Карта бита

      Экипаж остановился у тротуара на Большой Морской, и кучер — кряжистый мужик с окладистой рыжей бородой — тяжело спрыгнул на мостовую, чтобы поправить упряжь. Лошадь всхрапнула, мотнула головой, звякнула сбруей. Из-за угла Английского проспекта на всё это смотрел Дмитрий Хлыстов. Он стоял, прислонившись плечом к облупленной стене доходного дома, и курил папиросу, которую стрельнул полчаса назад у знакомого полового из трактира на Гороховой. Папироса была дрянная, набитая пополам с трухой, дым драл горло, но Митя не жаловался. Жаловаться вообще было не в его характере. Он щурился от скупого октябрьского солнца, разглядывал лакированные бока экипажа, дорогую сбрую, вороную стать лошади, и в голове у него медленно, лениво, как сытая муха по стеклу, поползла мысль. Денег у Хлыстова не было. Вообще. В карманах — пара медяков, которые даже на приличный обед не наскрести. Вчерашний вечер он просидел в «Яме» на Сенной, пытался играть в штосс с какими-то приезжими купчиками, но карта не шла, а купчики оказались тертые. Пришлось уйти ни с чем, да ещё и выслушать вслед пару ласковых. Ночевал он у случайной барышни, имени которой толком не запомнил, а утром она его выставила, потому что самой жрать было нечего. И вот теперь он здесь, на холоде, с пустым брюхом и злостью, которая копилась в нём с каждой минутой этого поганого дня. Экипаж был — загляденье. Сразу видно, хозяин при деньгах. И не просто при деньгах, а при больших, таких, что и не снились Мите даже в самых смелых его фантазиях, когда он, бывало, напивался вусмерть и начинал рассуждать о том, как хорошо бы ограбить ювелирный магазин на Невском или сорвать банк в каком-нибудь карточном притоне. Нет, тут пахло не просто деньгами. Тут пахло породой. Тем самым, что выводило Хлыстова из себя больше всего — спокойной, уверенной в себе, наглой породой, которая не знает, что такое считать копейки и прятаться от околоточного в подворотне. Он докурил, бросил окурок на тротуар, растёр подошвой сапога. Сапоги, кстати, тоже были дрянь — левый просил каши, правый скрипел так, что за версту слышно. Митя поморщился, потянулся, хрустнул шеей. Надо было определенно что-то решать. Кучер всё возился с упряжью, что-то бормотал себе под нос, недовольно косился на лошадь. Окна экипажа были зашторены, и что творилось внутри — не разглядеть. Может, там сидит какой-нибудь старый хрыч, который уснул после сытного обеда в «Кюба». А может, и нет. Хлыстов отлепился от стены и неторопливо, вразвалочку, двинулся вдоль улицы, делая вид, что просто прогуливается. Шагал он лениво, но глаза его, цепкие, внимательные, шарили по сторонам, выхватывая детали. Экипаж был не просто дорогой — он был слишком дорогой для этих мест. Большая Морская, конечно, улица приличная, но не настолько, чтобы здесь разъезжали в каретах с гербами. А герб на дверце имелся — Митя разглядел его, когда поравнялся с экипажем. Какой-то вензель, завитушки, корона. Дворянин, значит. Князь или граф, хрен разберёшься в этих их побрякушках. Он остановился шагах в десяти, прикурил новую папиросу от спички, сложил ладони лодочкой, пряча огонёк от ветра. Дым попал в глаза, Митя зажмурился, выругался сквозь зубы: «Сука…». В этот момент штора на окне экипажа дрогнула, отодвинулась на пару вершков, и Хлыстов увидел того, кто сидел внутри. Это был молодой мужик, лет тридцати или около того, явно не больше. Бледное, холёное лицо, тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад. Одет с иголочки — воротничок белейший, галстук завязан так, что хоть сейчас на приём к государю. В петлице — какая-то орденская ленточка. Сидит прямо, не развалившись, как эти купчики из «Ямы», а ровно, с этой ихней дворянской осанкой, которой Митю с детства дразнили в приюте. Лицо у пассажира было спокойное, даже скучающее. Он смотрел куда-то мимо Хлыстова, сквозь него, как смотрят на уличную грязь — знают, что она есть, но не замечают. И тут Митя понял. Не придумал, не решил — именно понял, нутром, тем самым звериным чутьём, которое не раз спасало ему шкуру в тёмных переулках Лиговки. Этот человек — его шанс. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но чертов шанс. Он не знал ещё, как именно, что сделает, с какой стороны подберётся. Может, проследит, куда поедет экипаж, узнает, где живёт этот холёный барин. Может, познакомится случайно, подстроит встречу. А может, и проще — тёмный вечер, подворотня, удар по затылку, и карманы пустеют сами собой. Митя усмехнулся своим мыслям, выпустил струю дыма в сторону экипажа и отвернулся, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне. Штора на окне задвинулась обратно. Кучер закончил возиться с упряжью, крякнул, полез обратно на козлы. Лошадь переступила с ноги на ногу, звякнула сбруя. Экипаж тронулся, покатил по брусчатке, увозя пассажира прочь. Хлыстов проводил его взглядом, запоминая направление, и снова сплюнул на мостовую.       — Ничего, — пробормотал он себе под нос, засовывая руки в карманы пальто. — Никуда ты от меня не денешься, ваше сиятельство. Как миленький будешь ещё на коленках передо мной ползать… Ветер с залива нёс сырость и запах угольного дыма. Где-то вдалеке, на Адмиралтейской площади, били часы. Митя поёжился, поднял воротник старой куртяги и зашагал в сторону Сенной, обдумывая, где бы раздобыть хоть немного денег на вечер. Мысли о холёном пассажире экипажа не покидали его, ворочались в голове, как тяжёлые жернова, перемалывая пока ещё смутные намерения в нечто более определённое. Он не знал имени этого человека. Не знал, кто он, чем занимается, где живёт. Но он знал главное — у этого человека есть то, чего у Мити никогда не было и, скорее всего, никогда не будет, если он сам этого не возьмёт. А брать Хлыстов умел. И, что самое главное, очень даже любил.

