится.       На ребрах Итачи темнел бордовый синяк. Припухший, еще мягкий под ладонью, пунцовый и с ярко-фиолетовым центром, расползающийся по всему боку красивым градиентом. Вспышка алых искр на коже. Цветок ликориса, какой не нарисует ни один художник, кроме крови. Саске нажал на него и пальцы легко ушли в податливую плоть — ребра в этом месте были сломаны, почти раздроблены. Совсем свежая травма, но Саске не помнил, чтобы он бил сюда…       Впрочем, это делало Итачи еще более привлекательным. Должно быть, брат сходил с ума от боли, во время их битвы, но ни на секунду не дал Саске понять это.       Сильный до самого конца.       Великолепный.       Сладкое тепло растеклось по телу. От поясницы вверх по позвоночнику побежали колючие искры.       Саске задыхался.       Слезы текли по щекам.       Одной рукой он уперся в обнаженную грудь Итачи, второй — остервенело ласкал себя, стремительно приближаясь к оргазму. Быстрее, чем когда он делал это одинокими ночами, сосредотачиваясь на размытых образах и приятных фантазиях. И гораздо быстрее, чем с теми безликими девушками, в которых красивыми были только черные волосы и белая кожа…       На розовой головке выступила капля предэякулята — жалкая попытка тела ослабить болезненное воздействие — ее едва хватило, чтобы сберечь самое чувствительное место от повреждений.       Саске прикусил губу, не сводя глаз с лица брата. С его полуприкрытых век с угольным росчерком длинных ресниц, с тонких, медленно уходящих в бледную синеву губ, на которых все еще угадывалась улыбка. Все в нем казалось покорным и… Одобряющим? Ему бы понравилось происходящее? Чувствовал ли Итачи хоть хоть секунду своей жизни хоть что-то похожее на то, что чувствовал Саске к нему едва ли не с самого рождения?       Мысль об этом вскружила голову. Сладкая, пьянящая, дразнящая, волшебная. Он вцепился в нее и провалился в омут фантазий, где все пошло иначе. Где брат не сделал того, что он сделал в реальности. Где они были вместе. Где он был не убийцей и насильником, а партнером и любовником.       Саске продолжал сжимать кулак и натирать свое тело, пока не кончил. Судорога скрутила его мышцы, заставляя содрогнуться, удовольствие ослепило на секунду белой вспышкой. Крупные капли спермы упали на впалый живот Итачи, оставляя на бледной коже мутные, жемчужно-серые следы.       Он, не заботясь о чистоте, рухнул на тело Итачи, прижался щекой к его груди, чувствуя, что она стала почти холодной, и закрыл глаза.       Саске ждал.       Ждал осознания. Ждал реакции. Ждал сожалений. Ждал отвращения. Ждал… Хоть чего-то. Того, что, возможно, сможет заставить его взять в руки кунай и, наполнив уверенностью движения, оборвать собственное пустое существование.       Но ничего не случилось.       Сладкое безумие не отпустило его. Он потерся лицом о кожу Итачи. Вдохнул его запах, подчеркнутый теперь остротой собственного семени, и замлел от удовольствия.       Этого было мало.       Саске приподнялся на дрожащих руках. С трудом сфокусировал зрение. Выдохнул резко.       И, переступая через здравый смысл, он прижался к мертвым губам Итачи поцелуем.       Горький вкус полыни был таким знакомым…       Саске вздрогнул всем телом и проснулся. Открыл медленно глаза, пытаясь осознать себя в пространстве.       Он был в своей комнате, в своей кровати — под боком лежал затисканный плюшевый кот, подушка сбилась, а одеяло сползло и дотянулось одним углом уже до пола. Вокруг было темно и тихо, только на тумбочке рядом тикал будильник и его светящиеся бледно-зеленым стрелки застыли, подсказывая, что время за полночь.       Мальчик зевнул сонно, перевернул подушку другой — прохладной — стороной к себе, взбил ее, поправляя, и, натянув одеяло на голову, попытался уснуть обратно, но не смог.       Очень хотелось в туалет.       Он зажмурился, наивно надеясь обмануть свое тело — вылезать из постели не было никакого желания — но нужда оказалась сильнее.       Саске сел, опустил босые ноги на пол и поежился когда ступни коснулись холодных досок. Потер глаза, встал и направился к выходу из своей комнаты.       В коридоре было темно и — спросонья — некомфортно прохладно. Он шел на цыпочках, стараясь не прикасаться полной стопой к полу, и придерживался ладонью шершавой стены, едва улавливая в сумраке очертания предметов мебели. Обычно, в такое время брат — если был дома, а не на работе — еще не спал, и тусклый свет пробивался в щель под дверью его комнаты, давая слабый, но ориентир, но сегодня этого не было. Лег пораньше? Может быть. Вряд ли удрал куда-то — на утро у них с отцом были какие-то планы…       Саске дошел до двери в туалет, открыл ее беззвучно. Нащупал на стене выключатель.       Яркий свет больно резанул по глазам, отражаясь в светлой глянцевой плитке на стенах. Саске зажмурился на несколько секунд и, давая себе время привыкнуть, медленно и неуверенно открыл один глаз. Убедившись, что свет больше не причиняет дискомфорта, он быстро сделал свои дела и вымыл руки. Вышел за дверь и замер.       Все-таки в коридоре было слишком зябко — легкий сквозняк облизывал босые ноги и от этого по всему телу бежали неприятные, колючие мурашки. Саске вдруг захотелось побыстрее вернуться в свою комнату, залезть под одеяло, закрыть глаза и провалиться в сон.       Но в горле пересохло.       Теперь хотелось пить.       Саске вздохнул тяжело и поплелся к лестнице. Но, проходя мимо двери в спальню Итачи, мальчик приободрился.       Возвращаясь, можно будет сделать вид, что он слишком сонный, и зайти — якобы случайно — к брату. Итачи наверняка будет недоволен, но, если он будет в хорошем настроении, то, может, прогонять не станет. Может, он пустит его к себе, как в детстве, укутает в одеяло, обнимет и убаюкает, прижав к своей крепкой груди. Мама, конечно, будет ругаться на него, когда утром не найдет Саске в его комнате — скажет, что они уже слишком взрослые, чтобы спать вместе, что он мешает Итачи отдыхать после работы. Но брат за него заступится и ответит, что не против. Сердце совершило радостный кульбит в предвкушении.       Держась за перила, Саске спустился на первый этаж так быстро, как мог, стараясь не создавать шума. Зашел в кухню и поежился встревоженно.       Что-то было не так.       Здесь было очень холодно — дверь, ведущая на задний двор, была открыта, и ветер плескал занавеской. В воздухе пахло влажностью, ночным цветом, мхами и какой-то странной, пугающей железной нотой. Лунный свет высеребрил пол.       Саске зябко переступил с ноги на ногу. Рука на автомате потянулась к выключателю, но он одернул себя. Опыт юного шиноби — все то немногое, что он успел выучить и усвоить за эти годы — подсказывал ему, что он в опасности и привлекать внимание сейчас ни к чему.       Мысли лихорадочно скакали в голове.       Может, стоит позвать Итачи? Нет… Будить брата, потому что мама забыла закрыть дверь, а Саске что-то показалось в темноте?.. Итачи ему не простит такой трусости. Прежде, чем идти к нему, нужно убедиться, что чувства его не обманывают.       Мальчик медленно прошел вглубь помещения. Оглянулся. И не заметил ничего странного. Проверил подозрительный темный угол. Но там тоже все было, как обычно. Только…       Он потянул носом.       Запах металла, кажется, здесь — у самого входа в столовую — был чуть сильнее.       Напрягая зрение, он нырнул в арку. Сделал еще один шаг, и босая нога ступила во что-то липкое.       Саске опустил взгляд, приглядываясь.       По полу было разлито что-то темное. Лужа была чудовищно большой — он проследил ее по блестящему краю от стены до стены. А в центре…       Мальчик вдохнул судорожно.       Нет. Этого не может быть. Просто не может.       Саске бросился к стене, включая в комнате свет.       Посреди столовой лежали тела его родителей. Они держались за руки. Глаза обоих были закрыты, на лицах застыло спокойное смирение. Ни на их телах, ни вокруг них не было никаких следов борьбы. Словно они позволили неизвестному убить себя, приняв свою судьбу.       В ужасе мальчик закричал, не заботясь уже о конспирации. Отшатнулся, прижимаясь спиной к косяку арки между кухней и столовой.       И лишь когда в легких закончился воздух, он сумел взять себя в руки.       Итачи…       Ему нужно разбудить брата.       