***

      Прошло три дня. Три долгих, тягучих дня, за которые Хлыстов успел трижды проклясть всё на свете, дважды подраться в трактире и один раз едва не попасться в лапы околоточного, когда пытался стащить кошелёк у зазевавшегося приказчика. Мысль о холёном барине из экипажа не отпускала, жгла изнутри, как изжога после дрянной водки. Но Митя не был дураком. Точнее, дураком он был ровно настолько, насколько нужно, чтобы выживать в этом городе, но не настолько, чтобы лезть на рожон, когда можно обойтись без лишнего шума. Ломиться к такому человеку с кулаками? Глупо. Даже не глупо — самоубийственно. У таких людей охрана, лакеи, кучера, которые одним ударом кулака могут перешибить хребет. А даже если и удастся подкараулить где-нибудь в тёмном переулке — что дальше? Кошелёк? Часы? Пара бумажек, которые, может, и не пригодятся? Нет, Митя хотел большего. Он хотел подобраться ближе, втереться в доверие, стать своим. А для этого нужно было выглядеть соответственно. С этой мыслью он и отправился в «Яму» — трактир на Сенной, где собирался всякий сброд, но порой забредали и люди поприличнее. Купцы, проматывающие состояние. Мелкие чиновники, спускающие жалованье. Офицерики, проигрывающие последние рубли. Хлыстов знал это место как свои пять пальцев — здесь он и ел, и пил, и спал порой под столом, когда не было денег на ночлег. Здесь его знали, здесь ему были должны, здесь он чувствовал себя почти что дома. Вечер выдался удачный. За дальним столом, в углу, где свет от масляных ламп едва доставал до засаленных стен, сидел мужик. С первого взгляда — не поймёшь, кто такой. Одет прилично, но как-то небрежно, словно одевался впопыхах или уже несколько дней не снимал с себя сюртук. Сюртук, кстати, был добротный, тонкого сукна, тёмно-синий, с серебряными пуговицами. Жилетка шёлковая, но заляпанная чем-то бурым — то ли вином, то ли кровью. На пальце — перстень с камнем, который тускло поблёскивал в полумраке. Лицо у мужика было красное, опухшее, с мешками под глазами. Перед ним стоял штоф водки, уже наполовину пустой, и тарелка с солёными огурцами, к которым он почти не притрагивался. Митя скользнул взглядом по его фигуре, прикинул. Купец, или, может, мелкий помещик, приехавший в столицу проматывать выручку за урожай. Такие здесь бывали часто — приезжали с деньгами, пили неделю-другую, спускали всё до копейки, а потом исчезали так же внезапно, как появлялись. Считай, идеальная добыча. Хлыстов не стал спешить. Он заказал себе кружку пива — для виду, чтобы не сидеть за пустым столом, — и принялся наблюдать. Мужик пил методично, не закусывая, опрокидывая рюмку за рюмкой. Глаза его стекленели, движения становились всё более размашистыми и неуклюжими. Пару раз он пытался заговорить с половым, но тот лишь отмахивался — привык к таким гостям. Через час мужик уже клевал носом. Ещё через полчаса он попытался встать, покачнулся, едва не опрокинул стол и рухнул обратно на стул, уронив голову на скрещённые руки. Хлыстов допил пиво, вытер губы рукавом и неторопливо поднялся. Подошёл к столу, сел напротив, не спрашивая разрешения.       — Эй, любезный, — негромко окликнул он. — Живой? Мужик что-то промычал, не поднимая головы. От него разило перегаром так, что даже у привыкшего к подобному Мити защипало в носу.       — Слышь, — Митя постучал костяшками пальцев по столу. — Скучно одному пить. Давай, что ли, в картишки перекинемся? Для интереса. Мужик с трудом поднял голову, уставился на Хлыстова мутными, непонимающими глазами. Он был уже в том состоянии, когда человек соглашается на всё, что ему предлагают, лишь бы от него отстали или, наоборот, составили компанию.       — Картишки? — переспросил тот заплетающимся языком. — А… давай. У меня деньги есть. Много денег. Я… я купец второй гильдии, между прочим. Захаров моя фамилия. Слыхал?       — Как не слыхать, — соврал Митя, доставая из кармана потрёпанную колоду. — Слыхал, конечно! Кто ж про Захарова-то нынче не слыхивал? Игра началась и была довольно спокойной. Впрочем, Хлыстов играл честно ровно до того момента, пока не понял, что купец уже не в состоянии отличить туза от шестёрки. Тогда он начал мухлевать — аккуратно, незаметно, как делал это сотни раз до этого. Передёргивал карты, подменял их в рукаве, сдавал себе те, что нужно. Захаров проигрывал раз за разом, но, казалось, даже не замечал этого. Он лишь пил, матерился сквозь зубы, когда Митя забирал очередную ставку, и снова лез в карман за деньгами. Через два часа перед Хлыстовым лежала приличная пачка ассигнаций и серебра. Купец же сидел, уставившись в стол, и, кажется, пытался понять, куда делись все его деньги.       — Всё? — спросил Митя, сгребая выигрыш. — Может, ещё что поставишь? Захаров поднял на него взгляд, полный пьяной обиды и злости.       — Всё, — выдавил он. — Нету больше ничего.       — А это? — Митя кивнул на его перстень. — Или вот сюртук у тебя добрый. Гляди, мой-то совсем прохудился. Купец уставился на него, потом на свой сюртук, потом снова на Митю. В голове его, затуманенной водкой, шла какая-то борьба. С одной стороны, проигрывать одежду — последнее дело. С другой — азарт, разбуженный игрой, требовал продолжения.       — А на что играть-то будем? — спросил он наконец.       — На интерес, — ухмыльнулся Хлыстов. — Ты ставишь сюртук и перстень, я — вот это всё, — он кивнул на гору денег. — Если выиграешь — забираешь всё обратно. Идёт? Купец колебался ровно секунду, а потом всё ж махнул рукой:       — Идёт. Всё равно пропадать. Митя сдал карты. На этот раз он не стал мухлевать — просто чтобы пощекотать нервы и себе, и купцу. Но удача, как это часто бывает с пьяными, повернулась к Захарову спиной. Через пять минут купец сидел без сюртука, без жилетки, без перстня и даже без сапог, которые Митя выторговал в качестве дополнительной ставки.       — Ну, бывай, Захаров, — сказал Хлыстов, поднимаясь из-за стола и собирая добычу. — Не поминай лихом. Купец что-то промычал в ответ, уронил голову на стол и, кажется, тут же заснул. Митя усмехнулся, перекинул сюртук через руку и направился к выходу. В кармане у него теперь лежали деньги — не бог весть какие, но достаточно, чтобы привести себя в порядок. А главное — одежда. Добротная, приличная, в которой не стыдно показаться даже в барском доме. Уже на улице он остановился, разглядывая сюртук при свете уличного фонаря. Сукно и правда было отличное. Кое-где, правда, заляпанное, но это дело поправимое. Жилетку, конечно, придётся отстирать, но это уж точно проблемой не было. Сапоги купеческие оказались Мите чуть великоваты, но это тоже решаемо — подмотки, портянки, и будет сидеть как влитой. Он усмехнулся своим мыслям, зашагал в сторону ночлежки, которую присмотрел ещё вчера — дешёвую, но чистую, где можно было и переночевать, и привести себя в порядок. Завтра предстояло много дел. Нужно было подровнять бороду и усы — они родимые торчали сейчас во все стороны, делая его похожим на каторжника или босяка. Нужно было найти хорошего цирюльника, который не отхватит пол-лица тупым лезвием, а ещё почистить и подогнать одежду. Одним словом — нужно было умудриться стать другим человеком. Хлыстов не знал, получится ли у него. Но он знал одно — если и в этот раз не выгорит, он ничего не теряет. А если выгорит… Что ж, тогда этот холёный барин из экипажа ещё пожалеет, что вообще попался ему на глаза. Ночлежка встретила его запахом кислых щей, мокрой шерсти и дешёвого табака. Митя бросил несколько монет хозяину, поднялся в крошечную каморку под самой крышей, где помещались только узкая кровать и колченогий табурет, стянул с себя старую одежду, аккуратно разложил на табурете трофеи — сюртук, жилетку, сапоги, и немного постоял, разглядывая их в тусклом свете сальной свечи.       — Ничего, — пробормотал он сам себе. — Завтра поглядим, что из тебя можно сделать, Мить. Может, и выйдет толк. Он лёг на кровать, закинул руки за голову, уставившись в тёмный потолок. За окном шумел ветер, где-то внизу переругивались пьяные голоса, скрипела половица в коридоре. Митя закрыл глаза и представил лицо того барина из экипажа. Холёное, спокойное, с лёгкой тенью скуки в тёмных глазах.       — Посмотрим, ваше сиятельство, — прошептал он в темноту. — Посмотрим, как ты запоешь, когда познакомишься со мной поближе. Свеча догорела, зашипела и погасла, оставив каморку в полной темноте.