Он бросился обратно к лестнице. На одной из ступенек перепачканная кровью нога соскользнула, и Саске упал, и больно ударился подбородком. Зубы звонко лязгнули друг о друга, перед глазами вспыхнули искры, голова закружилась, а во рту появился медный привкус.       Саске всхлипнул, смаргивая горячие слезы, и с трудом, цепляясь за перила, поднялся.       Усилием воли преодолел последние ступеньки.       Почему Итачи не вышел? Если его не разбудил крик, то звук удара точно должен был — его комната ближе всех к лестнице.       Неужели он тоже?..       Саске испуганно толкнул дверь в спальню брата и выдохнул облегченно.       В комнату сквозь окно заглядывала бледная луна, ярко освещая все в ней — каждый предмет на своем месте, в идеальном порядке, а кровать Итачи была аккуратно заправлена, словно в нее никто не ложился сегодня. Только рамка с их совместным фото почему-то лежала на столе стеклом вниз и, казалось, некоторых вещей не хватало, но Саске сразу же выбросил это из головы. Главное — в спальне было пусто и чисто. И никакого запаха крови.       Естественно. Это же Итачи. Как Саске мог усомниться в нем? Брат наверняка отреагировал на произошедшее еще раньше — когда на их дом только напали — и теперь преследует убийц, неотвратимый, как сама смерть.       Да…       Мальчик отдышался и решительным жестом стер слезы со щек.       Он должен позвать на помощь. Рассказать обо всем соседям. Привести сюда взрослых. Он не будет больше кричать и плакать, как маленький ребенок.       Саске выпрямился и сжал кулаки.       Итачи будет им гордиться, когда вернется.       Он вернулся в свою комнату и быстро переоделся. Спустился на первый этаж, проскочил мимо кухни, стараясь ничего не трогать и не оставлять лишних следов. Сел на порожек и натянул на ноги сандалии. К горлу подкатил едкий ком, когда он заметил кровь на своей стопе — тонкий, полупрозрачный слой уже высох и растрескался, и бурая пыль въелась в кожу, забилась в складки между пальцами и под ногти. Взгляд вновь начали застилать слезы, волна отвращения скрутила каждую мышцу Саске, но он сглотнул тошноту и встал на ноги.       Не сейчас. На истерику нет времени.       Дрожащими руками он нашел свой ключ и не с первого раза попал в скважину. Максимально аккуратно — самыми кончиками пальцев — надавил на дверную ручку, стараясь не смазать возможные отпечатки убийцы.       Он пересек узкий двор парой прыжков. Выскочил за калитку, лихорадочно оглядываясь.       — ПОМОГИТЕ! — Его голос пронзил тишину.       Спугнутая им кошка, дремавшая у ног безымянного божка, охранявшего соседский дом, сорвалась с места и бросилась удирать вниз по улице. Опрокинутая ею бутылка с водой упала на бок с неприятным хрустом. Неплотно закрученная крышка отлетела, и бутылка, расплескивая свое содержимое, полукругом прокатилась по асфальту, оставляя за собой мокрый и темный след. Вода попала на ноги Саске, вынуждая мальчика отступить назад.       Больше ничего не произошло.       Он вдохнул поглубже и позвал на помощь еще раз. Но с тем же результатом.       Ни в одном окне не зажегся свет. Никто не вышел на крыльцо. Даже собаки не залаяли.       Тревожное чувство вновь охватило Саске.       Порыв ветра толкнул соседскую калитку. Петли раздражающе заскрипели, разболтанная дверца приоткрылась и захлопнулась обратно с пугающе громким звуком.       Саске, сжав челюсти, чтобы подавить дрожь, медленно открыл ее и вошел в чужой двор.       — Сёко-сан? Сёко-сан! Это Саске! — Что-то подсказывало Саске, что звать бесполезно, но он продолжал это делать.       Он неуверенно поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Створка сама открылась от легкого толчка.       Холодный ужас сковал внутренности Саске. На коже проступил ледяной пот.       В доме соседки также тошнотворно пахло железом, как в их столовой.       Лунный свет проник вслед за мальчиком, выхватывая фрагмент царящего в коридоре ужаса.       Весь пол был в крови — она уже достигла утопленной прихожей и медленно, тягуче стекала по ступеньке, расползаясь по отделанной плиткой выемке. Дверь с чавкающим звуком размазала зловонный рыхлый сгусток.       Недалеко от входа лежало обезглавленное тело мужчины. В руках мертвец сжимал кунай, но лезвие его клинка было чистым — кто бы ни напал на эту семью, он расправился со своими жертвами быстрее, чем те успели дать отпор. У основания лестницы, ведущей на второй этаж, лежала сама соседка, незряче глядя мутными глазами в пустоту между сегментами перил. Ее горло было вскрыто. А парой ступеней выше убийца оставил двухлетнюю девочку в розовой пижаме, пригвожденную коротким мечом к деревянной проступи.       Саске отшатнулся, запутался в собственных ногах и кубарем полетел с крыльца. Край ступеньки ударил по спине, и дыхание вышибло из легких. Затылок больно проехался по гравийной дорожке — на шее осталась горячая ссадина. Ноги, по инерции, взлетели вверх, заставляя его перекувырнуться. В глазах на секунду потемнело и он испугался, что так и умрет. Но нет.       Он медленно приходил в себя.       Все тело болело.       Мысли метались в голове в полном хаосе.       Он не знал, что делать. Куда бежать? Кого звать на помощь?       Скуля, Саске перевернулся на бок. Приподнялся на дрожащих руках и сплюнул кровавую слюну на землю. Подтянул колени под живот и смог встать.       Ноги едва его держали.       Ремешок одной из сандалий порвался — она жалко хлопала подошвой, мешаясь и цепляясь за землю — и ему пришлось снять обувь, прежде, чем он, спотыкаясь, смог выйти обратно на улицу.       — П-помогите… — Голос сипел и не слушался.       Саске всхлипнул. Его колотило крупно, ладони были липкими от пота, ободранная кожа горела, сбитые коленки кровили, мелкие камушки остро впивались в стопы. Голова кружилась, и ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание.       И в носу все еще стоял этот отвратительный запах.       Он совершенно не понимал, что произошло, как и почему.       Но точно знал, что в этом мире есть лишь один человек, способный спасти его от этого ужаса.       — Братик! — Пронзительный голос звонко отразился от стен, множась эхом, и понесся вниз по улице. — Итачи!       Он дал себе несколько секунд отдышаться и, прихрамывая, поковылял к полицейскому участку, постепенно набирая скорость.       Двери всех встреченных им домов были открыты.       В паре дворов он заметил мертвых собак. Их глотки были перерезаны вместе с ошейниками, из вспоротых брюх вывалились внутренности.       Саске силой заставил себя смотреть только под ноги и вперед.       В отдалении замаячил нужный поворот. Еще несколько десятков метров — и он будет в безопасности. В полицейском участке всегда много людей, и все они очень сильные. Они помогут. И, наверняка, Итачи уже среди них. Помогает им выследить преступника по горячим следам, координирует, как старший по званию, или, возможно, даже взял убийцу на себя. Это же Итачи. Он всегда в первых рядах защитников Конохи и ее жителей.       Да… Еще чуть-чуть…       Саске ускорился. В боку кололо от быстрого и долгого бега, перед глазами плясали алые пятна, голые ноги болели.       Почти…       Он едва вписался в поворот, вылетел на нужную улицу и затормозил резко.       Сердце упало.       В лицо ударил отвратительный запах старой мясной лавки, меди, гари и паленого волоса. Глаза заслезились от вони.       Все вокруг было усеяно трупами. Тела мужчин и женщин лежали на земле, кровь пропитала их одежду и волосы. Несколько тел обгорели до неузнаваемости и липко блестели в лунном свете. В руках у большинства было оружие, но все выглядело так, будто они погибли прежде, чем смогли хоть что-то сделать. На лицах одних застыло недоумение, других — нечеловеческий, отчаянный ужас.       В здании полицейского отдела было выбито несколько окон. На паре стен были темные пятна копоти. Старый пластиковый громкоговоритель — отломанный — болтался, цепляясь за крепеж одним-единственным проводом, и глухо стучал по кирпичу, когда порыв ветра задевал его.       Саске оглянулся в панике.       Бежать было некуда. Помочь было некому.       — ИТАЧИ! — В голосе зазвучали истеричные ноты.       — Ну что ты кричишь? Всех кошек перебудил…       Мальчик поднял голову на звук любимого голоса. Сердце, которое все еще колотилось где-то в горле, вспыхнуло надеждой.       Брат сидел на макушке одного из электрических столбов, глядя на младшего сверху вниз непривычно холодно. Лунный свет сделал черты его лица пугающе резкими. На нем была форма АНБУ, вот только маски не было. Белый жилет был перепачкан кровью, такие же темные пятна покрывали его штаны. Железные наручи были исцарапаны. За плечом виднелась рукоятка меча — похожая на рукоятку того, что убийца оставил в теле соседской дочери. Кончиками пальцев Итачи изящно касался края столба, легко удерживая равновесие. Ветер трепал его собранные в хвост волосы, челка хлестала по лицу, но он и не думал убрать ее.       — Итачи! — Саске улыбнулся облегченно.       Он жив. Он цел. Он пришел.       Все закончилось.       Глаза защипало. Мальчик по-детски наивно поднял руки вверх, к брату, надеясь что он сейчас спрыгнет и обнимет его, возможно, поднимет его на спину и унесет отсюда подальше.       — Братик… Мама и папа… Они. — Губы дрожали, а слова застревали в горле, царапали его изнутри. — Они… — Рыдания вырвались из груди Саске.       Он продолжал тянуться, не понимая, почему Итачи не реагирует.       — Что с ними случилось? — На лице брата не дрогнул ни один мускул.       — Они мертвы… — Сдавленный выдох. — Кто-то пробрался в наш дом и убил их…       Саске не мог поверить в то, что говорил. Он произносил эти страшные слова, но совершенно не понимал их смысла. Каждое стало просто набором случайных звуков, оторванных от реальности.       — Я знаю.       Равнодушный и спокойный голос Итачи прошил каждый нерв в теле Саске.       Мальчик опустил руки. Ужасное осознание закралось в его сердце, но оно было слишком страшным и Саске гнал его, теша себя надеждой, что он просто слишком напуган, чтобы мыслить разумно.       Нет…       Нет-нет-нет…       Нет.       — Ты… Откуда? Кто это сделал? Почему?!       — Я убил их. — Итачи все также холодно смотрел вниз. — Потому что они мне мешали.       Саске распахнул глаза. Он смотрел на брата и не узнавал его. Это был не Итачи. Это не мог быть Итачи. Это кто-то другой — дерзкий до безумия, раз осмелился примерить его личину, украсть его лицо и его голос. Сильный, страшный и опасный враг. Настоящий злодей, сошедший со страниц книги со сказками, выбравшийся из-за стекла телевизора, показывающего детское дневное шоу. Кто угодно, но не его брат.       Колени подломились, и он рухнул на землю.       — Нет! Не ври мне! — Он зажмурился отчаянно, не в силах справиться с реальностью, а когда открыл глаза, на вершине столба Итачи уже не было.       Мальчик оглянулся панически, моргнул, и брат оказался перед ним. Его лицо ничего не выражало. Темная радужка его глаз вспыхнула, насыщаясь алым, три метки-магатама, слились в одно, формируя незнакомый узор. Саске никогда не видел такой шаринган. Он даже не знал, что так бывает.       Ужас захлестнул его. Инстинкты велели бежать, но он словно прирос к земле.       По щекам Итачи потекли кровавые слезы, его губы дрогнули на мгновение, искажаясь неестественной, болезненной улыбке, прячущей что-то отчаянное.       А в следующую секунду мир вывернулся наизнанку, поглощенный чернотой. Все исчезло — ветер, ночной холод в воздухе, текстура земли под ногами, последние звуки, запахи.       Темнота была абсолютной — не такой, какая бывает ночью, когда взгляд адаптируется и может различить хотя бы очертания окружающего мира, а такой, что стирает само понятие зрения, давит на глаза изнутри, заставляя сомневаться в том открыты они или закрыты.       Саске был полностью дезориентирован, когда ощутил, как его мокрых от слез щек коснулись мягкие ладони — чуть прохладные — той идеальной температуры, от которой кожа покрывается приятными мурашками — и нежные. Длинные пальцы запутались в его волосах, перебрали пряди ласково и невесомо надавили на затылок — так гладят испуганного зверька, чтобы успокоить и, одновременно, удерживают его, чтобы не сбежал.       Он замер, не понимая, что происходит.       И почувствовал на своих губах что-то теплое и влажное.       Поцелуй.       Не детский — неопытный, неловкий и мокрый. Не родственный — тот, что оставляют на щеке перед сном. Не скромный дружеский.       Взрослый, как в кино — медленный, глубокий, чувственный. Нежный, почти молитвенный.       Губы на его губах дрожали. Едва заметно, но Саске чувствовал эту дрожь каждой клеткой, как будто тот, кто целовал его, сходил с ума от собственной смелости. Или от собственного отчаяния.       В удивлении он приоткрыл рот и ощутил, как внутрь что-то юрко проникло. Язык — тонкий, мягкий, нежный — скользил по его губам, по небу и внутренней стороне щек, выписывая какие-то древние знаки — слова, которые нельзя произнести вслух, немое признание. Во рту заиграл пряный вкус вишни, внутри горько-сладко потянуло полынью и вереском.       Сердце сжалось от чего-то, чему он не знал названия. Голова закружилась от переизбытка чувств. В животе что-то вспыхнуло, как будто в нем зажглась звезда, которая будет гореть вечно.       Но все прекратилось до того, как он успел посмаковать и запомнить происходящее.       Темноту расколол лунный свет. Он вновь стоял в их столовой. Кровь родителей подползла к его ногам. Саске в ужасе развернулся к выходу из комнаты, надеясь убежать, но арка исчезла. Он был заперт. В панике он просился к окну, но оно медленно затянулось. И кровь начала заполнять все вокруг.       Едва она коснулась его кожи, тело Саске охватила адская боль. Ничто в его жизни — ни одна болезнь или травма — не было даже близко похоже на это. Кожа плавилась, мышцы рвались, смолотые в труху кости перестали держать его и каждый нерв вопил, агонизируя. Саске выгнулся и закричал, срывая связки за мгновения — голос забулькал в горле, захрипел и пропал. Он захлебывался собственными мучениями и тонул в крови родителей — она заливалась в нос и рот, разъедая все, к чему прикасалась.       Последним, что он запомнил, прежде, чем боль стерла в его сознании сами понятия времени и пространства, прежде, чем она стала единственной его реальностью, были слова Итачи:       — Стань сильным, Саске. Стань сильным и убей меня прежде, чем я смогу погубить тебя…              Саске распахнул глаза, осознавая.       Ему не просто был знаком вкус губ Итачи. Он помнил их текстуру — уникальное сочетание плотности и мягкости -, их исчезающее тепло, их дрожащую нежность. И чувства, что охватывали его, когда он к ним прикасался.       Брат знал… Он всегда знал, что чувствует Саске. Он же был гением — лучшим в своем поколении, мастером иллюзий, которого нельзя обвести вокруг пальца, человеком, от чьих глаз ничего не ускользало. Он понял все куда раньше, чем сам Саске.       Понял и разделил, чувствуя к младшему брату то же самое.       И теперь…       Саске нежно погладил бледную щеку брата. Улыбнулся безумно.       В конце концов, он сам отдал свою жизнь и свое тело в его руки. Если он не хотел этого — ему не стоило умирать.       Истеричный смешок вырвался из груди Саске. Он вновь прильнул к губам Итачи.       Они были такими холодными, такими жесткими и неподдатливыми, с горьковатым, чуждым привкусом какого-то медицинского препарата. Или это лишь воображение? Застывшее дыхание не будоражило кожу. Брат не отвечал. Собственные губы медленно немели. Язык как будто покрылся маслянистой пленкой. Но Саске ничто из этого не смутило. Он завладел ртом Итачи нетерпеливо — он и так ждал слишком долго и больше не мог выдержать ни одной лишней секунды.       Губы едва разомкнулись, и Саске пришлось надавить пальцами на челюсть брата сильнее, грубо заставляя мертвое тело подчиниться его желаниям. Он сделает все сам — языком, отчаянным натиском, силой, от которой у живого человека перехватило бы дыхание.       Кровь, наполнявшая рот Итачи, еще не свернулась окончательно и плотными сгустками скопилась под нижней губой и за щеками. Саске собрал ее языком жадно, и сглотнул, слегка пьянея, как от самого изысканного сладкого вина.       Язык брата завалился назад, в горло, и Саске повело от этого. Он как будто отвечал, давал ему пространство, призывал углубиться…       Он целовал Итачи так, как никогда не целовал никого — жестко, грубо, болезненно. Словно надеялся вдохнуть жизнь обратно в остывающее тело, словно верил, что если он будет достаточно настойчив — Итачи откроет глаза и вновь улыбнется ему.       Внутри поднялась волна темного, горячего, страстного ликования.       Саске с силой втянул нижнюю губу брата в рот, прикусил ее, раня обескровленную плоть. Он стремился оставить свой след, надеялся увидеть хоть такую реакцию. Но — ничего. На месте укуса даже не выступила кровь.       Мертвое тело не подчинялось законам живых.       Но, если Итачи не может ответить ему, Саске найдет этот ответ сам — в своей памяти — в тех чувствах, что брат пробуждал в нем с самого детства.       Он поцеловал его снова. Коротко, глубоко, жадно. Пальцы сжали затылок Итачи, притягивая его ближе, хотя ближе уже было некуда. Он смеялся — нервно, сбивчиво, срываясь на всхлипы, — и продолжал целовать.       Саске не чувствовал отвращения. Не чувствовал страха. Только голод. Только жадность. Только возбуждение от того, что наконец-то, спустя столько лет, он перестал бояться признаться себе в том, что всегда знал.       Итачи был его, как и он принадлежал Итачи.       И даже смерть не могла этого отменить.       Он проскользил губами по шее брата, глубоко вдохнул его исчезающий запах, уткнувшись носом в ямку между ключицами, прикусил хрупкую косточку. Опустился ниже, плашмя провел языком по коже, обвел пупок, нырнул в него самым кончиком, собирая собственное, уже начавшее подсыхать, горькое семя. Зубами подцепил край брюк.       Здесь Итачи пах чуть иначе. Чем-то терпким, плотным, кожистым. Как тогда, в лесу. Ревность уколола сердце Саске. Брат знал о его чувствах, брат любил его сам, но все равно отдался Шисуи. Саске сжал челюсти, чувствуя жгучую ярость в груди. Интересно, как далеко они зашли? Как много он позволил своему… Другу? Впрочем, это было больше не важно. Отныне, Итачи не достанется никому другому.       Он спешно стянул с тела брата штаны и белье, заметив на последнем небольшое сырое пятно. Саске улыбнулся. Ничего страшного. Это нормально. Как Итачи не испытывал брезгливости, когда Саске был маленьким, так и сейчас не будет он. Он отбросил одежду брата в сторону.       Как завороженный, Саске провел руками вдоль боков Итачи. От подмышек вниз, по узкой талии и крепким, мускулистым бедрам. Сжал пальцами его мышцы, провел подушечками больших по выступающим косточкам таза. Кожа брата была немного странной на ощупь — она как будто постепенно теряла текстуру, становясь восковой.       — Ты такой красивый…       Обмякший, холодный член Итачи лежал, чуть скосившись в бок. Саске взял его в руку, позволив себе насладиться бархатистой текстурой кожи, сжал, тихо застонав вместо брата, оттянул вниз крайнюю плоть, оголяя розовую головку. Сглотнул шумно и склонился, пробуя ее на вкус.       Соленая.       Саске обвел ее языком и втянул мягкий орган в рот. Внутри все сжалось от ужаса и восторга одновременно. Он сосал страстно, жалея в глубине души, что не может услышать, как реагирует на его действия брат. Он прикрыл глаза, воображая, как Итачи выгибается под ним. Нащупал его руку, безвольно лежащую на земле и положил ее на свою голову. Вспомнил, как тихо и мягко смеялся брат — наверное и стонал он также?       Сердце совершило кульбит. Собственный член, вновь полный крови и желания, дернулся нетерпеливо и Саске осознал, что если продолжит такими темпами, он кончит раньше, чем хотелось бы.       С сожалением он выпустил член брата изо рта, и тот липко шлепнул по животу Итачи.       — Тебе понравилось, братик? Ты бы хотел, чтобы я продолжал?       Фантазия нарисовала в застывшей на губах брата улыбке одобрение.       Он приподнял тяжелую ногу Итачи и нахмурился. Кожа под его коленями, на икрах и на ягодицах припухла и местами приобрела странный винный оттенок. Пурпурные разводы были похожи на мраморный узор. Саске надавил на покраснение и на теле брата остался отчетливый желтовато-серый след.       Он поджал губы.       Саске развел ноги брата в стороны. Сплюнул на ладонь густую и вязкую слюну и размазал ее по члену неаккуратно. Приставил его к мягкому анусу. И толкнулся бедрами вперед.       Расслабленный сфинктер впустил его без сопротивления. Это было даже немного обидно — Саске хотел почувствовать давление, ощутить, как влажные стенки сжимаются вокруг него, как хватают и втягивают его член.       Но так тоже было неплохо. Слабость тела Итачи позволяла ему двигаться быстро, несмотря на скудную смазку.       Внутри брат был горячим. Закрыв глаза, можно было представить, что он еще жив. Что стоны удовольствия Саске — это его стоны.       Он согнул тело брата в пояснице, устраиваясь удобнее, и начал набирать скорость, в рваном темпе толкаясь в податливое тело. Тяжелые ноги Итачи вяло раскинулись. Саске прижался грудью к его корпусу, завел его руку вверх — за голову — переплетая пальцы, прижался губами к его уху.       — Вот так… Тебе хорошо? — Бред и лихорадочный шепот сами срывались с языка.       Голова Итачи безвольно завалилась назад. Мутные глаза вновь распахнулись. Его тело сотрясалось от резких движений Саске внутри.       Парень закусил губу, предчувствуя скорую разрядку — точку невозврата, за которой не будет ничего, кроме пустоты и, возможно, облегчения. Он жарко дышал, оставляя на холодной коже брата влажный след, и ускорялся, теряя контроль над собой, вколачиваясь в его неподвижное тело с отчаянной, почти злой настойчивостью.       — Итачи… — Имя прозвучало как молитва. Как проклятие. Как единственное слово, которое имело значение в его жизни.       Саске зажмурился.       В темноте под веками он увидел брата — живого, улыбающегося, с мягким блеском в глазах. Того Итачи, который нес его на спине по лесной тропе. Того, который укутывал его в одеяло холодными ночами. Того, который целовал его в темноте, оставляя на губах вкус вишни и крови.       — Я люблю тебя. — Голос сорвался. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю…       Оргазм накатил мгновенно. Мышцы скрутило судорогой. Саске выгнулся, прижимаясь к холодной груди брата, и кончил — глубоко внутрь, туда, где теперь была только пустота. Собственное семя показалось обжигающе горячим. Он не слышал своего крика. Не чувствовал, как ногти впиваются в плечи Итачи, оставляя следы-полумесяцы на сереющей коже.       Время остановилось.       Ему было хорошо. Так хорошо, как не было никогда.       И так больно, что хотелось умереть.       Отдышавшись, Саске медленно отстранился. Дыхание все еще было прерывистым, мышцы дрожали, но сознание начинало проясняться — и это было хуже всего.       Он посмотрел вниз.       Его сперма грязной белесой струйкой вытекала из приоткрытого ануса брата, оставляя блестящий след на лилово-розовой коже и впитываясь в прибитую пыль на земле.       Желудок сжался.       Он сделал это. Он действительно это сделал…       Саске отвернулся, не в силах смотреть. Отвращение — к себе и только к себе — комом подкатило к горлу.       Цепляясь за остатки эйфории, он поцеловал Итачи в уголок губ — нежно, почти благоговейно. Словно этот поцелуй мог хоть что-то исправить.       И вздрогнул всем телом от ужаса.       Кожа брата была влажной, как от слез.       Невозможно.       Нет…       Саске провел по его щеке кончиком пальца. Растер каплю между подушечками.       Всего лишь конденсат от его собственного дыхания.       Губы задрожали. Разбитое сердце кровоточило. К горечи утраты примешались черное безумие и абсолютное отчаяние от содеянного.       Итачи не вернется. Чтобы он ни делал, каким бы бредовым фантазиям ни придавался. Никогда. И это его — Саске — вина. Не потому что он убил его, а потому что позволил себя обмануть. Он должен был быть с Итачи до конца, должен был верить ему и в него. Что бы тот ни сделал. Он должен был быть умнее, слушать внимательнее, смотреть глубже, а не лелеять свои травмы и обиды, не строить планы мести и не закрывать глаза на то, что брат всегда был на его стороне.       Итачи никогда не был одержимым силой фанатиком, в отличие от него самого. Он никогда не был предателем, в отличие от него. Не был жадным до адреналина убийцей, в отличие…       Произошедшее в ту ночь противоречило всему, что Саске знал об Итачи. У него наверняка был повод.       Повод убить всю их семью и уничтожить их клан.       И повод оставить его в живых.       Но Саске больше никогда не узнает правды.       Потому что единственной мечтой Итачи все эти годы была смерть от его руки. И даже от нее он — в любовной милости своей — отказался в последний миг. Но Саске легче от этого не стало.       Он обнял тело брата. Уткнулся лицом в его грудь, чувствуя, как мышцы Итачи медленно наполняются посмертной жесткостью. И, по-детски отчаянно, горько заплакал.